Моя боль, моё счастье

– Ах, Бини, Бини! – стонет Хёнджин, выпячивая задницу сильнее. Этот альфа знает, как свести омегу с ума, и Хёнджин готов хоть каждую ночь ему отдаваться.       Они с Чанбином наедине в спальне уже пару часов, альфа заставил омегу кончить три или четыре раза – Хёнджин уже перестал считать: ему просто хорошо и этого достаточно.       Чанбин наконец-то доводит себя до оргазма и бессильно наваливается на омегу, прикусывает его шею, а потом поднимается и уходит в угол комнаты, к шкафу. Хёнджин щурится с кровати, вытягивается на смятых простынях, без стыда разглядывает тело Чанбина. – Ты такой красавчик, – произносит он со смешком, зачёсывая пальцами слипшиеся пряди. – Смотри не влюбись в меня, – бросает Чанбин, вытаскивая из шкафа полотенце. – Пытаешься манипулировать мной? – В смысле?       Альфа наконец-то отворачивается от шкафа, смотрит на омегу, удивлённо приподняв брови. – Ммм… Обычно люди так говорят тем, кого хотят в себя влюбить. Говорят – и автоматически вкладывают в чужой мозг желание влюбиться. Ну или хотя бы воспринимать влюблённость как что-то разрешённое. – И что? – Да ничего, – хмыкает Хёнджин, плавно поднимаясь с кровати и подходя к Чанбину вплотную. – Смотри не влюбись.       Омега легко хлопает альфу пальцем по носу, приводя его в чувства – заставляя выдохнуть и переменить глубокий тревожный взгляд на более нейтральный. Выхватывает из рук Чанбина полотенце и направляется на выход из спальни. – А Джисону, значит, можно? – останавливает его голос альфы.       Хёнджин оборачивается в дверях, смотрит на Чанбина с лёгкой насмешкой: – Не забывай, какие у нас отношения. Ты сам на них согласился, я тебя не заставлял. «Секс ради секса» - помнишь? Или что-то изменилось?       Чанбин сжимает дверцу шкафа, сглатывает, удерживая зрительный контакт. Ему хочется наговорить столько всего, чтобы омега не думал о всякой ерунде, чтобы как-нибудь переубедить его. Но язык словно присыхает к нёбу, а застывшие внезапно мышцы не позволяют сделать даже шаг. – Лучше хорошенько обо всём поразмысли, пока не стало поздно, – спокойно проговаривает Хёнджин. Его как будто вообще не волнует вся эта ситуация. – Да я не!.. – пересилив оцепенение, наконец-то выкрикивает Чанбин. – Я знаю, – холодно и так же спокойно перебивает его омега. – Я в курсе. И с этими чувствами тебе нужно что-то сделать.       Он разворачивается одним мягким движением и удаляется в сторону ванной, оставляя в воздухе шлейф яркого после близости морского запаха – запаха тёплого летнего моря, о котором мечтает путник, плутающий по зимней бесстрастной тайге. Для которого это море – мираж, желанный оазис, который он никогда не достигнет.       Чанбин снова сглатывает и наконец-то расслабляет пальцы, до боли сжатые вокруг края дверцы. Навязчивые мысли и болезненное давление на грудную клетку снова возвращаются к альфе, мучая так же сильно, как почти каждый день последних нескольких лет.       Не нужно было в это ввязываться! Чанбин уже тысячу раз пожалел, что тогда согласился на предложение Хёнджина.       Альфа в беззвучной злобе швыряет на кровать подвернувшуюся под руку майку омеги и тут же, болезненно простонав, сгребает её в ладони и вжимается в неё носом. Этот чудесный запах моря ставит его на колени, но он альфе не принадлежит.       Чанбин тянется к письменному столу, выдвигает ящик и на ощупь находит глянцевый листок бумаги. Фотография ещё совсем юного Хёнджина карябает пальцы острыми углами – такая странная у Чанбина привычка вжимать уголки в подушечки пальцев, когда он очень сосредоточен.       Хёнджин был прекрасен даже не вполне хорошо сложенным подростком, и Чанбин ёжится, потому что неловкое юношеское признание на обратной стороне как будто взаправду щекочет ладони.       Он прогадал. Он ведь знал, что всё покатится в Тартарары, что он не сможет противостоять очарованию Хёнджина, но его подростковая самоуверенность взяла верх, заставив ввязаться в авантюру, от которой теперь ноет сердце.       «Доигрался», – Чанбин обхватывает голову ладонями, пытаясь сглотнуть распирающий горло комок, фотография, на которую альфа когда-то смотрел с надеждой на взаимность, падает к его ногам. Хёнджин улыбается с неё – счастливо, беспечно – так же беспечно, как ведёт себя всегда. – Ну, потрогай меня, – прошептал Хёнджин, заглядывая Чанбину в лицо. Он минуту назад без стеснения уселся на бёдра альфы и скрестил лодыжки у него за спиной – так, чтобы Чанбин при желании не смог вырваться. – Ты играешь с огнём, – тихо, отчётливо проговорил альфа, и его голос задребезжал с трудом сдерживаемым гневом. – Да прям, – беззаботно бросил Хёнджин, в извечной привычке щуря глаза. – Я всего лишь предлагаю тебе сделку, которая будет прежде всего приятной. – Я уже сказал, что против! – рыкнул Чанбин. – Ты мне предлагаешь трахаться без чувств, а я так не могу! Секс ради секса не имеет смысла! – Ладно тебе, Бинни, – насмешливо пробормотал омега, – я знаю, что ты утром и вечером дрочишь в душе, потому что у тебя недотрах. Так почему бы не претворить в жизнь всё, о чём ты думаешь, когда передёргиваешь? Никогда не поверю, что ты не представлял мои губы вокруг своего члена.       Чанбин нахмурился, смотря мимо Хёнджина, и недовольно засопел. – А чувства… – продолжил омега. – Мы с тобой не чужие люди. И в нашей ситуации как раз гораздо лучше, если чувств не будет, потому что мне отношения не нужны.       Альфа вскинул голову и посмотрел в упор. – Не нужны? – с ядом в голосе спросил он. – Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на Джисона?       Улыбка сразу стаяла с лица Хёнджина, в зрачках принялся разгораться огонёк недружелюбия. – А вот это тебя не касается, – процедил он. – Я тебе предлагаю быть моим партнёром по сексу, а не семейным психологом. И вообще, я тебя долго уламывать не буду: не согласишься ты – согласится Чан. – Не согласится. У него Сынмин. – Да какая, блять, разница?! Моим партнёром может стать кто угодно!       Альфа смерил Хёнджина долгим взглядом, изо всех сил пытаясь задавить обличающие мысли, зарождающиеся в голове. – Я знаю, о чём ты думаешь, – недобро сощурился омега. – Считаешь меня шлюхой, которая ляжет под любого. Но не думай, что ты знаешь меня. Ты вообще меня не знаешь.       Альфа вздохнул и отвёл взгляд. – Что если мы не станем стаей? Что будет с нами? – «Нас» нет, – пожал плечами омега. – Всё, что будет происходить, всего лишь поможет нам усмирить наших зверей, не больше. И если мы в итоге не войдём в одну стаю, мы легко всё прекратим. А если войдём… просто продолжим. – Ты так беспечно об этом говоришь, будто тебе всё равно. – А мне и так всё равно, – усмехнулся Хёнджин. – Я не жду никаких последствий от отношений, потому что… – ... в принципе больше ничего от них не ждёшь, – перебил его Чанбин, мрачно ухмыляясь. – Кто же так сильно ранил тебя, Хёнджин?       Тот внезапно стушевался, от былого дерзкого омеги не осталось ни следа. Теперь на коленях Чанбина сидел парень, который, сбросив внешнюю оболочку насмешливого презрения, оказался до ужаса напуганным омегой – замученным, слабеющим, болезненным. – Я ещё раз повторю, если непонятно, – тихим дрожащим голосом проговорил Хёнджин. Он пытался храбриться, но выходило это, мягко говоря, плохо. – Ты не имеешь права копаться в моём прошлом. Я пришёл к тебе с одним-единственным предложением, а ты возвёл себя в ранг моего психотерапевта. Зря я это, вообще, затеял, – махнул он рукой, смаргивая слёзы, и поднялся с колен альфы. – Считай, что этого разговора не было.       Чанбин пристально посмотрел на посеревшего в момент омегу, на его слабые безвольные движения, и сердце вдруг кольнуло внезапной догадкой: Хёнджин пришёл к нему, потому что ему самому нужны были такие отношения. Он не Чанбину их предлагал, а себе: без них он бы вообще не справился. И мысль о том, что за беспорядочными связями омега пытается скрыть какую-то мучительную боль, заставила альфу вскочить с кровати, догнать Хёнджина и остановить его, схватив за кисть. Чанбин просто не мог оставить омегу наедине со страхом, от которого он так отчаянно бежал. - Я согласен. Будем друзьями с привилегиями.       Хёнджин после этих слов будто начал легче дышать и распрямил ссутулившуюся спину, обернулся. – Только чур без поцелуев, договорились? Я не целуюсь с партнёрами по сексу.       И Чанбин, кивнув, окончательно для себя решил: лучше он будет спать без любви, чем оставит Хёнджина болеть истерзанной кем-то душой. Даже если спать придётся без поцелуев.       Чанбин смаргивает воспоминания, трёт глаза. Он действительно переоценил себя, когда пытался стать спасателем для своего друга. Решил поиграть в героя, думал, что выдержит, но вот чем всё это обернулось… Хёнджин за столько лет не исцелился от своей боли или просто не захотел увидеть в Чанбине кого-то серьёзнее партнёра по сексу? Этот вопрос слишком долго мучает альфу, но едва ли он когда-то найдёт на него ответ.       