Желтые цветы для Желтого Императора

      Ичи Ру завязали глаза. Не только руки перетянули туже, чем другим, но еще и это. Сидя напротив, нахохленный, с опущенной головой и зримо налитыми болью, неестественно расправленными плечами, он вызывал у Окиды горькую жалость― потому что, по сути, угодил во все это по ее вине.       Она не могла даже потрепать его по запястью или колену, ободряя. Что она ни пыталась делать, пока ее связывали, ― незаметно скрещивать и смещать запястья, раздвигать локти, напрягать мышцы, даже самую малость, ― проклятые ёрикан замечали. Злющие ― наверное, как и все на Правом берегу ― да еще и внимательные. Вероятно, боялись расправы Кацуо.       Окида и сейчас тихонько, стараясь не дергаться, вращала запястьями за спиной, но путы охватывали руки множеством плотных витков. Любимый прием ― стремительно сгруппироваться, поджать ноги к лицу, протащить связанные кисти под задом, ударить сидящего рядом лысого ёрикан по широкой румяной роже сомкнутыми ладонями или сразу пятками ― был невозможен. Для такого требовались растягивающиеся конечности без костей.       Рядом с Ру сидел второй полицейский ― странно смуглый кудрявый кандзё, почти мальчишка; третий ― высоченный, жилистый, патлатый ёрикан, похожий на голодного угря, ― стерег прислонившегося к плечу Окиды Мэзеки. Детеныш болезненно дремал, изредка вздрагивая всем телом, хрипя и кашляя. Конвоир кривил губы, но не отодвигался. Понимал: это не безобидный ребенок. И раз пребывание в ледяной Реке удачно наградило его каким-то простудным недугом или инфекцией, пусть едет к Желтой Твари в полузабытье.       ― Мне жаль, что так вышло, ― тихо сказала Окида, надеясь, что Ру почувствует ее взгляд.       Он почувствовал: улыбнулся самыми уголками губ.       ― Я не жалею, госпожа.       «Госпожа»… и на «вы». Это резало слух, но именно так Ру стал общаться, едва ему позволили примкнуть к отряду. Словно разом отчеркнул их с Окидой странное, далекое от церемониалов знакомство от всего, что происходило теперь. «Выкал» он всем, кроме Харады ― наверное, потому, такому дурню «выкать» по умолчанию сложно.       ― Ты вряд ли такого ждал. ― Окиде неприятно было краем глаза замечать злорадную переглядку конвойных. ― Ну, что будешь путешествовать в столь скотской компании.       ― Не будь к себе так строга, девочка, ― вмешался ее кан, потянул пухловатую руку и щипнул за грудь так, что пришлось сжать зубы. ― Ты ничего. Лично я рад прокатиться с тобой!       Ичи дернулся, и Окида поспешила коснуться стопой его стопы. О таком способе общаться она сразу не подумала. «Спокойно». Понял ли он? Так или иначе, опять склонил голову ниже, и черные пряди с уже почти белоснежными кончиками упали на повязку. Вот и все. Похоже, в Ийтакос пришла зима. Красные переливы на этих волосах едва тлели.       ― Я же давно искал способ умереть, ― серьезно сказал Ру. ― Но право не ожидал, что мои мечты сбудутся так скоро.       Конвоиры засмеялись, «угорь» сощурился и расправил кривоватые плечи:       ― Это ты вовремя, доходяга. Император с радостью выполнит твое желание, он заботится о каждом подданном, даже о таких паршивцах.       Конвоир Ру, почти такой же щуплый, как он сам, молчал. Он выглядел хмурым и то и дело кусал пухлые губы, отвернувшись туда, где в обычной повозке могло бы быть окно. В катомусё его не было; она напоминала скорее бронированную снаружи и обшитую изнутри деревом коробку. Тусклый свет проникал через зарешеченный потолочный люк.       ― Где эта тварь, ― буркнул конвоир Окиды, цокнув языком и вытерев нос.       Его напарник приложил к губам узловатый палец:       ― Следи-ка за языком, услы…       Дверца справа от Ичи распахнулась, обрывая их вялый разговор. На сидение впихнули ― нет, швырнули ― Хараду, за ним залез мрачный кандзе с узким красивым лицом и длинными, почти полностью синими волосами. Какой-то левобережный перебежчик. Какой-то…       ― Ну, трогай! ― рявкнул вознице тот и, ничего не объясняя, грохнул дверцей.       ― А… ― начал румяный ёрикан, но синеволосый осадил его угрюмым взглядом из-под широких бровей, после чего кивнул на Хараду.       Окида с тревогой поняла, что тот, как и Мэзеки, вроде без сознания, а лицо разбито.       ― Ублюдок напал на господина Кацуо, думал сбежать, видно.       Катомусё быстро набирала скорость. Окида разрывалась: сосредотачиваться на попытках отследить направление или на теме разговора?       ― Да ладно! ― «Угорь» усмехнулся. ― Какая незадача.       ― Точно незадача, ― отозвался румяный. Он с трудом скрывал тревогу и косился на самого юного из конвойных, глядящего теперь в пол и нервно оправляющего дымчатые рукава. ― Да-да, малец. Похоже, таки не удастся тихо отсидеться, а? Драться хоть умеешь?       Тот едва кивнул.       ― Не скулите, ради всех богов ― лениво бросил синеволосый, вытягивая ноги в сторону Мэзеки, вынимая из кармана коробку курительных скруток и начиная придирчиво в ней копаться. ― во-первых, с вами я, лучший в отряде и вы мне не так и нужны. А во-вторых, господин Кацуо, полагаю, скоро нас догонит верхом, он не отдаст в чужие руки собственную добычу.       ― Кто тут скулит? ― набычился румяный конвоир и хлопнул себя по плотным коленям. ― Не дури! И нас тут не задирай, наш-то славный берег не любит…       Дальше они стали цапаться под насмешливое молчание «угря» и испуганное ― мальчишки. Повозка все двигалась, грохоча, лязгая, но, удивительно, не подпрыгивая. То ли колеса какие-то особенные, то ли Желтая Тварь позаботился и о правобережных дорогах. Окида глубоко вдохнула. Дым от скрутки синеволосого кан щипал нос и глаза; воняло хуже, чем от курительной смеси Кацуо Акиро! Акиро… Захотелось взвыть.       Нет, конечно, она опасалась предательства. Но вот так, сразу… Сквозь дым Окида всмотрелась в четырех полицейских. Два местных ёрикан, два кандзе, выплывших из Реки. Проклятый Акиро, ко всем подлизался! Сидя в камере, Окида прекрасно слышала, как эта свора торговалась, решая, кто же ― кто! ― повезет пленников. Мест-то было меньше, чем желающих блеснуть перед ясным взором Желтой Твари. Некоторые кан дрались, другие ссыпали друг другу монеты и обещали услуги. Окида кипела: никогда настолько остро не чувствовала себя вещью. Единственной поддержкой был Ру, сидящий точно напротив, хотя и на расстоянии: его улыбка светлым отблеском маячила в темноте мыслей, взгляд, выцветающий с каждым часом, успокаивал. А еще ему хватало ума стыдливо отворачиваться, когда она справляла нужду, и она отвечала тем же.       Окида снова мягко прошлась стопой по его стопе, он приподнял голову, и взгляд невольно упал на его губы, бледные и сильно потрескавшиеся за последние дни. Не вовремя вспомнилось: поцелуи у океана, его сильные руки, его замешательство и желание. И стало стыдно, так стыдно, что хоть прячься за конвоира, ведь она не думала… она не могла предсказать…       Зачем, зачем только она все это натворила?       Юный кандзё закашлялся от дыма, который не переставал выдыхать его синеволосый напарник, досадливо махнул ладонью, но промолчал и только спрятал нос за воротом. Здоровяк и «угорь» неудобств не замечали, ушли в сторонний разговор: о количестве риса, положенном провинциям в этом году; об урожае вишни; о ценах на яйца, которые, ожидаемо, не радовали, потому что после Братской Бойни скудное животноводство Берегов так до конца и не восстановилось, а соседи, твари, яйцами с Ийтакосом делиться не спешили. Сизая завеса дыма плыла, насмешливо щиплясь. Выгоняя прочие мысли, Окида попыталась вспомнить, когда сама в последний раз ела куриное яйцо. Даже чаячьи ― лакомство с нежным белком и ароматным, будто сдобренным западными маслами желтком ― достать было проще, главное, гнездо найти… Куры же неустанно трудились для Центра, их яйца везли, в основном, в Красный город. И, видимо, по пути что-то оседало у хитрых торгашей и таких вот полицейских.       