От винта, братцы!!

      Полуденное солнце Рохамы било в макушку, превращая тень от гигантского дирижабля в вожделенное убежище. Здесь, на ящиках из-под авиационных запчастей, четверо пилотов устроили свой обед. Воздух над раскалённым песком дрожал, пахло горячим металлом, маслом и пылью.       Петер сидел, откинувшись спиной на одно из шасси. Солнечный зайчик, отразившийся от полированного стекла иллюминатора, слепил его. Он снял очки, методично протёр платком запотевшие стёкла и снова водворил на переносицу. Без них мир терял чёткие грани, превращаясь в угрожающее марево. С очками всё вставало на свои места — как в тактике. — Итак, диспетчерская, — его голос, низкий и ровный, разрезал ленивое молчание. — Отчёт пожарных гласит: «Возгорание электропроводки». Слишком удобно.       Алекс, развалившись на ящике победнее, ловко ловил ртом кусок консервированного персика. Сок стекал по подбородку, но он лишь беспечно вытер рукавом поношенной лётной куртки. — А что, Пётр, ты ждал письмо с признанием «Поджог силами воздушных пиратов»? — он усмехнулся. — Проводка в этой дыре лет двадцать не менялась. Чудо, что башня вообще держалась. — Чудо, — без эмоции повторил Петер, глядя куда-то поверх очков, в сторону почерневшего каркаса контрольной вышки на краю аэродрома. — Но странное совпадение. Мы доставляем пассажирку, на следующий день ломается двигатель. Ночью — пожар в единственном месте, откуда координируют все вылеты в округе. И кто-то летал. — Тебе только теории заговора подавай.       Последнюю фразу он бросил как отстрелянную гильзу. Иван, до этого молча ковырявший вилкой в тарелке, встрепенулся. — Я тебе говорил, Алекс! Я слышал! Не просто один мотор — несколько. Низко, со стороны глухой пустыни. Я выскочил, но… темнота хоть глаз выколи. Только тени на фоне звёзд. Механики говорят, это драг-рейсеры, шакалы, шныряют у границ, пока все спят. — Драги, — флегматично протянул Валентин, не отрывая взгляда от крошечного кактуса в консервной банке, который он откопал утром. — На «Джунках» или «Роббах». Выключили фары, шли на ощупь. Их не засечь, если диспетчерская не ведёт активное сканирование. А она… горела.       Он сказал это так, будто констатировал факт смены времени года. Его тихий голос всегда звучал обманчиво безучастно. Алекс перестал улыбаться. — Слушайте, а ведь логично. Поджечь пост — ослепить поле. Пока все бегают с вёдрами, можно шнырнуть куда надо. Вопрос: куда? И зачем? — Вопросов много, — Петер поднялся, отряхивая пыль с брюк. Его движению помешала тень, упавшая на их импровизированный стол. Все подняли головы.       Василий Степанович стоял, скрестив руки на груди. Его лицо, обветренное годами полётов, было серьёзно. Рядом с ним — молодой, но смертельно уставший на вид офицер службы безопасности аэродрома в запылённой форме. — Диспут философский окончите, орлы, — капитан кивнул в сторону гостя. — Лейтенант здесь. Его начальство решило, что пожар — дело случая. А ему… не по душе некоторые детали, которые не вошли в официальный рапорт. Хочет поговорить с теми, кто в ту ночь не спал и уши на макушке держал. Пойдёмте, освежим память.       Он обвёл взглядом своих пилотов. Взгляд Петера через линзы очков стал острее. Алекс медленно, со стоном, поднялся с ящика, но в глазах его зажёгся знакомый азартный огонёк. Иван уже вскочил, выпрямившись по струнке. Лишь Валентин аккуратно поставил свой кактус в тень и беззвучно последовал за остальными.       Шеренгой, возглавляемой Василием Степановичем, они пересекли летную полосу. Воздух, еще утром пахнувший пылью и маслом, теперь был пропахан едкой гарью. У здания диспетчерской, вернее, у того, что от него осталось, царило нестроение. Пожарные сматывали обугленные рукава, а несколько человек в потрепанных униформах местной дружины бесцельно сновали среди обломков. На их фоне выделялся упитанный мужчина в мятой, но некогда дорогой тужурке — мэр Рохамы. Он оживленно беседовал с начальником пожарных, делая широкие, успокаивающие жесты. Увидев приближающихся летчиков и капитана, его лицо расплылось в деловой улыбке. — А, капитан Василий Степанович! — он поспешил навстречу, протягивая руку. — Не тревожьтесь, всё под контролем. Печальная случайность, убытки, конечно, но никто не пострадал! Ваш дирижабль можете ремонтировать спокойно.       Василий Степанович молча пожал протянутую руку, но его глаза, острые, как у старого коршуна, уже скользили по почерневшим стенам, выбитым окнам, задержались на странно оплавленном участке крыши. Петер, не говоря ни слова, отошел в сторону, его взгляд за стеклами очков методично сканировал периметр, выискивая несоответствия. — Случайность, говорите? — спросил капитан, и в его голосе прозвучала не вопрос, а утверждение. — Ну конечно! Старая проводка, сухой климат… — мэр махнул рукой.       В этот момент Алекс, лениво обходивший здание с другого фланга, вдруг присел на корточки у груды обгорелых досок. Его беспечное выражение лица сменилось сосредоточенной усмешкой. — Эй, Петер! — крикнул он, не оборачиваясь. — Подойди-ка, полюбуйся. Нашла коса на камень… Или, точнее, пуля на проводку.       Все, кроме суетящихся дружинников, обернулись. Петер быстрыми шагами подошел к Алексу. Тот пинком отодвинул обугленную балку, обнажив кучку стреляных гильз, полузасыпанных пеплом. Они блестели на солнце тусклым, медным блеском. Петер поднял одну, покрутил в пальцах. — 12.7-мм, — отчеканил он. — Авиационный крупнокалиберный. Явно не из пожарного шланга.       Тишина повисла густая, как дым. Мэр побледнел. Василий Степанович медленно повернулся к нему, и его спокойный голос прозвучал громче любого крика: — Так. «Случайность» отложим. Объясните, что здесь произошло на самом деле. И почему о гильзах в рапорте нет ни слова.       Под взглядом капитана напускная бодрость мэра испарилась. Его плечи сгорбились. — Они… они прилетают иногда по ночам, — начал он, понизив голос почти до шепота. — Быстрые, тихие. Не пираты даже… наемники, что ли. Грабят склады на окраинах, пугают народ. Дружина… — он с горькой усмешкой кивнул на своих «воинов», — Стреляет в воздух. Иногда даже будто попадают. Но они уходят. Всегда уходят безнаказанно. А наутро мы находим… такое. — Он мотнул головой в сторону гильз. — Но говорить об этом вслух… плохо для репутации города. Предприниматели, торговцы, пугаются, караваны идут в обход. — «Упорное сопротивление» дружины, — вдруг звонко и ядовито прозвучал голос Алекса.       Он уже встал, отряхивая ладони о брюки, и его глаза весело сверкали. — Это когда стреляешь в темноту, чтобы громче было, да? А они, небось, даже не снижались. Как на учениях пострелять.       Иван, стоявший рядом, сжал кулаки. Его лицо горело негодованием — и стыдом за этих мнимых защитников. Валентин же тихо наблюдал за лицами дружинников, отмечая, как те отводят глаза.       Василий Степанович выдохнул струю плотного дыма из своей трубки, глядя на почерневший остов вышки. — Значит, дело не в случайности, а в систематическом беспределе, — резюмировал он. — И пожар, чтобы замести следы последнего визита или ослепить вас перед следующим. Вы нам головную боль устроили, господин мэр. Мои мальчики не любят, когда над ними летают безнаказанно. Особенно те, кто прячется за ночь и поджоги.       Он посмотрел на своих пилотов. Взгляд Петера был ледяным и уже вычисляющим. Алекс похабно ухмылялся, мысленно уже представляя себе гонку за призраками. Иван горел желанием действия. Даже Валентин перестал смотреть на свой кактус — его тихий, внимательный взгляд был теперь прикован к небу на горизонте. Проблема из абстрактной и официальной вдруг стала очень личной и острой. Кто-то осмелился нарушать их временное небо. И это требовало ответа.       