На ум снова невольно приходит их первый раз. Он был спонтанным, но неожиданно нежным, и, наверное, он и заложил в сердце Чанбина фундамент для сильных чувств.       В тот вечер Хёнджин пришёл в его спальню и сразу полез обниматься. Он ощупывал тело Чанбина, жался к нему страстным юным телом и стонал. И эти звуки стали самыми желанными – тем, ради чего Чанбин все последующие годы приходил к омеге, готовый исполнить любую его прихоть.       Желаний у Хёнджина, на удивление, было немного. Ему главное было понежнее, помедленнее, почувственнее, и хоть неуравновешенный ещё внутренний зверь Чанбина приказывал взять своё, альфа держался изо всех сил.       Хёнджин тогда умелыми движениями стянул с Чанбина спортивки и принялся сосать ему влажно, горячо, до невозможного узко обхватывая губами альфий член. – Ммх, Джинни! Мой Джинни! – стонал Чанбин, прихватывая пальцами его тёмные пряди. – Сильнее, сильнее!       Потом Хёнджин соскользнул с его члена, окунув альфу в марево вожделения, и, когда омега, раздевшись, опустился на Чанбина мокрой глубиной, весь мир словно пошёл трещинами и, рассыпавшись, превратился в мерцающие искры.       Хёнджин, видимо, правда долго прятался за личиной распущенного омеги, потому что двигался он умело и точно знал, как сделать альфе приятно. Тогда в этих безумных нежностях, жарком шёпоте и стонах Чанбин накалился до такой степени, что кончил за стыдные несколько минут.       Первый раз с Хёнджином повлиял на Чанбина сильнее, чем он предполагал. Уже на следующее утро он проснулся в странной тоске и всё принюхивался, надеясь снова почуять запах моря, который омега накануне в порыве страсти случайно выпустил. Чанбин и до этого знал, что феромоны Хёнджина отдают морским бризом, но в его мыслях аромат омеги и вполовину не был таким притягательным, как в реальности. В солоноватый запах живой лазури едва уловимыми волнами вплетался запах раскалённого на солнце песка, а ещё водорослей, нагретых камней и, почему-то, лаванды. И всё это так умело заставляло Чанбина терять голову, словно Хёнджин на самом деле был не человеком, а обольстительницей-сиреной.       И осознание, что чарующий запах волн, утонувших в голубизне неба, никогда не будет принадлежать Чанбину, что он никогда не сможет заявить на Хёнджина права и вручить ему права на себя в сердцевидной метке, слишком больно ударило по чувствительной романтичной душе альфы.       Он изо всех сил старался сделать вид, что всё в порядке, потому что не хотел, чтобы его настроение сказалось на работе, и некоторое время держался, продолжая видеться с Хёнджином. Но вездесущий альфа Минхо, который тренировался в одной группе с Чанбином, после одной из репетиций утянул его в укромный уголок и прижал к стене. – Что происходит? – спросил он, смотря на Чанбина из-под пушистых ресниц. – О чём ты, хён? Всё как обычно. С чего ты взял, что что-то не так? – Ты можешь пытаться обмануть меня, но из себя-то дурака не делай. Ты ж всеми силами пытаешься убедить себя в том, что ты в порядке. Но ты не в порядке. – Тебе-то какая разница?! – вспылил Чанбин, пытаясь вывернуться из клетки чужих рук. – Ты с каких пор лезешь в дела окружающих?! – Я не лезу, – спокойно пожал плечами Минхо, отступая на шаг. – Ты можешь не слушать меня и вернуться в зал, но сначала лучше бы тебе знать, что это ты позвал меня и попросил о помощи.       Чанбин, собиравшийся действительно уйти, на последних словах остановился и пристально посмотрел на Минхо. – Ты меня за дебила держишь? Я с тобой в принципе почти не разговариваю и о помощи уж точно бы не попросил. – Ладно, ты не просил. Твой альфа просил. – Как это понимать? – недоверчиво сощурился Чанбин, подойдя ближе. – Так и понимать, – пожал плечами Минхо, оперевшись о стену. – Когда мы делали связку, ты неосознанно впился в мою руку и выпустил феромоны. Правда, быстро их спрятал, но боль в них я успел считать.       Чанбин взъерошил волосы и опустился на пол. – Откуда ты столько всего знаешь? – спросил он, тяжело вздохнув. – Интересовался, было дело, – ответил Минхо, усевшись рядом. – Собирался поступать на врача. – Почему не поступил? – Тяга к танцам пересилила.       Они какое-то посидели в тишине, прислушиваясь к приглушённым крикам в тренировочном зале, а потом Чанбина словно прорвало. Он выложил всё как есть, не скрывая ничего и не стыдясь, словно неожиданно обрёл человека, с которым его связывало удивительное родство душ.       