Желтые цветы для Желтого Императора

      Корявые корни деревьев, голых и черных, все еще не до конца впитали кровь. Они сонно, сыто шевелились под ногами, обвивали последние два трупа в полицейской форме, неспешно утягивали вниз, и смотреть на это пиршество было омерзительно. Омерзительнее ― только припорошенные снегом россыпи самоцветной падалицы вокруг. Мэзеки не удержался, попытался раздавить парочку ягод, но они промерзли насквозь.       Мибу из Первого подразделения не суетились. Пока двое снимали с катомусё металлические пластины, ловко меняя ее обличье до неузнаваемости, трое развели костер, вокруг которого уселись перекусить. Псы ― шесть гладких, жутких красноглазых тварей, очень похожих на тех, что напали на корабле, только черные и крупнее ― чинно разлеглись подле людей, лишь иногда поднимая головы, чтобы поймать в воздухе какую-нибудь лакомую подачку. Уцелевшие после налёта лошади щипали мерзлую траву в стороне, на маленьком участке без снега и ягод. Падалица становилась ядом, едва сорвавшись с веток, но уничтожать такую вишню запрещали Правила: ее забирала сама земля, по весне. Поэтому в дурные осени и зимы рощи Правого берега завораживали чудовищностью: их усыпали цветные вишневые слезы, сиявшие даже сквозь снег. В прошлом иноземные путешественники не раз попадали в беду, приняв падалицу за горсть драгоценностей и опрометчиво тронув: пальцы она обжигала до костей.       В этот год из-за того, что Юшидзу оставил наместничество на жалкого ленивого труса, жаждавшего лишь почета и роскоши, а бедный отец… господин… задыхался от горя, Благословение не понравилось деревьям. Еще меньше им понравилась Братская Бойня, не потому ли они так горько плакали? Желтая Тварь злился. Наместника, видя продолжающийся упадок, он отправил на иную должность, но замену… достойную замену пока не нашел. На Правом берегу, по словам Кацуо, всем сейчас заправлял совет канрю. Но долго так продолжаться не могло.       ― Я понимаю. ― Кацуо, похоже подумывал коснуться его плеча. Но разумно этого не сделал. ― Вы злитесь, юный косё.       ― Ничуть. ― Мэзеки выдавил улыбку и перевел взгляд вниз, под ноги.       Повод был: корни вишни как раз утягивали в землистую глубь последнее тело. Кан с синими волосами и перекошенным в предсмертной судороге лицом. Тот, кто ударил Окиду.       Окида… Земля сомкнулась и вновь затвердела, на глазах покрылась изморозью, даже поросла травой ― сразу мертвой, пожухлой. Будто ничего и не было.       ― С чего бы? ― твердо продолжил Мэзеки, не двигаясь и заставляя взгляд остекленеть. Ни в коем случае не провожать близнецов, мелькнувших на уголке бокового зрения и проследовавших к костру. ― Попасть во дворец так ― наш единственный…       ― Вряд ли.       ― Хорошо, самый легкий и быстрый путь. И… ― Мэзеки помедлил, вздохнул, ― я рад, что вы начали верить в мои планы.       Не стоило вскидывать голову. Кацуо ухмыльнулся ― и захотелось его ударить. Их взгляды встретились, в глотке сгустился болезненный комок: это могла быть досада, мог ― подступающий кашель. На всякий случай Мэзеки помассировал горло, а потом приложил ладонь к губам.       ― Я в нее не верю. Она не так чтобы проявила себя в бою, даже там, на Реке, не лучше, чем средняя асиноби. Впрочем, в постели, если сложится, у нее, возможно…       Мэзеки оборвал его кашлем. Почти настоящим. А потом приступ и вправду его свернул, накрывая спасительной волной: разрешая молчать.       