Споры с капитаном дружины и его ершистым заместителем, Токиваги, зашли в тупик. Мужчины в поношенной форме топтались на месте, мямля о «внезапности нападения» и «превосходстве противника в темноте». — Внезапность? — Алекс скрестил руки на груди, язвительная усмешка не сходила с его лица. — У вас, простите, одна работа — смотреть в небо. Или вы там тоже «врасплох застали» звезды? А то я слышал, вас и девчонка с «Оуни» может врасплох застать. Как её… Чика, кажется? Или это после хука ногой от ее подруги вы так настороженно к небу относитесь?       Токиваги побагровел, сжал кулаки, но слова застряли у него в горле. Петер молча наблюдал, и его холодный, аналитический взгляд из-под стекол очков был красноречивее любой насмешки. Он уже мысленно отмел этих людей как боевую единицу. Их ценность свелась к нулю.       В этот момент над аэродромом проползла медленная, тяжелая тень. Все невольно подняли головы. Над Рохамой, перекрывая солнце, завис новый дирижабль. Изящный, ухоженный, с четкими линиями — «Оуни». На его фоне «Небесный Тихоход» казался грубоватым, но надежным рабочим волком.       Суета на земле замерла на мгновение, а затем возобновилась с новой силой. Спустился трап, и на песок Рохамы ступила эскадрилья Котобуки. Девушки, с целеустремленными, серьезными лицами. Их лидер, серьезная и сосредоточенная, уже направлялась к группе у руин диспетчерской, по взгляду мгновенно оценив обстановку.       Чика, шедшая впереди, одним взглядом окинула картину. Её губы тронула та же знакомая, чуть высокомерная усмешка, что была у Алекса утром. — Ну что, Токиваги-сан, — громко, нарочито вежливо обратилась она к заместителю капитана дружины, который тут же засуетился, — Как успехи вашего «непреклонного сопротивления»?       Токиваги, мужчина средних лет с уставшим, но гордым лицом, покраснел. Он выпрямился, пытаясь вернуть себе авторитет перед двумя эскадрильями. — Ситуация была крайне напряжённой! Мы организовали круговую оборону и… — И выпустили в воздух весь боезапас, пока те, кто летал, спокойно делали своё дело, — парировал Алекс, лениво прислонившись к уцелевшей стене. Он поймал взгляд Чики, и между ними пробежала искра взаимопонимания двух циников. — Видели мы вашу «оборону». Впечатляет, особенно ночью, когда ни черта не видно.       Пока Чика и Алекс дуэтом разбирали беспомощные оправдания Токиваги, остальные девушки знакомились с парнями. Рэона, спокойная и наблюдательная, с интересом изучала обгоревшие конструкции, но её внимание привлёк Петер. Он стоял чуть в стороне, снова протирая очки платком, его лицо было сосредоточенным и холодным. — Вы… лидер их эскадрильи? — вежливо спросила Рэона, подойдя.       Петер взглянул на неё, быстро оценив. Кивнул, надевая очки. —Пётр. «Небесные Тихоходы». Вы хорошо время выбрали для визита. Можете оценить местный колорит. — Мы заметили дым ещё с воздуха, — ответила Рэона, следуя его взгляду к гильзам. — Это уже системно? — Похоже на то, но местные предпочитают делать вид, что всё под контролем… Но некоторые       Тем временем Токиваги, под перекрестным огнём сарказма Алекса и холодной иронии Чики, окончательно терял почву под ногами. — Эй, это же тот самый тип, который ногой получил от Кириэ! — шепнула Эмма Заре, заместителю Рэоны.       Алекс покачал головой: — И вы называете себя дружинниками Рохамы? Без обид, но как-то не очень верится, учитывая тот факт, что так легко позволили каким-то негодяям себя втоптать в грязь. — Да как вы вообще так смеете разговаривать со старшими! — взорвался тот. — Конечно, особенно с тем кто лезет к раненой девчонке, — неожиданно жёстко вступила в разговор Чика, и её голос потерял насмешливый оттенок. — Или вы забыли, что произошло три дня назад?       Алекс фыркнул, будто только этого и ждал. — А, да! Прекрасный момент! Господин Токиваги тогда так рьяно пытался «обеспечить порядок», что чуть не затеял драку с дамой на костылях. Пока её напарница, — он кивнул в сторону Кириэ, стоявшей рядом с Зарой, — Не напомнила ему о манерах лёгким… напоминанием в челюсть. Я тогда подумал: какой боевой дух! Вот только направлен он почему-то всегда не туда.       Токиваги побледнел. Этот инцидент, когда его порыв «урезонить» шумную гостью с «Оуни» закончился мгновенным и унизительным парированием со стороны её подруг, был его личным позором. И теперь об этом знали все. — Я просто поддавался, потому ты была в бинтах. Если бы захотел, ни за что бы не проиграл. Это… это было недоразумение! — ответил он. — Как и сегодняшний пожар? Как и все прошлые налёты? — Василий Степанович, молча наблюдавший до этого, сделал шаг вперёд. Его низкий, властный голос заставил всех замолчать. — Вижу, ситуация ясна всем. Ваши «недоразумения» начинают угрожать не только вашему городу, но и нашим кораблям. Пора заканчивать фарс.       Валентин отошел на окраину толпы. Его не интересовали взаимные обвинения и оправдания. Его беспокойство, тихое и настойчивое, как компасная стрелка, тянуло взгляд к горизонту, к слепящей лазури неба над пустыней. Он приложил ладонь козырьком к глазам, щурясь. — Иван, — его голос был тихим, но в нем прозвучала стальная струна, заставившая молодого пилота мгновенно обернуться. — Смотри.       Иван вскинул голову, заслонился рукой. Сначала ничего, только марево и блики. Потом… крошечные, почти невидимые точки. Не птицы. Слишком правильный, слишком жесткий строй. — Пять… — прошептал Иван, кровь отхлынула от его лица, уступив место сосредоточенной бледности.       Он больше не был вспыльчивым юнцом. В его глазах вспыхнул холодный, профессиональный расчет. — Четыре истребителя. Один… похож на пикировщик. Держат курс прямо на город.       Все люди обернулись на приближающиеся самолёты. — Что за чёрт… — пробормотал Алекс, .       Незнакомцы сделали широкий, парадный круг над городом. И тогда сквозь привычный вой пустынного ветра и суету на земле донеслось нечто невообразимое. Не рёв моторов на полном газу, а… музыка. Торжественная, маршевая, с массивными оркестровыми пассажами и синтезаторными пассажами, она лилась из громкоговорителей, смонтированных на фюзеляже пикирующего бомбардировщика D4Y1. — Граждане Рохамы! Дорогие друзья! Эскадрилья компании «Элит Индастриз» приветствует вас! Не бойтесь! Мы Воспользуемся вашей посадочной полосой — благодарим за сотрудничество!       Пять самолётов, не запрашивая разрешения, без единого выстрела, пошли на посадку. Их шасси коснулись полосы с шиком цирковых артистов. Бомбардировщик, красный, сияющий свежей краской с логотипом «EI», катился впереди, словно кортеж высокого начальства, за ним чётко, как по ниточке, шли четыре истребителя Ki-43. — Это… рекламный ролик? — оглохшим голосом спросил Иван. Петер пожал. Он снял очки, тщательно протёр стёкла, снова надел, как будто надеясь, что картина изменится, но нет. На их полосе выстраивались чужаки, сверкающие как новые монеты.       Алекс расхохотался, но в его смехе не было веселья — только ледяная ярость и презрение. — Ну конечно! «Налётчики» недомерки нам не интересны. Теперь пришли хозяева. С оркестром. — он плюнул в пыль. — Ограбили подчистую, а теперь предлагают «защиту». Классика. — Брось, — прервал его Петер. — С чего ты сразу решил, что это всё они?       