Минхо слушал молча, задумчиво выводя пальцем узоры на полу, и, когда Чанбин закончил, утянул его в крепкие объятия и продолжил сидеть так же тихо, только размеренно дышал ему в шею.       И от этого почти домашнего тепла Чанбина внезапно отпустило. Нет, не настолько, что он перестал думать о Хёнджине, но утраченная душевная сила снова наполнила изболевшееся сердце, потому что теперь Чанбин обрёл надёжное плечо.       Альфа неожиданно для самого себя с лёгкостью услышал в молчании Минхо логичное и удивительно правильное заключение: «Никто из нас не знает, что лучше, а что хуже, к чему приведёт определённый выбор, пока не достигнем момента жизни, на который этот выбор повлиял. Но мы можем прислушаться к своему сердцу и позволить ему выбирать. И самое главное, на каком бы ты варианте ни остановился, я поддержу тебя и останусь рядом».       И сейчас, сидя на кровати и вслушиваясь в звуки льющейся воды, Чанбин с горечью понимает, что в очередной раз ошибся. И эта ошибка стоила ему спокойствия, радости, сна, желания жить, потому что Хёнджин после душа всегда с беззаботностью уходил к себе, а Чанбин оставался в опустевшей спальне наедине с удушающим запахом летнего моря.       Надо было, надо было прекратить всё ещё тогда!       Чанбин, промаргиваясь, выдыхает, массирует грудную клетку, словно это поможет унять боль, поднимает с пола фотографию Хёнджина. У альфы в голове всё ещё свежи сотни воспоминаний, связанных с ним: их утра на кухне за чашкой кофе или травяного чая, безумно чарующий смех омеги, его улыбка, от которой во рту становится сладко, течка…       Чанбин вздрагивает, волосы на загривке начинают шевелиться, внутренний зверь, заворочавшись, недовольно скалится.       Тогда Чанбин отменно сплоховал. И пусть и Хёнджин, и Чонин давно его простили, альфе до сих пор стыдно за то, что он не сдержался.       Предпосылкой к ссоре послужила течка Хёнджина. В тот день Чанбин сто раз проклял себя за то, что взял на себя бόльшую часть аранжировок, потому что в перерыве между репетициями Чан подозвал к себе Чонина, единственного свободного альфу, и поручил ему заботу о предтечном омеге.       Чанбин до сих пор помнит, как ярость застлала его глаза и вырвалась наружу в предупреждающем рыке, как Чан, почуяв неладное, принялся успокаивать его альфу, и Чанбин подавил своего зверя, но ненадолго. Как только Чонин скрылся за дверью с омегой, на которого зверь Чанбина положил глаз, альфа потерял себя: слетел с дивана и кинулся к выходу – и только стальные объятия Минхо уберегли и его, и Чонина от ужасных последствий.       Минхо вместе с Чанбином на всю течку Хёнджина отселился в комнату отдыха в агентстве, и эти несколько дней немного залечили растерзанное нутро альфы.       Это было время объятий, разговоров шёпотом в сумраке спальни, долгих нежных поцелуев и иногда весьма откровенных прикосновений. Минхо своим чутким сердцем ощущал любые изменения в настроении альфы и очень хорошо понимал, насколько Чанбину при мысли о желанном омеге важен телесный контакт.       Чанбин тогда впервые в жизни услышал особенные слова, которые Минхо, краснея лицом, прошептал сидя обнажённым на его коленях: «Я с тобой буду во что бы то ни стало» – и Чанбин с той же удивительной лёгкостью уловил в этом искреннее «Я тебя люблю».       Прямого конфликта избежать так и не удалось. Течка-то у Хёнджина прошла, а вот зверь Чанбина не успокоился. Поэтому, как только альфа переступил порог дома и увидел Чонина, который вёл под руку ослабевшего Хёнджина, он подскочил к младшему и изо всех сил отпихнул его в сторону.       Чонин вскрикнул, и повернулся, и, увидев Чанбина, прижимающего к себе омегу, глухо зарычал. Их связь, созданная во время течки, ещё была крепкой, поэтому Чонин готов был выцарапать глаза каждому, кто приблизится к Хёнджину. – Ты что творишь?! – ощетинившись, сквозь зубы прорычал Чонин. – Хёнджин не твоя собственность, он никому не принадлежит! Ты не можешь просто так разрушать связь с тем, кто провёл его через течку! Тем более, что он ещё слаб. – Вот именно: он никому не принадлежит, поэтому не думай, что можешь заявлять на него права. – Не принадлежит, – кивнул Чонин. – Но тем не менее течку он провёл со мной, а не с тобой. Что-то ведь это значит?       Чонин скрестил руки на груди, насмешливо сощурив и без того узкие глаза, и Чанбин вообще пропал. Ему на миг показалось, что этот наглый альфа знает о всей его боли и намеренно давит на уязвимые места, наслаждаясь своей победой.       