Когда они выпрыгнули из тюремной повозки, всех кан уже убили. Вокруг места засады весело носились боевые собаки; тихий юноша-конвоир любезнейше разговаривал с Кацуо. Оказалось, это его ученик, полукровка-игаптянин с необычным западным именем Радумон. Радумон Рюдзи. Ему не повезло, когда уцелевших людей Сайто перераспределяли, как раз поссориться с Кацуо и назло ему пойти во Второе подразделение вместо Первого. Разумеется, он сожалел. И вот теперь все исправил, доказал верность сэнсею. Разумеется, Кацуо сможет взять его к себе. Когда все кончится. Когда…       ― Я очень благодарен вам, ― пересилив себя, бросил Мэзеки и распрямился, не стал даже смаргивать слезы. ― Хотя не скрою, поначалу мне хотелось убить вас.       Кацуо вяло рассмеялся, вытягивая из футляра трубку.       ― Зная это, я был достаточно быстр.       Он вынул из тканого мешочка шарик курительной смеси, затолкал в чашу, пошарил по карманам в поисках спичек и, найдя их, стал разжигать кисэру.       ― Оружие, к слову, уже можно забрать. Я привез из тюрьмы все, одежду тоже. И разумеется, кое-что походное, благодаря чему нам будет проще двигаться дальше.       Мэзеки кивнул, и оба устало замолчали, перетаптываясь с ноги на ногу. Затягиваясь, Кацуо поднял взгляд к звездам. Его растрепанные волосы сейчас больше походили на окровавленную метлу, но похоже, его это не беспокоило.       Мэзеки не был уверен, что искренне благодарен ему: благодарность затмевала злость. С ней мешались другие так и не забытые эмоции: страх от прилетевшего в лицо кулака ― там, на берегу; отчаяние ― от пробуждения на дрянной подстилке в тюрьме. За решетками Мэзеки не находил себе места, метался, сыпал всей руганью, какую выучил за жизнь. Цеплялся за последние крошки сил, душевных и телесных, лишь бы не осыпаться хлипкой фигурой из песка. Требовал Кацуо, но Кацуо не подходил, а только смеялся с другими кан. Лишь иногда посматривал ― будто мысленно резал на куски и изучал каждый. Будто что-то чувствовал. Нет. Чуял.       Даже теперь было сложно признать: действовал он разумно. Жестоко, рискованно, мог как-то предупредить ― но да, все взвесил. Выбравшиеся в ледяную ночь из Реки, пораненные, оглушенные взрывом, в мокрой одежде, без вещей, они не ушли бы далеко. Спасшиеся с корабля мибу и ёрикан из тюрьмы бы их догнали. Так к чему тратить силы и поднимать шум? Кацуо просто «сдал» их и «согласился поделиться добычей» с чужими. Только вытребовал себе и своему ученику место в конвое и настоял на том, чтобы пока не присылали никого лишнего, не крали славу. Дальше все должно было идти как по льду: в безлюдной роще на катомусё нападают волки Кацуо, конвой вырезают, путь продолжается. Скорее всего, пешком, так как навстречу высланы свежие сопровождающие; по Центру мятежников не дадут везти без личных баку-тай императора. Поэтому от дерзкой идеи ― ехать в Красный Город, продолжая притворяться конвоем, ― отказались быстро. Катомусё планировалось утопить в ближайшем болоте. Вот только по пути добылись еще сведения, из-за которых теперь план пришлось перекроить.       Новость, что временный Желтый Император ищет невесту, ― и готовится стать постоянным ― взбудоражили слишком многих. В Красный Город стеклось уже под сотню девиц, и, по слухам, канрю Юшидзу готовились закрыть отбор. На то чтобы прибыть и с прочими претендентками предстать перед скучающим императорским взором, у Окиды оставалось полтора дня. Пеший путь, даже если идти быстро, не спать и не скрываться, занял бы четыре. Поэтому Кацуо предложил другое: снять с катомусё обшивку ― под ней скрывалась, по сути, обычная безоконная карета ― и отправить переодетую Окиду в ней. Конечно, можно было рискнуть и переодеть всех, в слуг, например, и, опять же, въехать в город, по заветам асиноби прячась на виду, ― но Кацуо считал это опрометчивым. Мэзеки не мог возразить: если баку-тай Центра узнают его, обрушится все. А он сейчас еще и слаб, не сможет даже сразиться за свою становящуюся все никчемнее жизнь. Харада тоже в розыске. Кацуо, попавшись, подведет не только себя, но и подразделение; вернуться в Центр официально он может либо с добычей, либо никак. Так что ему, Мэзеки и Хараде разумнее идти в столицу отдельно. Глухими дорогами, пока даже без лошадей: слишком приметная и дорогая живность в этих краях, привлечет ненужное внимание.       