Железная коробка все ехала; в потолочном люке мелькало небо; сквозняк, как мог, подхватывал и уносил омерзительный дым. Синеволосый кандзе выкурил подряд три скрутки, и, когда сладковатый смрад жженой трупнины стал невыносимым, Окида прикусила язык до крови, только бы смолчать. Запах трупнины? Запах страха. Вот настолько этот кан боялся безумца Ичи Ру, ехавшего тихо, с завязанными глазами и понурой головой. Хотел накачаться дымом по самую печенку, лишь бы уберечься от волшебства?       Она не успела сорваться и ляпнуть ни одну из неразумных фраз, вертевшихся на языке: поймала движение напротив, осторожно вскинула взгляд. Харада шевельнулся, его глаза, все еще заливаемые кровью из рассеченного лба, открылись и оказались полны то ли тумана, то ли…       ― Целы. ― Губы едва шевельнулись, это не был вопрос.       Окида чуть кивнула, вопросительно подняла брови, и брат как всегда понял.       ― Тоже.       Окида подняла брови еще раз, и в этот раз он ответил горькой улыбкой.       ― Сам не знаю, что это было.       Окида нахмурилась и щелкнула языком. «Идиот». Харада рассмеялся, тут же получил тычок рукоятью меча от конвоира и снова прикрыл глаза. Лицо стало таким напряженным и отчужденным, что Окида забыла о связанных руках. Этого дурня тоже хотелось ободрить. Похвалить за храбрость. Уверить, что он ни в чем не виноват. Даже в том, что своими странными поступками пытался доказать человеку, которого едва знал, то же, что прежде тайи, сослуживцам, родителям. «Я сильный. Я надежный. Со мной можно иметь дело. Я заслуживаю вашей любви. Или ненависти. Да хоть чего-то. Я не пустое место». Окида потянулась ногой и вовремя отдернула ее только чудом: там, где миг назад была стопа, в пол вонзился меч жуткого конвоира Мэзеки.       ― Еще один тайный знак, девчонка, ― шикнул «угорь», щеря верхнюю губу, ― и своей прелестной лапки ты лишишься.       Ру поднял голову, а вот Харада даже не открыл глаз: опять лишился чувств? Мэзеки зашелся кашлем, таким хриплым и надсадным, что подскочили все четыре кан. Окида пригляделась, удивленно и благодарно осознавая: он, похоже, просто отвлекает внимание.       ― О боги, ― проворчал ее румяный конвоир, демонстративно поднимая воротник так же высоко, как молчаливый юноша возле Ру. Лицо совсем раскраснелось. ― Какая-то канава умиральная, а не этап.       Мэзеки все кашлял, вздрагивая. Казалось, в его груди что-то разрывается.       ― Мальчику нужна помощь, ― подал голос Ичи. ― У вас есть с собой травы, вода, хотя бы…       ― Стоянка через три часа, ― отрезал «угорь» и отпихнул мальчика на Окиду. ― Подохнуть не успеет.       ― Вы нас хоть там развяжете? ― мрачно спросила Окида.       Ее конвоир пожал плечами.       ― Кормить вас с рук не хочется. Даже тебя, красавица, откусишь ведь пальцы.       Мэзеки наконец затих. Мысли в голове Окиды вертелись одна мрачнее другой: хорошо, развяжут, и что? Кан вооружены. Их много: четверо здесь, один управляет лошадьми, четверо скачут снаружи верхом, а скоро явится Акиро, явно злой, как тысяча Бессонных Душ. Окида покосилась на брата. Тот смотрел будто сквозь нее и усмехался углом рта, а едва поймав взгляд, снова зажмурился. Да что с ним? Получил по голове, когда его тащили сюда? Или очень сожалеет, что Кацуо остался жив? Или…       Окида посмотрела на его правую ногу. Он легонько стукнул по полу. Трижды. Не отрывая пятки, но меняя положение носка, так дети иногда рисуют лотос на песке или снегу. Сердце подпрыгнуло. Окида облизнула губы, опять вгляделась в брата, но веки его были сомкнуты.       