В следующее мгновение он уже был на полу и, подмяв под себя Чонина, пытался добраться до его шеи, чтобы добиться подчинения. Невольного, неосознанного, но тотального.       Вот только укусить он не успел. В сознание внезапно вонзился виток неощутимой им доселе энергии, которая прокатилась по его телу и прижала агрессивного зверя к земле. Чанбин замер и обернулся, ожидая увидеть Чана, выпустившего подавляющие феромоны, но в общежитии помимо них троих по прежнему не было никого.       Чанбин в ужасе уставился на дрожащего на диване Хёнджина, у которого глаза были на мокром месте, вернулся взглядом к Чонину и оторопел.       Младший альфа смотрел на него бесстрастным взглядом, но между тем в этом взгляде разгорался затаённый огонь. Чанбин не был сильнейшим в этой схватке, он проиграл уже тогда, когда недооценил противника. – Альфа, – произнёс Чонин, и сгустки доминантной энергии снова ударили по Чанбину. – Слушай меня. Мы не враги. Я не пытаюсь подчинить тебя ради чувства превосходства. Я защищаю омегу, которого доверили нам обоим. Усмири своего зверя, не дай ему поглотить себя. Руководствуйся разумом.       Чанбин слушал Чонина, который спокойным властным голосом говорил что-то ещё, и словно погружался в транс, который успокаивал распалённое нутро и прояснял сознание.       Точно! Они ведь не враги и не соперники! Они в первую очередь альфы одной стаи, и их главная задача – защищать вверенных им омег!       Чанбин тряхнул головой, с трудом сфокусировал на Чонине взгляд. – Последуй моей воли, альфа. Сейчас.       Чанбин втянул воздух и, запоздало почувствовав острую боль рядом с запаховой железой, наконец-то сообразил, что Чонин поставил ему временную метку. Укус жгло, он отдавался тяжестью в шее, но остальные части тела вдруг стали лёгкими и ослабели.       Чанбин рухнул в объятия Чонина, который сменил доминантные феромоны на успокаивающие, мягкие и жестом подозвал заплаканного Хёнджина. – Прости, Джинни, – вдруг очнувшись, зашептал Чанбин. – Прости!..       Он посмотрел на Чонина, и сердце сжалось сильнее: перед ним был не гневный альфа, а всё тот же добрый малыш Йени, который никому бы не причинил зла. – Прости, Чонинни, прости меня! – с чувством забормотал альфа, ощущая, как болезненно скручивает сердце сожаление вперемешку с виной.       Младший альфа коснулся губами виска Чанбина, чмокнул его в яркий след от укуса. А когда альфа продолжил бормотать бессвязные извинения, со всей нежностью прижался к его губам. – Не надо, альфа, всё хорошо. Всё хорошо.       Наверное, Хёнджин ещё тогда что-то заподозрил, потому что собственническое поведение Чанбина можно было трактовать только как зарождающиеся чувства. И пусть альфа сам долгое время пытался выстоять против них, в итоге он понял, что больше не в силах врать себе: он был влюблён, и чувства его были абсолютно искренними и чистыми. Чанбин осознал их не так давно и стал с трепетом беречь их в глубине сердца. Бережёт и сейчас, вот только теперь чувства ощущаются куда больнее.       Глупо, конечно, было надеться, что Хёнджин притрётся, привыкнет и понемногу впустит Чанбина в своё сердце. Хёнджин не мог и, наверное, никогда не сможет, потому что от его сердца ничего не осталось: кто-то со злорадной жестокостью уничтожил его, искрошив в порошок.       Чанбин шарит по подушкой, находит телефон и какое-то время с унылым лицом пролистывает уведомления. Рекламные рассылки, напоминания о съёмках, перепалка младших в чате… Он кликает на диалог с Минхо, перечитывает последние сообщения, которые альфа прислал ему пару недель назад. Минхо 13:32 Ты поел? Бин, приём Вылезай из комнаты Я приготовил рёбрышки Специально для тебя       Чанбин блокирует телефон и трёт переносицу. Сейчас нет смысла писать Минхо: он занят заботой о предтечном Феликсе, да и совестно без конца его дёргать. Значит, придётся самостоятельно разобраться во всём.       Альфа два раза щёлкает по экрану, побуждая его зажечься, рассматривает фотографию Хёнджина. И вздыхает, когда понимает, что глупо улыбается. Нет, он должен всё это прекратить, он обязан! Он справится, он сможет!..       Он не может. Вообще никак не может. Потому что Хёнджин приходит на следующий день и ведёт себя как ни в чём не бывало, а Чанбин только и может что смотреть на него с тихим обожанием. И украдкой втягивать мягкий запах игривого моря.       