А вот Ру поедет с Окидой: кто-то же должен. У него благообразная правобережная внешность и чахлое тело. Он за слугу сойдет, если сменит одежду и спрячет волосы. Да и в принципе шансы быть узнанным ниже: нет громкой славы, проблемы с властями начались не так давно.       ― Пойдемте? ― Кацуо кивнул на костер. ― Все там. И вам не помешало бы погреться и поесть чего-то горячего; кажется, мои люди успели...       «Я не хочу!» ― чуть не сорвалось с губ, но Мэзеки осадил себя. Он не ребенок. Если хочет вернуть силы, нужно отдыхать, верно. А если собирается кого-то спасти и что-то изменить, ― не должен пренебрегать дельными советами, пусть и торчащими как кости в горле.       ― Что бы я без вас делал, ― устало произнес Мэзеки и первым пошел к костру: к псам, к спутникам, к мибу и к большом мешку, в котором пламя серебрило клинки, цепи, рукояти.       Плясало пламя, гримасничали кривые тени, на увесистой рогатине висел чан с чем-то довольно ароматным, а на паре больших раскаленных камней подсушивались старые лепешки. Харада и Окида улыбнулись Мэзеки, едва он присел на траву; он постарался ответить тем же. Близнецы уже сменили робы на прежнюю одежду, укутались в привезенные мибу хифукими и деловито рылись в бряцающем мешке, ища свои вещи. Окида справилась первой.       ― А это чье?! Чьи… э-э-э… шпильки для волос?! ― проворчал Харада, выдернув из мешка руку и тряхнув пальцами. ― Твои, что ли? ― Он зыркнул на Кацуо. ― Я палец уколол!       ― Это для нашей невесты, ― невозмутимо пояснил тот, присаживаясь на корточки рядом и выпуская дым из уголка губ. ― Кстати, они отравлены.       ― Тьфу. ― Харада, демонстрируя, насколько оценил шутку, сунул палец в рот.       Мэзеки не удивился бы, если бы Кацуо не шутил, но тот лишь хмыкнул, тоже запустил руку в мешок и достал небольшой, замаскированный под кулон ажурный сосуд, весь усыпанный зелеными и голубыми камешками, с крышкой-бабочкой. Распутал цепочку, протянул Окиде.       ― Вообще-то я серьезно. Ты можешь отравить этой смесью их, ― он полез в мешок снова, вынул две тонкой работы палочки, увенчанных серебряными подвесками-фонариками, ― прежде чем украсишь волосы. Тебе они не помешают, главное, опустоши флакон до приезда во дворец. Такие сейчас в моде, но проверять будут. Шпильки вряд ли, флакон ― да.       Окида кивнула, спрятала шпильки в дорожный мешок, взяла с травы саи ― и прижала к груди, словно любимых котят. Глаза ее, широко открытые и усталые, казались намного темнее океана, на который обычно походили. Мэзеки вспомнил, как она с таким же странным, помертвевшим лицом упала в ноги кан, как тот ударил ее, ― и кулаки сжались сами.       ― Не бойся. ― Он не сдержался. ― Мы тебя быстро догоним.       «И спасем», но тут язык прикусить удалось. Окида натянуто усмехнулась:       ― Может, к тому времени я убью его. И да, шпильки будут кстати, ведь взять их я не смогу. ― Она погладила тот сай, рукоять которого обвивала лента.       Мэзеки снова почувствовал что-то, чему не обрадовался.       ― Не бойся и ты, я буду рядом, не сведу с нее глаз, ― заверил Ичи Ру.       