Нет, не может быть…       Харада обмяк, приваливаясь к Ру и капая кровью с волос ему на робу. Ичи не двигался, сидел, все так же мучительно выгнутый назад. То, как ему неудобно, выдавало лишь покусывание губ.       Полицейские уже обсуждали новую волнующую тему: чем их наградят в Красном Городе. Потом заговорили о Кацуо Акиро ― ёрикан выпытывали у кандзе хоть что-то о нем. Но синеволосый, лишь год назад переведенный в столицу, не знал о тайи Первого подразделения мибу никаких фактов, кроме тесных отношений с покойным учителем, коронного удара в печень и разительного презрения к праздникам. «Любит сладкое, но, как говорил тайи Ким, пропускал всем императорские вечера. Хотя там и медовые фонтаны, и чего только нет…». Тощий ёрикан едко заметил, что на празднества такого уровня ходят не ради дармовой еды, румяный заспорил, но вскоре разговор перетек в шутки на тему «Как такое кровожадное существо может любить пирожные и конфеты?».       Окида еще раз глянула на брата. Он не шевелился. Поза дышала бессилием, так что помимо воли Окида вспомнила другую минуту, в которую Харада был таким же. Когда его выкопали, всего в кровоподтеках и синяках. Когда он заплетающимся языком заверил, что все в порядке, а потом услышал, что тайи Окубару убили. Тайи…       Окида посмотрела на Ру и закрыла глаза. Ничего общего. Вообще. Нет.       В Сото она влюбилась еще в школе и с первых дней до самого конца пыталась поразить. Не получалось: девушек в отряд попало немало, и замуж за командира хотела почти каждая. Окида терялась среди их уверенных улыбок, смешных шуток, пестрых лент, начищенного оружия, которым каждая ― каждая! ― владела если не лучше, то точно не хуже. Если чем-то «близняшка Сэки» ― звали ее, в основном, так, не все рвались запоминать имя, ― и выделялась, то разве что особенно изящными ногами и талантом держать палочки для еды на кончике носа. Но тайи это заставляло улыбаться. В ответ Окида светилась, хотя и понимала: улыбки не обещают ничего.       Хотелось делать для него больше, поэтому в тот день, когда несколько асигару вопреки приказу укреплять фланг наместника двинулись куда-то совсем в другом направлении, Окида пошла за ними. Она преследовала перебежчиков, отправившихся доложить о местонахождении господина, но поняла это, только когда в ответ на дружелюбный оклик один из асигару ударил ее. Она погибла бы. И к лучшему. Но тайи тоже что-то понял, поэтому появился рядом.       Все могло кончиться хорошо, ведь впервые ― впервые! ― они бились спина к спине. Но случилось то, что случилось, тайи первым почувствовал дрожь земли, как если бы под ней ползли огромные черви. Окида поняла позже: когда ее уже куда-то отшвырнули, когда велели бежать, когда, убрав с глаз волосы, она увидела, что земля взрывается чем-то огромным, темным и кровавым. Когда глаза тайи так нелепо, не по-настоящему полезли из орбит, а изо рта хлынула кровь: корпус его уже раздавило, но побеги, корни или что бы это ни было, сдавливали ноги, не давая упасть. Окида побежала, только когда его рывком, с треском и чавканьем, втянуло в землю. И все время, что бежала, видела то же, но сама попалась только раз и вовремя освободила ногу.       Сото... Она все еще часто думала. Не о том, что так ни разу и не поцеловала его, хотя очень хотела тогда, ― пока он удивленно оглядывал трупы предателей, а потом смотрел на нее, впервые как на настоящего боевого товарища. Скорее о том, почему он. Почему. Если он усомнился в тех воинах, он мог послать кого угодно, а сам остаться с господином.       Не потому же, что его волновала судьба «близняшки Сэки»?       Она уже никогда не узнает.       Тайи…       Она не должна была подпускать прошлое так близко, нет!       