Чанбин знает, что ужасно глуп и привязан, что добивает себя, вручая орудие смерти тому, кем дорожит больше всего на свете, но не может, нет. И ладно, если попытаться хоть как-то себя оправдать… Его отвратительно упрямая натура жаждет убедить Хёнджина в том, что он неправильно трактовал слова и поведение Чанбина. А ещё альфе стыдно и страшно. Потому что, если он признает существование своих чувств, то хрупкое, что удалось выстроить с Хёнджином, окончательно рухнет.       Может, нет ничего плохого в том, чтобы ещё раз насладиться теплом желанного омеги?.. – Ты сегодня такой настойчивый, – улыбается Хёнджин, пошире раздвигая ноги. – Мне нравится.       Чанбин поднимает взгляд, не переставая слизывать подтёки смазки, с упоением разглядывая приоткрытые в стоне губы, закатившиеся глаза, разметавшиеся по подушкам светлые волосы. – Хочу сильнее! – хнычет омега и икрой вдавливает лицо Чанбина в промежность.       Альфа согласно гудит, играя вибрацией с чувствительностью Хёнджина, лижет жадно, вдавливает язык внутрь, словно пытаясь полностью проглотить омегу. – Мх-ах! – вскрикивает Хёнджин, когда Чанбин разводит пальцами нутро, протискиваясь между ними жарким языком.       Сегодня альфа Чанбина и правда не в себе. Он щекочет дёсна, всеми силами пытается убедить Чанбина исследовать тело омеги и найти лучше место для метки, гудит внутри страстным зверем, которому дали распробовать светловолосое стонущее совершенство. – Сейчас, сейчас, – бормочет Чанбин, отрываясь от дрожащего входа. – Сейчас, Джинни, потерпи.       Он вскакивает с колен, подтягивается на кровать, сразу всем телом придавливает омегу к матрасу. Тело горит, живот почти до боли бьёт мелкими судорогами. Как же он всё время его хотел, о великие предки, как же он его хотел! Ну как возможно отпустить человека, от которого так трепещет сердце?       Чанбин толкается в глубину, со всхлипом выдыхая Хёнджину в шею, бьётся внутрь со всей силы, впитывая в себя ломкие стоны любимого омеги. – Мне так хорошо, мне так с тобой хорошо! – признаётся Хёнджин, мутным взглядом блуждая по лицу Чанбина.       Тот ускоряется, сбивчиво дышит, уперевшись лбом в лоб омеги. И мир внезапно сужается до глаз Хёнджина, до страсти, окутавшей его зрачки, до удивительно яркого запаха моря. Их лица так близко, их губы, наверное, в паре сантиметров – всего ничего – и Чанбин, внезапно склонившись ближе, целует омегу так жадно, будто хочет без слов поведать ему, настолько сильно его сердце всё это время тосковало.       Хёнджин стонет, опутывая поясницу Чанбина икрами, шепчет какие-то изломанные слова, гнётся в руках альфы, отвечая на поцелуй. Он врывается между губ Чанбина языком, лижет с такой страстью, какой альфа от него ещё ни разу не получал, и у Чанбина перехватывает дыхание, когда он отстраняется от влажных губ и смотрит снизу вверх.       Хёнджин на белых простынях, он истаивает под Чанбином податливым воском, у него волосы в свете солнца похожи на жидкое золото, а глаза – на терпкий гречишный мёд, этот омега по своей природе совершенен, но он... он Чанбину не принадлежит. Он не его. Не. Его.       Чанбин смотрит и смотрит на Хёнджина, метаясь между его глазами, и видит в них столько вопросов, потому что омега понять не может, почему Чанбин внезапно остановился. Почему он затих. Почему он… плачет. – Бин? – зовёт Хёнджин. – Бин!       Он протягивает ладонь, поглаживая альфу по щеке, и тот наконец-то отмирает. – Прости, – Чанбин быстрыми движениями стирает слёзы, но они продолжают скатываться к подбородку и капать Хёнджину на грудь. – Прости!.. Я больше не могу, я больше не смогу, прости! – он утыкается в ладонь, сдавленно всхлипывает, морщась. – Прости, Хёнджин!..       Он поднимается с кровати, под взглядом оторопевшего омеги быстро натягивает одежду, направляется к выходу, но потом возвращается к кровати, вспомнив, что забыл телефон. Омега ловит его за запястье, останавливая: – Чанбин, что случилось? Что происходит? Давай поговорим!       Чанбин глотает слёзы, но спазмы душат его, вырываясь наружу горестными хрипами. – Нам больше не о чем говорить. «Нас» нет, – мотает он головой. – Не надо было всё это начинать.       Альфа отцепляет пальцы Хёнджина от своей руки и, так и не взглянув в его сторону, покидает спальню. Боль вонзает в грудь холодные стальные спицы и мучительно медленно проворачивает их. У Чанбина больше нет сил изувечивать свою душу. Он достиг предела.