Он, тоже в прежней одежде, сидел чуть в стороне, сгорбившись и распустив неопрятные волосы. Меч уже добыл, рассеянно бегал тонкими пальцами по отросткам-веткам на клинке, а собаки ― вот тупицы! ― сгрудились вокруг: две легли по бокам, а одна еще и морду уронила на колени. Что они в нем чуяли? Мэзеки заставил себя кивнуть, изобразил улыбку, и смотря прямо в эти почти уже бесцветные, снежные глаза, вкрадчиво ответил:       ― Я предпочел бы, чтобы это был не ты. Но если так ― надеюсь на тебя.       Сказал ― и ощутил предательский жар на мочках ушей, поймал переглядку тех, кто никогда не переглядывался: Кацуо и Харады. Первый сощурился и затянулся так, что аж закашлялся, второй озадаченно почесал подбородок. Ру не среагировал ничем, кроме кивка и мягкого шепота: «Не подведу». А вот Окида неожиданно взяла Мэзеки за плечо, ближе потянула к себе и положила ладонь на лоб. Стало неловко и страшно: вдруг что-то… понимает?       ― Как ты себя чувствуешь? ― Она убрала волосы. Кажется, хотела приобнять.       Это остро, больно кое о ком напоминало. Мэзеки собрался ответить, но закашлялся снова, перед глазами расползлись красные круги ― и он, не найдя сил, унизительно завалился на чье-то плечо. Харады. Тот спешно поддержал его, посадил ровнее, хлопнул по спине, но загорелось теперь уже все лицо: от стыда и злости. Или это лихорадочный жар опять брал свое?       ― Сносно… ― хрипнул Мэзеки, и в нос ударил солоновато-пряный запах: еще кто-то, опустившись рядом, протянул ему деревянную плошку с жидким супом.       Это была девушка ― очень бледная, с низким открытым лбом и двумя хвостами, торчавшими на макушке будто овощная ботва. Лицо, чуть сплюснутое, как у породистой длинношерстой кошки, большеглазое и длинное светилось приветливой улыбкой. Вместо слов девушка тихонько цокнула языком. Мэзеки понял: «Бери, ешь!» ― и подчинился.       ― Это Отоки, ― представил Кацуо, откладывая в траву кисэру. Рядом Харада издал победный вопль, наконец найдя в мешке окикунай. Поморщившись, Кацуо демонстративно поковырял в ухе. ― Отоки ― зверословка. Пока я наивно надеялся, что мы продолжим изображать конвой, я хотел взять для размаха собак, но увы.       ― Что все-таки за «увы»? ― Впрочем, Мэзеки догадывался. ― Слишком много тел?       ― Тела не найдут, ― отрезал Кацуо. ― Но да. Я не успел вмешаться: список охраны подан вперед этапа, баку на границе с Центром знают, кого ждать. К тому, что в конвое сменились почти все, кроме двух человек, и новые конвоиры ― опять же, мои волки, возникнет слишком много вопросов. Катомусё не может показаться им на глаза ни при каких обстоятельствах.       Сквозь искры и дым Мэзеки задумчиво глянул на противоположную сторону костра. Мибу, сидевшие там, выглядели нахохленными, а чуть дальше их товарищи продолжали менять повозку до неузнаваемости: теперь красили и украшали уродливыми золочеными цветами. Очевидно, Кацуо предусмотрел устрашающе многое, когда понял, что прежний план шатается.       ― Зато покажется вот это, ― не без гордости кивнул Кацуо, после чего тоже принял плошку с супом у Отоки. ― А она, к слову, отлично готовит. Жаль, не останется с нами, у мибу, и у нее особенно, появились еще кое-какие дела, которые кажутся мне очень важными.       Тень легла на его лицо. Отоки серьезно кивнула и цокнула снова. Собаки, окружавшие Ичи Ру, все одновременно посмотрели на нее и вильнули хвостами. Сам Ру тоже вскинулся. Отоки налила супа и ему.       ― Какие дела? ― напряженно спросил Мэзеки, но Кацуо покачал головой. ― Так. Послушай… те. То, что произошло после реки, застало меня врасплох, и я более не хотел бы…       ― Вы тоже, юный косе, скрываете многое, потому что не уверены, ― вкрадчиво перебил Кацуо, ― кто из нас выдержит даже такую ерунду, как вырванные ногти или изнасилование каким-нибудь малоприятным предметом, не то что комнату с пауками.       