Люк бомбардировщика откинулся. По трапу спустился человек в идеально комбинезоне пилота, с улыбкой, отточенной на тысячах переговоров. Он помахал рукой толпе, как популярный актёр.       Василий Степанович медленно вынул трубку изо рта. Его лицо было непроницаемо, но в глазах, устремленных на сияющий «Судзуй», бушевала буря.       Человек в комбинезоне спрыгнул с крыла бомбардировщика с непринуждённостью хозяина, вступающего в собственную гостиную. Его улыбка была безупречна, осанка — прямой, взгляд скользил по толпе, мгновенно оценивая и сортируя: «важно», «не важно», «потенциальная помеха». Он направился прямиком к мэру, который, оправившись от шока, уже начинал суетливо поправлять тужурку, на лице его боролись страх и зачарованная жадность. — Господин мэр, — голос незнакомца был тёплым, бархатным, идеально дополняющим записанную музыку. — Э-э… да! Я, я самый! Очень… очень приятно. Не ожидали.       Он слегка склонил голову, изображая почтение. — Позвольте представиться: Торихей, скромный слуга и глава скромной компании «Элит Индастриз». Приношу глубочайшие извинения за столь эффектное появление, но в наше неспокойное время, знаете ли, даже добрую весть иногда приходится доставлять под… э-э-э… надёжным прикрытием.       Он протянул ему визитку, которую мэр изучил беглым взглядом. Торихей обвёл рукой строй своих сияющих «Хаябус», и мэр невольно кивнул, впечатлённый этой демонстрацией силы, преподнесённой как забота о безопасности. — Мы внимательно изучили положение дел в вашем прекрасном, но, увы, столь уязвимом городе, — продолжил Торихэй, делая паузу для драматизма. — Ночные визиты непрошеных гостей, проблемы с безопасностью… Это печально. Наша компания видит свою миссию не только в коммерции, но и в стабилизации региона. Мы предлагаем партнёрство. Начать же я предлагаю с жеста доброй воли.       По его едва заметному кивку из кабины бомбардировщика вынесли аккуратный футляр. Торихэй открыл его, и даже с расстояния было видно, что внутри, под стеклом, лежала изысканная репродукция укиё-э — картина. Краски сияли неестественной яркостью в пустынном солнце. — Мы узнали, что в вашем городе, господин мэр, находится поистине уникальный экземпляр — истребитель J2M «Райден». Легендарная машина, воплощение мощи и элегантности, настоящая жемчужина инженерной мысли. Мы были бы безмерно счастливы, если бы вы согласились на… культурный обмен. Мы предлагаем вам эту великолепную, высококачественную репродукцию укиё-э — вечное искусство, символ красоты и гармонии Юфанга — в обмен на ваш «Райден». Это позволит нам изучить его конструкцию, а вам — обогатить культурное достояние города.       Он говорил дальше, разглагольствуя о «производственных мощностях», «музее авиации компании» и «сохранении исторического наследия», но суть сделки повисла в воздухе кристально ясно.       Стоявшие в стороне пилоты «Тихоходов» обменялись красноречивыми взглядами. Алекс прислонился к колесу грузовика, скручивая самокрутку. — Ну вот, началось, — тихо прошипел он, не скрывая презрения. — Весь этот пафос, музыка… Просто заговаривает зубы, пока руку в карман запускает.       Петер стоял неподвижно, скрестив руки. Его очки отражали блестящего Торихэя и жалкую фигуру мэра. — Ну и заливает, зато красиво, — усмехнулся Василий Степанович. — Сразу видно, человек знает, как пыль в глаза пустить. — Теперь всё ясно. Тактика стара как мир, — холодно констатировал Петер. — Сначала создают проблему. Ночные полёты, паника. Потом являются как «решение», предлагают «защиту» в обмен на суверенитет, только здесь они даже не стали ждать. Сразу перешли к главному призу. «Райден»? Единственная современная машина в радиусе ста километров, способная хоть как-то противостоять их «Хаябусам»? Интересно, как эта диковинка отыскалась в этом захолустье? И как они про нее узнали? — Значит, пожар в диспетчерской… — начал Иван, и на его лице медленно проступало понимание. — …был не для сокрытия следов, а для демонстрации беспомощности, — закончил за него Валентин своим тихим, ровным голосом. Он не сводил глаз с пикировщика. — Чтобы не было даже мысли им отказать. Они всё просчитали. — И этот болван, — Алекс кивком указал на мэра, который рассматривал картину, — Действительно хочет обменять пушку на конфетную обёртку?       Они наблюдали, как разворачивался этот циничный спектакль. Торихэй, улыбаясь, заключал сделку, не оставляя места для возражений. Его «Хаябусы» стояли на полосе, безмолвные, но красноречивые свидетели реальной цены этой «дружбы». «Стальные ястребы» уже начинали стричь когти, и первой добычей должен был стать «Райден». Парни понимали, что стали свидетелями не переговоров, а изящного, подготовленного ограбления и вопрос был лишь в том, как долго они будут просто наблюдать.       Мэр, совершенно растерянный, переводит взгляд со свитка на Торихея, затем на Василия Степановича, словно ища спасения. Торихей продолжал улыбаться, излучая уверенность: — Я понимаю, господин мэр, что наше предложение может показаться… необычным. Но подумайте о культурном обмене! Мы предлагаем вам не просто картину, а окно в мир древней эстетики, символ тысячелетней мудрости. А взамен получаем возможность изучить один из последних образцов уходящей эпохи, чтобы сохранить его наследие для будущих поколений. Разве это не благородная цель? — Э-э… да, конечно… благородная… Но… «Райден»… он… он же…       Абсурдность предлагаемой «сделки» медленно, но верно начала доходить даже до самых туго соображающих членов дружины. Капитан хмурился, переглядываясь с Токиваги, пока Торихей с сладкой улыбкой расписывал «неоценимую культурную значимость» репродукции и «устаревшую военную бесполезность» «Райдена». — Погодите-ка, — капитан дружины перебил его, нахмурив лоб. — Вы хотите… обменять картину. На самолёт. Наш единственный перехватчик? — Не просто картину! — поправил Торихэй, не теряя тона. — Шедевр, имеющий ценность среди коллекционеров! И это безупречное воссоздание с официальным серийным номером и со всем остальным! — То есть, — дошло уже Токиваги. — Это просто подделка?! — Нет, — поспешил объяснить гость. — Ценность лежит именно в самой картине, в её подлинности. Однажды, со временем, она будет стоить целое состояние. — Господин Торихей, или как там вас, хватит морочить нам голову! Вы пытаетесь втюхать мэру обычную, скорее всего, дешевую подделку, за настоящий боевой самолет! — заговорил капитан дружинников. — Это, простите, не культурный обмен, это откровенное мошенничество! — Я бы попросил вас воздержаться от столь резких выражений, господин…       Токиваги, который минуту назад готов был гнуть спину перед сияющими самолётами, вдруг заерзал. Его взгляд метнулся к стоящим в стороне пилотам «Котобуки», а затем к своим товарищам. Простая солдатская логика, наконец, пробилась сквозь трескучую риторику. — Токиваги, заместитель капитана дружины. И я согласен с его мнением. За «Райден»? За самолет, который нам еще, возможно, пригодится? Это просто смешно!       Пока шли эти препирательства, две эскадрильи невольно сблизились. Валентин, наблюдавший за происходящим с каменным лицом, почувствовал чей-то внимательный взгляд. Рядом с ним оказалась Эмма из «Котобуки». Девушка с аккуратной стрижкой и умными, оценивающими глазами смотрела не на Торихэя, а на его самолёты, на расстановку людей. — Они слишком уверены, — неожиданно тихо, чтобы не слышали другие, сказала она, будто продолжая вслух свои мысли. — Как будто уже всё купили, но просчитались в одной детали. — В какой? — так же тихо спросил Валентин, не поворачивая головы. — В том, что у мэра может быть хоть капля инстинкта самосохранения, — также тихо ответила Эмма. — И в том, что здесь есть те, кто знает цену и картинам, и самолётам.       