💔

      Хёнджин никогда не заботился о чувствах партнёров, с которыми его связывал только секс. Он всегда был с ними предельно честным: договаривался обо всём на берегу и сразу бросал тех, кто пытался вовлечь его в отношения.       Он ни с кем не собирался встречаться. Однажды Хёнджин раз и навсегда понял, что встречи без обязательств – лучшее решение, потому что никто не сможет вонзить нож в его спину.       Многие партнёры, почему-то, ловили чувства, когда омега спал с ними, но Хёнджин никого не выделял из толпы. «Секс ради секса, помнишь?» - такими всегда были его слова перед расставанием.       Чанбин тоже попал в его сети. Если бы омега мог как-то повлиять на его чувства, он бы помог, потому что Чанбин действительно был хорошим альфой, к тому же, членом его стаи, и Хёнджину с каждым философским разговором по ночам всё меньше хотелось впутывать Чанбина в то, что в итоге принесёт ему боль.       Хёнджин его предупреждал, напоминал о сути их сделки, но почему-то продолжал внутренне вздрагивать, когда ловил на себе долгие взгляды Чанбина. Было что-то удивительно сильное в характере альфы – что-то, что помогало ему держаться, не оступаться и не отступать.       Чанбин разве что один раз ошибся, когда спросил о Джисоне, и Хёнджин на автомате ощетинился и начал стервозным тоном читать ему лекцию. И так же на автомате бросил фразу, которой всегда давал понять, что всё кончено.       Чанбин и вправду был другим. Если бы Хёнджин хоть немного прислушался к себе, если бы он позволил себе прислушаться к тому, что выстукивало его сердце, он бы сразу понял, почему его так влечёт к добродушному весёлому альфе.       И только стоя в душе, излив на Чанбина едкую тираду, он понял, в чём было дело. Чанбин на самом деле не было весёлым. Он мог шутить, смеяться, но нутро его молчало, как безмолвствует замёрзшая земля после только стаявшего снега.       И правда была в том, что Хёнджин пришёл к Чанбину вовсе не ради секса. Просто его омега сумел разглядеть в нём родственную душу такого же исстрадавшегося человека.       Поэтому, изменяя своим принципам, он пришёл на следующий день, и Чанбин, устроившийся на коленях между его ног, взбудоражил в сердце омеги утраченное давно тепло. И хриплые стоны альфы отразились от души Хёнджина ласковым светом.       Наверное, это всё-таки он первым поцеловал Чанбина. Может, потому что не в силах был сдержаться, когда его губы оказались так близко, а может, доверие, завладевшее омежьим сердцем, заставило чувствовать слишком много.       Поэтому особенно больно по нему ударили слёзы Чанбина и его слова. «Я больше не смогу. Не надо было всё это начинать» - почему?! Хёнджин же со всей страстью отдавался ему в тот раз, гладил Чанбина как никогда нежно, позволял брать себя жёстко и дал себя поцеловать! Это ли не было знаком, что омега доверяет альфе и готов впустить его в свою жизнь?..       Видимо, нет. Наверное, Хёнджин ошибся и нужно было сделать что-то ещё, сказать что-то ещё, не выпускать Чанбина из спальни, пока они не поговорят, потому что с того дня альфа не обращал на Хёнджина внимания – будто омеги вовсе не существовало. – Да я что-то давненько ни к кому из альф не приходил, – бросает Хёнджин, когда они с омегами собираются в спальне пошептаться. – Почему-у-у? – сразу оживляется Джисон: ему всегда хочется знать чужие тайны.       «А почему?» - на секунду задумывается Хёнджин. – Да мне и вас хватает, – отвечает со всей возможной беззаботностью. – Я, на самом деле, больше по нежностям и маленьким членам, а у альф обычно всего этого нет. Я не говорю, что наши альфы – звери, но временами они не выдерживают и срываются.       «Чанбин был самым нежным», - мелькает в голове Хёнджина, и он торопится сосредоточиться на разговоре, чтобы сердце перестало так сильно ныть. – Он мой, я буду с ним в течку! – А я тебя не спрашивал! – Вот и я тебя спрашивать не буду!       Хёнджин вздрагивает от криков и, движимый чутьём своего зверя, опрокидывает Сынмина на пол, удерживая в одном положении.       «Нет, пожалуйста, только не сейчас, только не сейчас! Пусть он не придёт!» – молит омега, слыша хлопок двери, но запах древесной коры забивается в ноздри и мучит до отчаяния.       Хёнджин объяснят всё Чану, удивляясь, что, витая в мыслях, понял ситуацию правильно, и всё это время не может оторвать взгляда от Чанбина, замершего в проходе. Великие предки, как же сильно он исхудал!       