Мэзеки не отводил взгляда просто из упрямства. Что ответить, он не знал. Пыток баку и кан во все времена знали множество, Мэзеки сам не хотел проверять, выдержит ли одну из самых древних ― когда тебя, голого, избитого, связанного и вымазанного либо медом, либо звериной кровью, запирают в темном помещении, полном разных насекомых и гадов. Никто из них не ядовит достаточно, чтобы тебя убить, даже скорпионы обработаны нужным образом ― но все ползут и лезут, на тебя и в тебя: в рот, нос, открытые раны, прочие полости. Обычно их столько, чтобы покрыть тебя в два-три слоя. И многим из них как раз нужно отложить яйца в тепле.       ― Если все будет в порядке и это действительно окажется важным, вы узнаете еще на подъезде к городу, ― тихо пообещал Кацуо. Отоки кивнула, подарив Мэзеки новую улыбку. ― Но, ― тон его изменился, стал злым, и это была незнакомая злость, ― я надеюсь, что ошибаюсь, потому что иначе у нас появятся новые сложные обстоятельства.       И он метнул очередной взгляд на ту сторону костра ― на Рюдзи, сидящего с товарищами. Мэзеки попытался вспомнить, как выглядел со стороны их с Кацуо разговор после налёта. Может, они поругались? Ученик где-то ошибся? Вряд ли… повышенных тонов Мэзеки не уловил.       Кацуо опять к нему повернулся, и пришлось быстрее переключить внимание на зверословку. Она как раз дала суп Окиде, но та отказалась. Зато Харада плошку забрал и жадно потащил ко рту, отмахнувшись от походных палочек.       ― Боже, как я проголодался! ― с хлюпаньем втянув немного рисовой лапши, он уставился на Кацуо. ― Так о чем ты? Какие…       ― Ни о чем, что пока может вместить твой мозг, ― устало откликнулся Кацуо, увернулся от пинка и поджал губы. ― И сейчас я очень серьезно. ― На этот раз Хараду ему удалось осадить взглядом, и Мэзеки тоже не полез. ― Прошу тебя ― вас всех ― это оставить. Вы ничего и ни при каких обстоятельствах от меня не услышите, пока информация не подтвердится. Ничего опаснее этой информации вы, скорее всего, еще не слышали.       Опаснее?       На этих словах Кацуо застыл, словно сам их только осознал до конца, ― голова опущена, дымящаяся миска на коленях. Мэзеки присмотрелся, не нашел прежней, неколебимой еще пару минут назад уверенности в каждом шаге и насторожился. Харада тоже: открыл рот, закрыл, но в конце концов дернул плечами и покорно продолжил есть. Окида и вовсе, казалось, не слушала, смотря вдаль, на голые вишни. Пламя золотило ее лицо и кончики волос.       ― Информация подтвердится, ― вдруг прошелестел Ру. ― Скорее всего. Я… ощущаю. Мне жаль.       ― Воздержись пока, пожалуйста, от ощущений, мадзи. ― Кацуо и его осадил, грубее, чем можно было ожидать. Выпил суп залпом, явно не осознавая, что обжигается, отставил миску, убрал погасшую трубку. После чего просто лег на траву, закутываясь в плащ. ― И без тебя очень длинный день.       Тут Мэзеки был согласен. Отоки поднялась, еще раз улыбнулась ему, попыталась улыбнуться и своему тайи, но Кацуо закрыл глаза. Да что с ним? Устал вот настолько и не счел необходимым это скрывать? Или таким способом избегал расспросов? Он точно не спал: левая рука нервно дергалась, постукивала по траве, как хвост рассерженного кота. Он лежал так, пока Отоки, заполнив супом еще пару мисок, не отошла на другую сторону костра и дальше, к повозке.       Ичи Ру все трогал отростки меча, будто играя на немом инструменте. Собаки сопели рядом. Харада, похоже, решил, что пример Кацуо недурен: тоже лег в траву, завернулся в ворох покрывал, которых сейчас здесь валялось множество. Одна собака тут же переползла от Ру к нему, легла рядом, подставляя теплый бок. Не просто теплый! Тронув короткую, масляно блестящую черную шерсть, Мэзеки чуть не обжегся.       ― Их держат при многих отрядах в том числе для таких ночевок, ― чуть улыбнулась Окида. ― Мы тоже хотели завести. Не успели.       Мэзеки поднял на нее глаза.       ― Но вы пойдете спать в повозку, как только работы закончатся, ― мгновенно подал голос Кацуо, не открывая глаз. ― Оба. Погреетесь там, пока не обсохнут краска и клей. Невеста нужна Императору здоровой, а вы, юный косё, нужны здоровым нам.       Мэзеки кивнул и, спохватившись, добавил:       ― Я понял. Конечно.       Про себя же подумал, как сильно устал от… как назвать… своего внутреннего взрослого? Того, кто не дал дерзко заявить, что он прекрасно переживет ночевку на воздухе. Хотя тон Кацуо, лишенный и тени заботы, скорее раздраженно-наставительный, резанул. Мэзеки опять ощутил себя слабаком. Вина за то, что именно он заболел; досада, что не был достаточно осторожен и выдал себя, договариваясь с близнецами; горькое понимание: Окиду будет защищать не он… все навалилось. Мэзеки глубоко вздохнул, ощутил мерзкое першение в горле и закашлялся. Как можно тише, в кулак.       ― А вот ей нельзя спать со мной в помещении, она может заболеть, ― все же возразил он.       Кацуо открыл глаза, совсем тусклые, несмотря на отблески костра. Глянул на него, на Окиду и кивнул, неловким жестом ― каким-то незнакомым ― потирая веки.       ― Вы правы. А вот моя голова, видимо, работает совсем плохо. Тогда советую попрощаться сейчас. Через несколько часов, на заре, вы очень быстро поменяетесь местами.       Кацуо говорил блекло, глаза тереть перестал, зато принялся щипать себя за руку. Плечи сгорбились, как если бы он мерз или хотел уменьшиться, что с его ростом и выправкой было невозможно. В голове звякнул тревожный колокольчик, острее захотелось спросить: «Да что с вами?» ― но кашель терзал горло, рассыпался щебнем по легким, ребра отзывались вспышками боли. А когда все прошло, Окида тепло улыбнулась Мэзеки и протянула руку навстречу.       ― Точно в порядке, детеныш?       ― Да. Надеюсь, скоро буду как новенький. Надо поспать.       Кацуо с его резко испортившимся настроением отступил на второй план. Мэзеки слегка сжал тонкую ладонь Окиды, взглянул в лицо, опять вспомнил, как ее рвало и какие слезы были в ее глазах. Защитить бы ее. Утешить. Больше она не казалась правильным выбором, больше ею не хотелось рисковать даже ради семьи.       Удивительно, но хотя у него было много слов, он сказал совсем не те, которые просились сильнее всего. Так и не признался, что тысячу раз занял бы ее место, если бы мог. Не уверил, что она справится с Желтой Тварью ― кто бы в ней ни сомневался. Не пообещал, что дальше у нее начнется хорошая жизнь. Жизнь героя. Героя, который нашел покой, отомстив.       За очень важного человека, наверняка с голубой лентой в волосах.       ― Не грусти, ― сказал он, сумев наконец улыбнуться. ― И… ты храбрая, очень, очень. Храбрее всех нас вместе взятых.       ― Вряд ли, ― блекло отозвалась Окида. Ее пальцы подрагивали.       ― Да, ― упрямо проговорил Мэзеки. ― Я знаю. Я знал похожую на тебя девушку. Когда-то.       ― Интересно, ― бросил Кацуо, наблюдая за ними. ― Познакомите?       Мэзеки предпочел сделать вид, что не услышал его, чтобы не тратиться на ложь. .       ― Съешь хотя бы лепешку, ― тихо попросил он и кивнул на раскаленный камень. ― Тебе понадобятся силы. Почему я должен тебя кормить, когда это мне тринадцать лет?       Окида засмеялась и послушалась. Острые саи серебрились рядом с ней в траве.       Храбрая. Храбрее всех. И прямо в его логове.       «Как моя сестра».