Недалеко от них Иван, всё ещё кипящий от наглости «Элит Индастриз», столкнулся с любопытным взглядом самой младшей из «Котобуки», Чики. Та смотрела на него с открытым интересом, а не с осуждением, как некоторые её более строгие товарищи. — И чего вы все такие серьёзные? — спросила Чика, слегка склонив голову. — Он же просто говорит. Скучно. — Он не «просто говорит», — огрызнулся Иван, но тут же спохватился, видя, что девушка не со зла. — Он… он как тот фокусник, что левой рукой показывает блестяшку, а правой кошелёк ворует. Только вместо кошелька — истребитель!       Чика задумалась на секунду, затем её лицо озарилось пониманием. — О-о-о! Значит, он плохой фокусник! Надо, чтобы Зара его обыграла, она в карты хорошо блефует!       Иван только фыркнул, но напряжение в его плечах чуть спало.       Тем временем у руин диспетчерской наступила развязка. Мэр наконец заговорил. Его голос дрожал, но в нём прозвучало неожиданное для всех упрямство. — Господин Торихей… ваше предложение, конечно, щедрое. Очень щедрое! Но… — он сделал паузу, собираясь с духом. — «Райден» — это достояние города. Символ. Его нельзя просто… обменять. Нужны советы, обсуждение с советом… Да, именно так!       На лице Торихэя на микросекунду дрогнула идеальная маска. Его глаза, до этого холодные, теперь казались еще более проницательными. Он понял, что его тонкий расчет на мягкотелость мэра провалился из-за вмешательства более прагматичных людей. В уголках глаз зазмеилась тонкая сеточка досады, тут же подавленная. Его улыбка стала чуть более напряжённой, чуть менее широкой, но не исчезла. — Что ж, я вижу, господа, что наш внезапный визит застал вас врасплох. И, возможно, предложение, столь щедрое с нашей стороны, требует более глубокого осмысления. Я ценю вашу прямоту, господин капитан, господин Токиваги. И, конечно, понимаю, что решение о судьбе столь значимого самолёта, как «Райден», не может быть принято наспех.       Он сделал шаг назад, демонстративно давая пространство. Его подручный закрыл футляр. — Правда? — Я не стану настаивать. Мы — люди цивилизованные, и всегда готовы к диалогу. В конце концов, «Элит Индастриз» не привыкла к поспешным решениям. Мы вернёмся позже, когда вы будете готовы принять решение.       И, не дожидаясь возражений, с тем же театральным изяществом развернулся и направился к своим самолётам. Его пилоты, словно марионетки, синхронно двинулись за ним. Музыка с бомбардировщика снова играла под гул запускаемых двигателей «Хаябус». — Какое облегчение, — выдохнул мэр. — Хорошо, что они оказались понимающими. — Вы уверены? — усомнился капитан дружинников.       Пять силуэтов, поднявшись в воздух, не завершили разворот над пустыней. Двигатели «Хаябус» не умолкли, а набрали обороты. Пять самолётов, сделав над пустыней аккуратный разворот, легли на новый курс — прямо на аэродром. — Эй, смотрите, — указал кто-то из дружинников. — Они возвращаются?       Самолёты легли на обратный курс, но не для прощания. Моторы взвыли на полной мощности, строй истребителей Ki-43 рассыпался, переходя в пикирование. Первой поняла Рэона. — ЛОЖИСЬ! — крикнула она, но было уже поздно.       Следующую секунду заполнил сухой, разрывающий воздух треск крупнокалиберных пулемётов. Ведущий Ki-43 брызнул огненными строчками трассеров. Не по людям — по целям куда ценнее. Очередь прошила бок заправочной цистерны у края полосы. Металл взвыл, бензин фонтаном хлынул на песок. Вторая очередь превратила соседний грузовик с авиамаслами в решето. Третья… Четвертая… Грохот разрываемого металла, хлопки воспламеняющегося топлива и паника.       Петер бросился за укрытие колеса ближайшего автомобиля, стаскивая с собой зазевавшегося механика. Иван, с рефлекторным криком, рванул за рукав ближайшую к нему Чику, падая с ней в пыль за ящиками. Валентин оттолкнул Эмму к земле, накрыв её спиной от летящих осколков. Алекс, увидев, как строчка пуль бьёт в бетон, метнулся в сторону и сбил с ног Зару, которая в тот момент с интересом наблюдала за действиями Торихэя. Они грузно рухнули за штабель покрышек, и Алекс невольно оказался сверху, прикрывая её голову рукой. — Эй, полегче, красавчик, — хрипнула та, не теряя присутствия духа, несмотря на град пуль над головой. — Эй, могла бы «спасибо» сказать, — отозвался Алекс, приподнимаясь на локтях и глядя на горящие обломки.       Очереди прошили три заправочные цистерны, мирно стоявшие у дальней рулёжки. Оранжево-чёрные грибы взрывов рванули к небу с глухим «у-ух!», волной горячего воздуха и металлической дрожью под ногами. Густой, едкий чёрный дым заклубился над аэродромом.       Рёв моторов стих, самолёты снова легли на ровный курс. В наступившем оглушительном звоне из репродуктора вновь раздался бархатный, абсолютно спокойный голос Торихэя, будто он комментировал погоду: — Получите! Мы просто проиллюстрировали пункт 4.7 нашего стандартного договора о сотрудничестве: «Отказ от взаимовыгодного партнёрства может привести к непреднамеренным… операционным издержкам для отказавшейся стороны». Думайте, господин мэр. У вас есть ровно трое суток. После чего мы вернёмся. Не с визитом вежливости, а со всем нашим парком. Сорок «Стальных ястребов» прочешут вашу славную Рохаму до основания. Лучше бы вам подумать, кучка неудачников — мы не примем отказа!       Самолёты, сделав последний прощальный вираж, на этот раз действительно скрылись в дымке. Наступила оглушительная тишина, которую первым нарушил Иван. Он вскочил на ноги, лицо его пылало яростью и беспомощностью. — Крысы! Трусливые, наглые крысы! — он зашвырнул в сторону исчезающих точек свою лётную перчатку, бессмысленный, но полный отчаяния жест.       Рядом, вытирая потное лицо, стоял пожилой механик «Тихохода». Он смотрел не на небо. — Вот сволочи… — пробормотал он с горькой, не солдатской, а бытовой обидой. — Зачем стряпню-то портить? Люди ж готовили… — Чтоб тебя! Полевую кухню-то за что? — тут же поддержал его Иван, чей гнев мгновенно переключился на более понятное, материальное преступление.       Все обернулись. Его взгляд был прикован к развороченной, искорёженной груде металла, из-под обломков которой медленно расползалось по песку ароматное варево из тушёнки и картошки.       Рядом поднялась Кириэ, обтряхивая свою куртку и поправляя летную шапку. — Совсем без тормозов…       Алекс приподнялся, отряхивая песок с куртки, и посмотрел вниз на Зару. — Настоящий джентльмен, — хрипло усмехнулся Алекс, протягивая ей руку, чтобы помочь подняться. — Сначала цветы, потом пинок под дых.       Зара приняла помощь, поднялась, не отпуская его руку на секунду дольше необходимого. Её игривость испарилась, осталась лишь холодная сталь. — Спасибо, — прошептала она, глядя на дым. — Сорок «Хаябус»… Даже если он блефует и у него двадцать… Нам и вам их не остановить.       Петер уже был на ногах, поправляя очки. Его лицо было бледным, но руки не дрожали. Он смотрел на горящие обломки, затем на перепуганных дружинников, на капитана «Котобуки» Рэону, которая с предельной концентрацией оценивала их состояние.       Василий Степанович подошёл к ним, его лицо было как из гранита. — Теперь у нас общая проблема. И общая взлётная полоса. Пора знакомиться ближе и считать патроны. Или улетать, пока есть куда.       Он повернулся к бледному мэру, которому помогли встать. — Кстати о «Райден», он у вас действительно есть?