Джисон поспешно уводит Феликса прочь, Чонин относит Сынмина на кровать и устраивается рядом, и Хёнджин, поглядывая на Чанбина, с гулко бьющимся сердцем понимает, что это его последний шанс. – А я пока поживу у Чанбина, – заявляет он, взяв альфу под руку. – Не хочу мешать Сынмину.       Хёнджин тянет за собой альфу, который упирается, обернувшись к Чану, и, когда они наконец-то выходят в коридор, омега почти физически ощущает на себе взгляд. Он входит в спальню Чанбина, усаживает его на кровать, устраивается рядом. Молчание, кажется, можно потрогать рукой и словить ожог – настолько оно кажется материальным, напряжённым, опасным. – Зачем ты играешь со мной? – наконец глухо спрашивает Чанбин.       Хёнджин скашивает на него глаза, боясь пошевелиться, отвечает. – Я не играю. - Тогда что ты делаешь? Не надоело ещё мучить меня?       Омега вздыхает, нашаривает подушку и обнимает её. Он наконец-то готов обо всём рассказать, и так, наверное, будет немного легче. – Всё случилось, когда я был в средней школе, – начинает он тихо, стискивая пальцами наволочку. – На класс старше меня учился парень, которому все пророчили безупречное будущее, и были правы: он учился на «отлично», участвовал во внеурочных мероприятиях, всем помогал, был вежливым и невероятно красивым. За ним бегала вся школа, и я не оказался исключением. Я бредил им, писал ему стихи, готов был на всё, лишь бы заполучить его внимание. И заполучил! Он неожиданно для всех стал за мной ухаживать, водил в рестораны, катал по городу на дорогой машине, осыпал меня подарками и комплиментами. Я верил ему, потому что за ним закрепилась репутация хорошего человека, и уже строил планы на совместную жизнь, но потом...       Голос Хёнджина дрогнет, и омега тяжело вздыхает. – Он втёрся ко мне в доверие, а потом, как во всех дурацких дорамах, прилюдно бросил меня, обсмеяв. Только это была не дорама, а моя жизнь, которая с того момента покатилась по наклонной. Я шлялся по барам, знакомился с альфами, омегами, бетами – мне было всё равно, с кем спать – и изо всех сил старался заглушить боль. Боль со временем прошла, а доверие навсегда пошатнулось, поэтому когда я понял, что начинаю влюбляться в Джисона, меня как холодной водой окатило, – Хёнджин закрывает глаза, покачиваясь взад-вперёд. – Я хотел бы быть с ним, потому что он действительно хороший человек, но довериться кому-то было настолько сложно, что мне только и оставалось что бросаться в него желчными шутками. Я такой слабак!..       Омега медленно разлепляет веки, поворачивает голову к Чанбину. Тот не сводит с него глаз, и в его взгляде читается сожаление – и ни намёка на обиду или злость. Именно поэтому Хёнджин смог полюбить этого альфу: он простой, он никого из себя не строит. – А ты… Ты стал для меня отдушиной: с тобой я забывал о прошлом и радовался настоящему – и ты представить себе не можешь, сколько ночей я думал о тебе. Я понял, что по-настоящему влюблён, когда мы перестали видеться. Быть для тебя пустым местом оказалось невыносимым: я хотел быть с тобой, хотел этого больше всего на свете. И самое главное, что я смог тебе доверять. Я знал, что ты не осудишь, не отвернёшься, не предашь, и жизнь стала пустой без твоих шуток, без разговоров по ночам, без… Без тебя.       Хёнджин поднимает взгляд, смотрит на альфу в упор, ожидая хоть какой-то реакции, боясь этой реакции, но слёзы, застывшие в глазах Чанбина, говорят сами за себя. – Прости, – шепчет он, всхлипывая. – Прости, что не знал, как тебя защитить.       Альфа вырывает из рук омеги подушку и, встав перед ним на колени, принимается целовать его ступни, голени, острые коленные чашечки. И, добравшись до бёдер, укладывается на них головой, обхватив Хёнджина за талию руками. – Я тоже виноват, – мотает головой омега, прижимаясь губами к загривку Чанбина, – ты тоже меня прости. – Не надо, – шепчет Чанбин, целуя его руки. – Я никогда не злился и не обижался на тебя. Мне было больно, но я жил мыслью, что однажды ты станешь моим. – Я стану, обещаю, – так же тихо отвечает Хёнджин, и глаза подёргиваются дымкой счастливых слёз, когда Чанбин приподнимает его футболку и начинает исцеловывать его живот.       Хёнджин долго не может перестать плакать, утопая в нежности, которой осыпает его Чанбин, а потом ничего не может поделать с улыбкой, расцветающей на губах.       Время испытывать боль от прошлого и настоящего безвозвратно ушло.       Наконец-то настало их время.