***

      Тяжёлые, заскрипевшие на ржавчине ворота ангара раздвинулись, пропуская внутрь скупой свет пустынного дня. Пыль висела в воздухе густым саваном, но не могла скрыть того, что стояло в центре бетонного кокона.       «Райден» (J2M Raiden). Он не просто стоял. Он царил в полумраке. Не угловатый и стремительный, как «Лавочкины», не лёгкий и изящный, как «Хаябусы». Он был массивным, сбитым, как кулак. Его широченный каплевидный фонарь, мощные крылья и грозный воздухозаборник под носом говорили об одной цели — догнать и уничтожить. — Вот это зверь… — свистнул Алекс, первым нарушив почтительное молчание.       Кейт, девушка-энциклопедия из «Котобуки», автоматически окинула взглядом по линиям фюзеляжа. — Сравнение некорректно по определению, — заговорила она ровным, лекторским тоном. — Наш Ki-43-I — паук. Лёгкий, манёвренный, идеальный для перехвата и стремительных атак. Но это… — она указала на «Райден». — Это медведь-гризли. Его стихия — вертикаль. Мощнейший мотор «Касеи», вооружение из четырех 20-мм пушек. Он создан не для танцев, а для того, чтобы догнать высотного разведчика или тяжёлый бомбардировщик и разорвать его за один заход.       Петер молча подошёл к самолёту, изучая машину. Его взгляд был холоден и профессиональен. — Тяжёлый. Не наш метод, но в лобовой атаке или с пикирования… да. Он мог бы развалить строй тех «Хаябус» как карточный домик. Если бы им управлял пилот, а не памятник.       Именно тогда Чика, которая кружила вокруг хвостового оперения, ткнула пальцем в едва видную под слоем пыли табличку в кабине. Там, рядом с заводскими маркировками, была нацарапана старая, почти стёршаяся надпись: «М. Рохама». — Смотрите-ка! — воскликнула она. — Мэр! Это же его самолёт!       Мужчина, услышав это, печально вздохнул: — Всё верно, это мой персональный самолёт, на котором я летал до того, как заступил на пост мэра. Но это было очень давно.       Тишина в ангаре стала иной — насыщенной пониманием. Это был не просто городской актив. Это была личная реликвия, выцветшая мечта, ржавеющий скелет прошлого, в котором мэр когда-то был не болтливым политиком, а грозой неба.       Чика обернулась ко всем, и в её глазах горел не детский, а какой-то древний, неугасимый огонёк. — И с ним они хотят выйти против пиратов? Мы должны помочь! — Погоди, Чика, ты серьезно? — удивилась Кириэ. — А что? Им же не справиться! — она махнула рукой в сторону Токиваги и его дружинников, которые робко жались у входа. — Пираты легко их раздавят!       Алекс, прислонившись к стойке шасси, иронично хмыкнул, но в его голосе не было насмешки над Чикой, только горькая констатация факта. — Малышка права, хоть и сформулировала как лозунг. — он кивнул на дружинников. — Для Торихэя — это цель. Зачистка. Он не купит — он сломает дверь и заберёт, а потом сломает и город, просто чтобы показать, кто теперь хозяин в небе. Такова их «политика». — Неужели вас совсем не задевает тот факт, что они безнаказанно вломятся сюда, заберут «Райден» и улетят, оставив их ни с чем? — Да, это неприятно, но если они не могут отбиться, что плохого в том, чтобы отдать им этот истребитель? Тем более, что им никто не пользуется.       Мэр согласно кивнул: — Согласен. Истребитель, конечно, ценный, но это это всего лишь один самолёт. Если мы устроим бой, кто знает, что произойдет с городом и его жителями.       Никто не ответил. Его слова звучали разумно на фоне последствий, которым могло привести решение драться за самолёт, тем самым рискуя жизнями людей. — Я не согласна, — не унималась Чика.       Тут вмешалась Кириэ, скрестив руки на груди. Её обычно беззаботное лицо было сердитым. — А что такого? Ты предлагаешь нам ввязаться в драку за этот… памятник? Против сорока истребителей? Это не абсурд, это самоубийство!       Валентин, стоявший в тени, тихо, но чётко добавил: — Я согласен. Логики нет, а риск несоизмерим с целью. Один самолёт, даже такой, не стоит риска целого города.       Кейт согласно кивнула, подкрепляя их позицию холодным расчётом: — Вероятность успешной обороны при таких вводных стремится к нулю. Даже если мы поднимем в воздух все имеющиеся машины, тактическое преимущество и численный перевес — на их стороне. Эмоции — плохой советчик в тактике.       Но против этого эмоционального, почти инстинктивного возражения встали двое. Иван, чьё лицо горело, шагнул вперёд, сжимая кулаки. — Это не про «один самолёт»! — выкрикнул он. — Это про то, что они пришли и плюнули нам в лицо! Вы что, не видите?       Чика встала рядом с ним, её детское упрямство было столь же несгибаемым, как и его юношеский гнев. — Он прав! Мэр, может, и тряпка, но этот самолёт… он как флаг! Если его спустить без боя, то всё кончено!       Ангар разделился надвое. С одной стороны — холодный прагматизм Кириэ, Валентина и Кейт, апеллирующий к выживанию и разуму. С другой — горячий, безрассудный идеализм Чики и Ивана, говорящий о чести, сопротивлении и символах. Между ними стояли остальные, и взгляд каждого — Петера, Алекса, Рэоны, Зары, Эммы — метался между этими двумя полюсами, выбирая не просто тактику, а сам принцип, по которому они будут жить эти три дня и, возможно, умирать в последний.       В пыльном воздухе висел неразрешённый вопрос: что важнее в этой игре, где ставкой стала жизнь? Трезвый расчёт или готовность сражаться за безнадёжное, но правое дело?       Напряжённый спор в пыльном ангаре был прерван резким, как удар хлыста, голосом Рэоны. — Прекратите! — она шагнула вперёд, и её собранный, дилерский взгляд обвёл и свою эскадрилью, и «Тихоходов». — Мы, «Котобуки», не имеем права принимать такое решение самостоятельно. Наш контракт — защита «Нагуромо» и интересов мисс Джулии. Бросать вызов целой частной армии из-за чужого самолёта, без её санкции? Мы должны доложить ей и ждать указаний.       Петер медленно кивнул, солидаризуясь. Его холодный ум уже взвесил ту же дилемму. Он повернулся к своему капитану. — Василий Степанович? Наш «Тихоход» прикован к земле ремонтом. Мы — его единственные зубы и когти. Если мы их сломаем в чужой драке…       Капитан дирижабля молчал, вынув трубку, но не закуривая. Его взгляд был устремлён куда-то сквозь ржавую обшивку ангара, будто он видел там своего неповоротливого великана, беззащитного на земле под угрозой с воздуха. Риск был колоссальным. В этот момент из тени у ворот ангара раздался лёгкий, но абсолютно чёткий каблучок по бетону. Все обернулись.       К ним шла мисс Джулия. Она была безупречна, как всегда: строгий костюм, собранные светлые волосы, лицо — маска учтивой невозмутимости. В её руках был тонкий кожаный портфель. — Кажется, я слышала, что здесь требуется посредничество, — произнесла она, останавливаясь рядом с бледным мэром. Её голос был сладок, как мёд, и холоден, как сталь. — Господин мэр. Компания «Оуни» готова выступить гарантом вашей… неприкосновенности. Мы можем обеспечить защиту Рохамы от нежелательного внимания «Элит Индастриз».       На лице мэра вспыхнула надежда. — О, мисс Джулия! Я знал, что могу на вас расчи… — За определённую плату, разумеется, — мягко, но неумолимо продолжила она, раскрывая портфель и протягивая ему лист бумаги с аккуратными колонками цифр. — Сумма включает мобилизационный резерв эскадрильи «Котобуки», страховые риски, амортизацию техники и, конечно, гонорар за оперативное вмешательство в конфликт сторонних сил.       Мэр взглянул на цифру. Кровь отхнула от его лица, сменившись землистой бледностью. Он попятился, будто от удара. — Но… но это… Это же годовой бюджет всего города! Да мы разоримся! — Альтернатива, как я понимаю, — полное разорение и, вероятно, исчезновение, — парировала Джулия, не меняя выражения лица. — Это рыночная цена безопасности. Выбирайте.       Тут не выдержал Токиваги. Его лицо исказилось обидой и яростью. — Нам не нужны ваши наёмники! — выкрикнул он, сжимая кулаки. — У нас есть своя оборона! Мы сами справимся! У нас есть истребители! Артиллерия!       Все взгляды обратились к капитану дружины. Тот молчал, глядя в пол. Под этим всеобщим давлением он поднял голову. В его глазах не было ни гнева, ни надежды — только горькая, усталая правда. — Господин мэр, нам нужна их помощь. — Ты серьезно? — У нас есть одиннадцать истребителей «Накадзима» Ki-27 otsu, — глухо начал он. — Двигатели не запускались больше года. У нас так же есть зенитные орудия и пулемёты, но расчётные книжки утеряны, прицелы рассинхронизированы. Последние стрельбы и учебные вылеты были… — он замолчал, сглотнув. — Более пяти лет назад.       В ангаре воцарилась гробовая тишина, которую нарушил лишь низкий, мрачный смешок Алекса. — Прекрасные перспективы, — процедил он, глядя на Токиваги, который теперь казался съёжившимся. — Одиннадцать устаревших учебных самолётов против сорока современных истребителей. И зенитки, которые, вероятно, попадут разве что по своим ангарам. Бой будет коротким. И очень односторонним.       Валентин, всё это время молча изучавший тени на полу, тихо добавил, глядя прямо на капитана дружины: — Ваши пилоты… Сколько из них сажали самолёт в тумане или при боковом ветре больше пяти метров в секунду?       Капитан не ответил. Ответ был ясен всем. Эмма из «Котобуки», стоявшая рядом, тихо, но так, что слышали все, констатировала: — Они даже не мишени. Они — фон для демонстрации мощи «Элит Индастриз». Их уничтожение займёт менее десяти минут.       Цифры мисс Джулии, ещё минуту назад казавшиеся грабежом, теперь обрели жуткую конкретность. Она предлагала не просто услуги. Она предлагала единственный шанс, выверенный до цента. А у города за душой не было ничего, кроме ржавого «Райдена», пыльных реликвий и горького осознания собственной беспомощности. — Господин мэр, вы сами всё прекрасно понимаете, что у нас шансов никаких. Решение за вами.       Слова капитана дружины повисли в воздухе тяжелым, неподъемным грузом. Казалось, сама очевидность катастрофы должна была заставить мэра схватиться за соломинку, которую так цинично, но единственно реально протягивала мисс Джулия. — Нет-нет, — замотал головой мэр. — Это… это слишком серьёзно. Такое решение я не могу принять единолично. Нужно созвать городской совет. Выслушать торговцев, купцов, чиновников и прочих лиц. У нас демократия!       Капитан дружины закрыл глаза на мгновение, и в его взгляде промелькнуло нечто похожее на жалость — но не к мэру, а ко всему городу. Он понял. Мэр не был готов нести ответственность. Он хотел размазать её тонким слоем по всем собравшимся, чтобы в случае провала виноватых было много.       Пилоты эскадрилий переглянулись. В глазах Петера и Рэоны вспыхнуло одинаковое холодное раздражение. Василий Степанович тяжело вздохнул и потянулся к табаку. Все они понимали одно: «демократия» в исполнении перепуганных обывателей означала бесконечные, бесплодные споры. — Ну, — протянул тихо Алекс, предвкушая зрелище. — Посмотрим, к чему всё приведёт.

***

      Действие перенеслось на вечер. На главной площади Рохамы, под огромным потертым навесом от солнца, собрался тот самый «совет». За круглым столом, освещенным коптящими керосиновыми лампами, сидели «видные лица»: располневшие купцы, важные ремесленники с начищенными значками, седовласые старейшины с лицами, изрезанными морщинами беспокойства. Во главе — мэр, а рядом, словно тень, — капитан дружины. Мисс Джулия заняла место чуть в стороне, с бесстрастным видом наблюдая за процедурой, будто на аукционе за лесом.       И поднялся шум. Гомон, в котором тонули отдельные слова: «безрассудство!», «надо договариваться!», «честь города!», «мое имущество!», «где гарантии?». Один купец кричал, что отдаст «Райден», но компенсацию пусть платит отдел грузоперевозчиков. Старейшина вопил о «духовных скрепах» и «памяти предков», но тут же требовал вывезти из города архивные документы. Капитан дружины пытался что-то сказать о тактике обороны, но его голос тонул в общем хаосе. Это был не совет, а базарная площадь в момент ссоры.       На краю площади, в тени арочного прохода, стояли молодые пилоты. Иван, Алекс, Валентин, Эмма, Кириэ, Чика и Кейт. Они наблюдали за этим безумием, и на их лицах читалась вся гамма чувств — от ярости до глубочайшего презрения. Чика, дергая за рукав, шипела, её глаза сверкали возмущением: — Смотрите на них! Смотрите на эту… леди Джулию! Она сидит, как будто всё это не её касается! И эти дядьки кричат о деньгах, когда завтра сюда могут прилететь и всё разбомбить! Они что, не понимают?!       Иван стоял, уперев руки в боки, его юношеское лицо исказила горькая усмешка. — Полный бедлам. Я всегда думал, что с возрастом люди умнеют, но, видимо, ошибался. Они не умнеют, они просто обрастают страхом и деньгами, которые боятся потерять больше, чем жизнь.       Кейт, не отрывая холодного, аналитического взгляда от сцены, ответила ровным, лекторским тоном: — Твоё предположение ошибочно в своей основе, Иван. Интеллект и мудрость не имеют прямого отношения с возрастом. Возраст лишь увеличивает базу полученного опыта, но не гарантирует его правильного осмысления. Там, — она кивнула в сторону стола, — Мы видим классический пример групповой динамики под давлением экзистенциальной угрозы: эгоистичная активация лимбической системы мозга («спасти себя и свою собственность») полностью подавляет префронтальную кору, ответственную за долгосрочное планирование и коллективную логику. Проще говоря, ими движет животный ужас, прикрытый криками о «демократии».       Иван вытаращил на неё глаза, в которых мог увидеть каждый один вопрос: «Ась?»       Алекс, прислонившись к колонне, с циничной усмешкой наблюдал, как один из купцов, красный от ярости, тычет пальцем в капитана дружины. — На что-то надеялся? — бросил он в пространство. — Это всегда так. Когда приходят с пушками, начинают голосовать, а когда голоса подсчитают, оказывается, что пушки уже у виска.       Валентин молчал. Но его обычно рассеянный взгляд был теперь острым и тяжёлым. Он смотрел не на кричащих, а на молчаливых — на старика-ветерана в потрёпанном комбинезоне, сидевшего в самом конце стола и с горькой усталостью наблюдавшего за этим позором. На женщин, стоявших за оградой площади, с лицами, застывшими в немой тревоге. На детей, с любопытством высунувшиеся из окон домов, в надежде услышать хоть что-то.       Эмма, стоявшая рядом с Валентином, тихо сказала, будто продолжая его мысли: — Они спорят о вещи, которой уже нет и о выборе, которого не осталось. Осталось лишь два варианта: как именно они проиграют. Быстро и с позором, отдав всё. Или медленно и с ещё большим позором, пытаясь спорить с теми, кто разговаривает только на языке пулемётов. — Куда ни кинь — везде клинь, — мрачно заключила Кириэ.       Сумерки сгущались, превращая площадь в театральную сцену, освещённую дрожащим светом ламп. А на сцене этой, под мрачным, отрешенным взглядом пилотов, разыгрывался последний акт рохамской независимости — фарс, где главными героями были трусость, жадность и безнадёжная, беспомощная болтовня. И тиканье часов было слышно только тем, кто стоял в тени, сжимая кулаки.       Петер, до этого молча наблюдавший, сдвинул очки на переносицу и обернулся к своему капитану. В его взгляде не было юношеского пыла — только холодный анализ проблемы. — Василий Степанович. «Небесный Тихоход» — наш дом и наша крепость. Сейчас он — беспомощная мишень с неисправным двигателем. Сколько нужно времени механикам? Неужели у нас нет варианта улететь до битвы, чтобы хотя уберечь дирижабль. Если начнется бой в городе, он тоже пострадает.       Капитан дирижабля тяжело вздохнул, выпустив струйку дыма. Он смотрел не на совет, а куда-то вглубь себя, оценивая не романтику подвига, а сухие цифры риска. — Ремонт ведущего винта… минимум пять дней, если будут все детали, а их в этой песочнице нет, — его голос был глух и устал. — Если мы ввяжемся в драку и проиграем, «Тихохода» не станет. Его разберут на металл или сожгут. Если мы просто улетим, бросив город… — он посмотрел на собравшихся на площади жителей. — То в следующем порту нас могут встретить не как перевозчиков, а как трусов. Репутация и доверие в нашем деле — такая же валюта. И её мы тоже потеряем. — А что бы вы выбрали?       Он взглянул на него: — Я бы предпочел вообще избегать таких случаев, когда приходится выбирать меньшее из зол. Но решение остаётся за жителями этого несчастного города: будут ли они драться или нет. Наша судьба зависит как раз от них.       Шум на площади достиг апогея, превратившись в какофонию взаимных обвинений и парализующего страха. Видя, что переговоры зашли в тупик, а время безжалостно уходит, мэр встал, постучав кулаком по столу, чтобы перекричать гам. — Тише! Тихо, все! — в его голосе слышалась истеричная нотка. — Мы топчемся на месте! Может, стоит принять предложение «Элит Индастриз»? Отдать «Райден»? Это всего лишь один самолёт! Мы сохраним город, жизни людей!       В наступившей на секунду тишине его слова повисли, жалкие и пораженческие. И их разрезал чёткий, холодный, как лезвие, голос. Говорила Эмма. Она сделала шаг вперёд из тени, и свет лампы упал на её собранное, строгое лицо. — Это никогда не бывает «всего лишь один самолёт», господин мэр, — произнесла она, и каждый слышал её. — Это принцип. Вы совсем не понимаете, с кем имеете дело? Сегодня вы отдадите самолёт под предлогом сохранения жизней. Завтра они потребуют право на добычу в ваших каменоломнях. Потом — эксклюзив на торговлю. Потом — размещение своего гарнизона «для вашей же защиты». Вы не ведёте переговоры — вы капитулируете по частям. И в конце этого пути Рохамы, какой вы её знаете, не останется. Вас просто проглотят раньше, чем вы это осознаете!       Алекс, наблюдавший за этим, тяжело вздохнул и оттолкнулся от колонны. Его лицо выражало крайнее нежелание, но голос был твёрд. — Ненавижу признавать, что девчонка в тысячу раз права… но она права. Иногда драка — это не про победу. Это про то, чтобы тебя не сочли за тряпку, которую можно бесконечно выжимать до суха. Если уж проигрывать, то хоть с честью, отбиваясь, а не ползая на брюхе, в надежде что тебя не раздавят.       Его слова, грубые и лишённые пафоса, ударили по мужчинам за столом сильнее любой патриотической речи. Кириэ, вспыльчивая и прямая, не выдержала. — Да чего вы боитесь-то?! — крикнула она, обращаясь уже ко всей площади. — Мы можем дать им по зубам! Надо просто перестать ныть и начать готовиться! Вы не одни же!       Капитан дружины поднялся. Его лицо было суровым, но в глазах, впервые за этот вечер, появилась нерешительность, а твёрдость. — Они правы, — сказал он, глядя на мэра, а затем обводя взглядом совет. — Мы отступали пять лет, и с каждым разом они наглели всё больше. Пожар в диспетчерской — последнее предупреждение. Если сейчас не дать отпор, то давать его будет уже некому и нечем. Я голосую за то, чтобы подготовить оборону и сражаться.       Валентин, стоявший всё так же молча, наконец тихо произнёс, больше для себя, но в тишине его слова услышали все: — Перспектива незавидная. Шансы минимальны. Но альтернативы… её просто нет.       Мэр заёрзал, видя, как почва уходит у него из-под ног. — Может, нам лучше сделать паузу, чтобы все обдумать? — У вас кончилось время на «паузы», господин мэр, — жёстко парировала Эмма. — Ваша нерешительность — уже решение. Решение сдаться. Воля — это не когда есть гарантии. Воля — это когда гарантий нет, но вы всё равно делаете то, что должно. Неужели так должен вести себя тот, кто отвечает за свой город и его жителей, когда знает, что ему угрожают?       Мэр поднялся и возразил: — Если бы все было так просто, я бы непременно был бы за битву, но речь идёт о жизни людей, не говоря уже о бюджете, который попросту не выдержит.       В этот момент в круг света вошла мисс Джулия. Её появление заставило всех замолчать. — Красноречиво, — сказала она, и её голос, наконец, приобрёл оттенок делового интереса, а не холодного безразличия. — Если город действительно настроен сопротивляться, а не просто истерить, то… компания «Оуни» готова пересмотреть свои условия. Мы снизим стоимость контракта на двадцать процентов. Рассматривайте это как… инвестицию в потенциально перспективных партнёров, которые не разбегаются при первом шуме двигателей и грохоте выстрелов.       Это предложение, циничное и расчётливое, подействовало на совет как удар хлыста. Оно превращало абстрактный «бой за честь» во что-то осязаемое — в сделку со скидкой. И это сработало.       Один за другим, сначала нерешительно, потом всё увереннее, люди на площади — и не только за столом, но и в толпе — стали выкрикивать: «Сражаться!», «Надоело прятаться!», «Вспомните, какими мы были!». Это был не взрыв бесшабашной храбрости, а медленное, тяжёлое проявление коллективной воли, рождённой от безысходности и подстёгнутой гордостью. Народ проголосовал. Не бюллетенями, а криками. За битву. За риск. За призрачный шанс остаться собой. — Хорошо, — решил мэр после минутного молчания. — Мы будем биться!       Спор был окончен.       Вечерняя прохлада пустыни наконец донеслась до летного поля. В огромном ангаре, где стояли их «Лавочкины» и рядышком — изящные «Хаябусы» «Котобуки», царила напряжённая рабочая суета. Иван с ожесточением протирал фонарь кабины своего Ла-5, будто стирая с него не только пыль, но и весь абсурд сегодняшнего дня. — Не могу понять, — сквозь зубы процедил он, обращаясь к Валентину, который методично проверял стыки обшивки на своём Ла-5Ф. — Сначала этот идиот-мэр готов был менять «Райден» на картинку в красивой рамке. Это абсурд номер один. А теперь все эти дядьки на площади готовы за эту же машину подставить город под сорок стволов. Абсурд номер два. Где тут логика? Или её просто нет?       Валентин не сразу ответил. Он закончил проверять заклёпку, поставил клеймо мелом и наконец обернулся. Его взгляд был спокоен, но в глубине, как всегда, плескалась какая-то далёкая, непонятная другим мысль. Он смотрел не на Ивана, а через него — на соседний ряд, где Кириэ с громким смехом что-то доказывала механику, похлопывая по капоту своего Ki-43 I. — Логика, — тихо начал Валентин, — штука прямая, как пуля, а люди… люди больше похожи на виражи. — он кивнул в сторону самолёта Кириэ. — Вот смотри. Её «Хаябуса», первая серия. Лёгкий, манёвренный, как стрекоза. Броня почти нулевая, вооружение слабее нашего. По прямой логике — уступает моему «Лавочкину» в лобовой и в пикировании. Абсурд — выходить на нём против тяжёлых истребителей.       Он сделал паузу, давая Ивану осмыслить. — Но он создан не для лобовой. Он создан для танца. Для неожиданных сближений, для атаки сбоку, для того, чтобы быть там, где его не ждут. Его сила — в его слабости. Его логика — в отказе от нашей логики.       Иван перестал тереть стекло, прислушиваясь. — К чему ты ведёшь? — К тому, что «Райден» для мэра был картинкой — красивой, но ненужной реликвией. Абсурд. А для Торихэя «Райден» — угроза, которую нужно изъять. Логика силы. А для тех, кто сейчас на площади… — Валентин наконец посмотрел прямо на Ивана, и в его глазах мелькнула та самая, редко появляющаяся искра понимания. — «Райден» стал не самолётом. Он стал символом. Точкой, за которую нельзя отступить. Потому что если отступить за неё, отступать придётся вечно. И эта битва — не за кусок железа. Это битва за право жить по своим, а не по их правилам. Даже если эти правила, — он снова бросил взгляд на вертящуюся вокруг своего самолёта Кириэ, — Похожи на сумасшедший танец стрекозы против пули.       Иван молчал, переваривая слова. Его взгляд скользнул от мощного, угловатого силуэта своего «Ла» к изящным линиям «Хаябусы». И впервые он увидел в них не просто другой самолёт, а другую философию боя. Может, и жизни. — Значит, абсурд против абсурда? — наконец спросил он, уже без прежней ярости, с искренним вопросом.       Валентин слегка пожал плечами, и на его губах дрогнуло подобие улыбки. — А что такое норма в мире, где по пустыне летают дирижабли, а компании воюют оркестрами? Мы все тут немного часть большого абсурда, Ваня. Просто одни — абсурд сбивающий, а другие — абсурд защищающий. И завтра нам предстоит выяснить, чей абсурд окажется прочнее.       Он взял гаечный ключ и снова повернулся к своему самолёту. А Иван, больше не задавая вопросов, принялся за работу с новым, странным чувством. Сумерки сгущались, окрашивая ангар в синие тона. Валентин заканчивал проверку, когда услышал за спиной чьё-то насвистывание. Обернувшись, он увидел Кириэ, которая с профессиональным, но явно заинтересованным видом обходила его Ла-5Ф, закинув руки за спину. — Ничего себе машина, — произнесла она, остановившись перед капотом. — Угловатый, солидный. В Юфанге таких точно не было. У нас всё больше на манёвренность да лёгкость заточено. А это… — она постучала костяшками пальцев по обшивке у пушки, — Это будто для того, чтобы проламывать стены. — Он прибыл не из Юфанга, — тихо ответил Валентин, закрывая лючок. — Возможно, оттуда же, откуда и люди, что когда-то пришли из Юфанга. По крайней мере, так бабушка рассказывала.       Он не стал развивать тему, лишь мельком взглянул на девушку. История его семьи была длинной и грустной, не для вечерней болтовни в ангаре. Вместо этого он махнул рукой в сторону открытой кабины. — Хочешь сравнить? Управление у «Хаябусы» и «Лавочкина», как небо и земля. Твоё — для рук пилота. Моё — для его воли.       Предложение было сделано скорее из профессионального интереса, чем из любезности, но Кириэ восприняла его с восторгом. Её глаза заблестели. — Серьёзно? Да я в одну секунду!       Не раздумывая, она схватилась за край фонаря, ловко, почти как гимнастка, подтянулась и закинула ногу на борт кабины. В этот момент куртка, и без того не самая просторная, натянулась, на мгновение обрисовав энергичную, подтянутую фигуру. Иван, наблюдавший за этим из-под крыла своего самолёта, не удержался и хитрёно ухмыльнулся, ловя взгляд Валентина. Тот лишь слегка отвел глаза, сделав вид, что очень занят осмотром антенны.       Кириэ устроилась в кресле, её руки легли на ручку управления и рычаги. — Ого… — прошептала она. — Кабина… теснее. Ближе к земле, что ли? Ощущение, будто не в самолёте сидишь, а в бронированном кулаке. — Она поводила ручкой. — И тяжелее… Намного тяжелее. У меня «Хаябуса» слушается лёгкого касания, будто читает мысли. А этому… ему нужно приказывать. — Ему нужно доверять, — поправил Валентин, подойдя к самому борту. — Он не будет крутиться вокруг своей оси как волчок. Но когда он разгонится в пикировании или пойдёт на набор высоты… ни одна «Хаябуса» его не догонит. Он не танцует. Он бьёт. Один раз и точно.       Кириэ покрутила головой, оглядывая приборную панель, более аскетичную, чем в её самолёте. — Философия другая. Полностью. Наш — это фехтовальная рапира. Ваш — это… здоровенная кузнечная кувалдра. Интересно, каково это — летать на кувалде? — Приходится рассчитывать каждый манёвр на десять шагов вперёд, — сказал Валентин. — Потому что развернуться для второго удара времени не будет.       Он помог ей выбраться из кабины. Кириэ спрыгнула на бетон, слегка отряхнулась, глядя на Ла-5Ф с новым уважением. В этот момент с другого конца ангара их позвал голос Алекса: —Эй, философы! Кончайте разглядывать железяки! Василий Степанович и мисс Джулия собирают всех у «Тихохода». Похоже, решили, как будем встречать «гостей». Идём, а то лучшие места у костра разберут.       Обменявшись взглядами — понимающим у Валентина, заинтересованным у Кириэ и всё ещё немного ехидным у Ивана — они направились к выходу из ангара. На фоне тёмного неба уже виднелся освещённый прожекторами силуэт «Небесного Тихохода», а у его борта собирались тёмные фигуры остальных пилотов. Ночь обещала быть долгой, а разговор — решительным.

***

      Кабинет в административном здании аэродрома был тесным и душным. На столе, заваленном бумагами и потрёпанными папками, была разложена большая карта Рохамы и её окрестностей. На ней уже красовались жирные стрелы предполагаемого удара со стороны пустыни и неровные круги обороны. Воздух был густ от табачного дыма Василия Степановича и напряжённого молчания мисс Джулии, наблюдающей из угла.       За столом стояли трое: Петер, Рэона и капитан дружины. Их лица, освещённые тусклой лампой, были усталыми и сосредоточенными. — Основная угроза — это не численность, а организация, — ровным, холодным голосом начал Петер, тыча карандашом в предполагаемое направление атаки. — Они будут идти плотным строем, чтобы запугать и подавить. Наша задача — разбить этот строй сразу, на дальней дистанции. Моя четвёрка и шестерка «Котобуки» берем высоту и атакуем сверху, на проходе. Это заставит их рассыпаться. — И нарваться на огонь второй волны, которая наверняка будет следовать сзади, — парировала Рэона, не отрывая взгляда от карты. — Мы не знаем, как они построятся. Если их ведущий грамотный, он прикроет основную группу истребителями прикрытия. Наш удар захлебнётся, и мы окажемся в невыгодной позиции. Мои девочки на «Хаябусах» не держат удар так, как твои «Лавочкины». Мы — для стремительных атак и отходов. Нужно заманить их под зенитки. — Зенитки! — с горькой усмешкой встрял капитан дружины. — За пять лет без учений… Они с большей вероятностью попадут в крышу ратуши, чем в скоростной «Хаябуса». Я бы не стал строить на них планы. — А на что строить? На ваши одиннадцать «Накадзим»? — Петер снял очки, чтобы протереть стёкла, и его голые глаза на мгновение выглядели усталыми. — Ki-27 против Ki-43 III? Это даже не бой. Это расстрел. Их задача — отвлекать. Поднять в воздух, создать видимость численности, связать часть их истребителей. — Моих людей на убой? — капитан дружины побледнел. — На задание! — резко оборвал его Петер, снова надевая очки. Его взгляд снова стал острым и безжалостным. — Мы все идём на задание с риском. — Мои люди знают местность! — вспылил капитан, ударив ладонью по столу. — Они могут завязать бой на виражах, измотать их! Пока они будут заняты… — Пока они будут заняты, ваши «Накадзимы» превратятся в факелы, — не повышая тона, перебил Петер.       Его пальцы были сложены домиком, а стёкла очков отражали огонёк лампы, скрывая взгляд. — Ki-27 — учебно-боевой самолёт предыдущей эпохи. Против современного истребителя у него шансов ноль. Вы предлагаете потратить впустую одиннадцать самолётов и, что важнее, одиннадцать пилотов. Расточительно. — А что предлагаете вы? Сидеть сложа руки? — проворчал капитан. — Я предлагаю использовать силу каждого по назначению, — Петер скользнул пальцем по карте, от города в сторону пустыни. — Ваши Ki-27 — не истребители. Это приманка. Быстрая, шумная, раздражающая. Они поднимаются первыми и делают вид, что пытаются перехватить. Цель — не сбить, а создать видимость сопротивления, заставить противника снизиться и втянуться в погоню на малой высоте, к городу.       Рэона кивнула, её ум уже начал просчитывать варианты. — Заходят на вираж… противник теряет высоту и скорость, следуя за ними… А мы, «Котобуки», в это время набираем высоту с запада, используя солнце как прикрытие. Шесть «Хаябус» против расстроенного строя… Мы можем атаковать сверху, отсечь ведомых, внести панику. — Слишком рискованно, — капитан снова покачал головой. — Если они не клюнут на приманку и сразу пойдут на дирижабли? — Тогда приманка становится щитом, — твёрдо сказал Петер. — Ваша задача — не дать им прорваться к «Тихоходу» любой ценой. Зенитки города будут прикрывать подходы, но их точность… — он не договорил, но все поняли. — А ваши самолеты? — спросила Рэона, глядя на Петера. — Где будете вы? — Мы — молот, — ответил Петер. Его голос прозвучал тише, но весомее. — Ла-5, Ла-5Ф, Ла-5ФН и мой Ла-7. Мы не полезем в первую свалку, а когда бой уже завяжется. Мы наберём максимальную высоту и будем ждать. — Ждать чего? — не понял капитан. — Их второй волны, — пояснила Рэона, и в её глазах мелькнуло уважение к расчёту. — Или их лидера. «Ла» — самые быстрые и самые мощные машины у нас. Их удар должен быть коротким и сокрушительным. По команде Петера они пикируют на самую плотную группу противника или на тот самый «Судзуй», если он появится. Одна атака на предельной скорости. Разрушить строй, сбить ведущего, посеять хаос. После захода они не ввязываются в бой на виражах, а уходят на новый круг или прикрывают отход.       Долгая пауза повисла в кабинете. Капитан дружины мрачно смотрел на карту, представляя, как его люди берут на себя роль подсадных уток. Рэона мысленно проигрывала манёвры своих «Зеро». Петер оставался непроницаем. — Это… — капитан сглотнул. — Это значит, что многие из моих ребят не вернутся. — Это значит, что у города появится шанс, — безжалостно парировал Петер. — Если мы все бросимся в лобовую, нас перетопчут за полчаса. Тактика — это не о справедливости. Это об эффективности. Согласны?       Ещё одно тяжёлое молчание. Наконец, капитан кивнул, сгорбившись. — Согласен. Первыми в бой вступаем мы. Завязываем и отвлекаем. — Затем атакуем мы, «Котобуки», — подтвердила Рэона. — Бьём по расстроенным рядам. — Последними идём мы, «Тихоходы», — заключил Петер. — Добиваем. План, жестокий и без сантиментов, был принят. Он не гарантировал победы. Он лишь давал призрачный шанс уцелеть. Василий Степанович тяжело вздохнул, выпустив клуб дыма. Мисс Джулия, не проронив ни слова, сделала пометку в своём блокноте. За дверью кабинета, в темноте коридора, Валентин и Иван, принесшие свежий чай, застыли, услышав последние слова. Они переглянулись. Впервые за весь день они поняли всю бездну, на краю которой оказались. Их роли будут расписаны, как в чужой пьесе: приманка, клинок и молот и от каждого удара этого молота будет зависеть, устоит ли хрупкий мир Рохамы или рухнет в пыль. — А «Райден»? — внезапно вспомнил капитан дружинников. — Что с «Райденом»? Его нужно поднять! Это наша единственная серьёзная машина!       Петер и Рэона на мгновение замолчали, обменявшись быстрым, понимающим взглядом. Этот взгляд говорил больше слов: они оба уже пришли к одному выводу, но боялись его озвучить. — «Райден»… — начала Рэона, тщательно подбирая слова, — это не часть плана на начальную фазу боя. Это… стратегический резерв. Или ложная цель. Его нужно тщательно замаскировать или… — Тоже можно использовать, — выдал Петер. — Интересно, хватит ли у них смелости против него. — Но только мэр знает, как летать на нем, — ответил капитан. — И то не факт, что он помнит. В конце концов, это было очень давно. — А я не говорил, что мы его поднимем в воздух, — очки парня блеснули. — Хотя, идея была бы неплохая. — Тогда что предлагаете?       Рэона и Петер снова обменялись взглядами. И приняли решение.