Мэзеки закашлялся, хотя дыма в катомусё больше почти не было. Окида закашлялась с ним хором и покачнулась.       ― Эй, девочка! ― возмутился ее конвоир, но словно сквозь толщу воды.       Земля. Кровь. Его глаза. Его…       Слезы просто побежали по щекам. Окида яростно замотала головой: слезы щипались, тошнота усиливалась, а веревки вдруг показались… показались…       ― Дрожь земли, ― выдохнула она и поймала взгляд круглых глаз конвоира Ру.       ― Госпожа Окида, ― позвал Ичи.       В бок ткнули рукоятью меча:       ― Уймись, девчонка! ― рыкнул пухлый конвоир.       Ко вкусу крови во рту прибавился кислый, прогорклый, горло сдавило...       ― Эй! ― возмутился синеволосый.       Последнее, что Окида смогла, ― чуть изогнуться и повернуть голову, так, чтобы ее вырвало ему на сапоги, а не на тонкую, тесную, кое-как сплетенную из тростника и войлока тюремную обувь брата или Ичи. Одновременно катомусё резко, будто во что-то врезалась, остановилась, прыгнула, и Окида упала в собственную рвоту коленями ― а полицейский, чьи сапоги она испортила, молча и яростно врезал ей локтем в гортань. Почти смертельная точка, еще чуть-чуть бы ― и… Мир взорвался и померк. Окида не смогла закричать, только судорожно раскрыла рот.       ― Мразь, быстро села наза… ― прорвалось сквозь туман удушья, но она все хрипела и дышала, не дыша, цеплялась за самый край меркнущего сознания. Ру, вздрогнув, вслепую дернулся к ней, тоже получил удар ― кулаком в живот…       А потом ей померещился блеснувший в воздухе, точнее, в связанных руках Харады, сай.       Ее сай с перемотанной голубой лентой рукоятью.       Не померещился: синеволосый кандзе, замахнувшийся на нее еще раз, замер и с перекошенным лицом завалился вправо. Трезубец торчал у него в боку, загнанный всеми остриями. В тот же миг дверцы катомусё разом дрогнули, внутренние замки слетели ― словно постарался сильный мадзи ― и синеволосого, как и «угря», выдернули наружу чужие руки. Так же резко створки захлопнулись, но за пару секунд Окида осознала, что происходит рядом. В уши ударили топот, лязг, грохот, ржание испуганных лошадей. И крики. Повозка опять прыгнула.       ― Рюдзи! ― взревел конвоир Окиды, грузно поднимаясь. ― Это засада, помогай!       Он дернул катану из ножен: ему было тесно, он сам это понимал, судя по грязному скованному движению. Но жизни ему стоило не замешательство. Юноша, задумчиво молчавший всю дорогу, вспорол ему горло одним быстрым ударом ножа и, прежде чем хлынула бы кровь, с внезапной силой и ловкостью вытолкал труп из повозки. Для этого он опять приоткрыл дверь, и оттуда прорвался шум расправы. Теперь к нему примешался яростный собачий лай.       ― Парень!.. ― хрипло начал Харада, таращась на него во все глаза и дергая руками, на которых болтались не до конца разрезанные веревки.       Юноша прижал к полумесяцу улыбки палец и выскользнул наружу. Дверца захлопнулась.       Окида все не могла ни отдышаться, ни встать с колен ― но вот в нос пробился запах собственной рвоты, а слезы закапали с подбородка. Удушье и боль в гортани чуть отступили. Она встряхнулась, упорно ничего не понимая и теряясь в напряженном молчании остальных, попыталась подняться, хотя клонило наоборот вниз…       ― Держись, давай, иди сюда.       Сиплый, но ровный глосс Мэзеки тоже был словно глоток воздуха. Он наклонился, потянулся к ней подрагивающими руками. Поддержал, посадил, слабо улыбаясь сухими губами и смотря из темных кругов болезненной усталости. Глаза были ясные, но ладони ― горячие. И…       ― Эй, когда освободился? ― растерянно заерзал Харада. Ру только вытянул шею на голос. ― А ты… ты цела?       Даже каким-то образом ― каким?! ― найдя и припрятав сай, брат не сумел правильно им воспользоваться. Хотя воткнуть в бок полицейскому ― тоже неплохо. Пока Окида натянуто улыбалась Хараде, Мэзеки уже склонился к нему, подцепил самый хлипкий, уже надрезанный кусок веревки и рывком разодрал, после чего завозился с остальными путами.       ― Когда-когда… ― прохрипел он и одной рукой с шумом вытер нос. ― Хорошо быть больным, многие полагают, будто ты уже умер.       Прозвучало бодро, но новый страшный приступ кашля тут же заставил всех вздрогнуть. Мэзеки поморщился, сглотнул, закончил с веревками Харады и, откидываясь на сидении, велел:       ― Теперь сестру.       С путами Окиды брат справился легко, а потом двусмысленно подмигнул. «Ну, действуй» ― прочла она по глазам и едва поборола желание врезать. Мэзеки наблюдал ― слишком пристально. Беспокоился, все еще не доверял «сумасшедшему мадзи» или просто пытался остаться в сознании? Решив не гадать, Окида потянулась к Ичи, напряженному как струна и за все это время не проронившему ни слова, и сняла с его глаз повязку.       ― Привет? ― пробормотала она как-то робко и прикусила язык: вот чушь. ― То есть…       Его взгляд был испуганным ― не тот промозглый страх, от которого замирают вместо бегства, но тот, с которым берут оружие и сражаются до последней сломанной кости или вырванного мотка кишок. На миг Окида почувствовала озноб и новую нехватку воздуха, точно…       ― Эй, ― тихо, но будто с угрозой вмешался Мэзеки, не сводя с них глаз. ― Все закончилось, дыши.       ― Нет, ― тут же ровно, будто рассуждал о погоде, возразил Ру, склоняя голову и покачивая ею, точно в такт призрачной мелодии. ― Все только начинается. Господин Кацуо скоро придет.       ― Госп… ― задохнулась Окида. Харада выругался. ― Что?..       ― И с какими же намерениями он придет к нам на этот раз? ― Мэзеки прищурился. Его кулаки хрустнули. ― Точнее, к нам или за нами? Нам следует попытаться убить его или?..       Помедлив, Ру качнул головой.       ― Нет. Но нам, кажется, не понравится то, что он скажет и предложит.       ― Так может, все-таки убьем?! ― нервно усмехнулся Харада и, вздохнув, подался к нему. ― Ладно… давай я и тебя развяжу.       ― Откуда у тебя сай? ― Окида закусила губу: развязать Ичи она тоже хотела сама. Просто чтобы загладить вину, а не… не… проклятье! С другой стороны, тогда парни начнут смеяться над ней открыто. Поэтому она предпочла отвлечься на важные вопросы. ― Мой…       Обмотанный лентой, что носил в волосах тайи. Ткань пропиталась кровью не раз, но не потускнела.       ― От него, ― Харада выплюнул это так злобно, что можно было не уточнять.       ― Интересно, ― Мэзеки поднял брови. ― А я и не в курсе. Чем вы занимались на нижнем этаже, пока мы…       ― Заткнись! ― огрызнулся Харада, пожалуй, слишком громко. ― Я понятия не имею, почему в свои планы по нашему спасению, если это они, он потащил меня, а не…       ― Потому что твою сестру должны были выводить последней, ― раздалось откуда-то… сверху? В потолочном люке, по ту сторону решетки показалось знакомое лицо, жидкие пряди из хвоста упали вдоль висков, а узкие темные губы раздвинулись в самодовольной ухмылке. ― Но когда что-то пошло не так, я решил работать с тем, что под рукой. Даже если это…       ― Да чтоб тебя! ― рыкнул Харада, порываясь вскочить, но Ру его удержал. Окида не поняла, что так разозлило брата и откуда на его серых от усталости щеках злой румянец. ― То есть ты и ее собирался…       ― Собирался что? ― хором спросили Ру и Мэзеки, округлив глаза. Ичи разжал руки.       ― Ох. ― Харада неожиданно закрыл лицо ладонями и принялся остервенело его тереть. ― Ладно… ― опять он вскинул сердитый взгляд. ― Так! Ну, пожалуй, слава богам, что это оказался я! Но ты хоть извинишься?       На этот раз брови поднял Кацуо.       ― За спасение ваших жизней? ― Он качнул головой. ― Нет. Воздержусь, пожалуй.       Окида уже совсем запуталась.       ― О боги, дай угадаю, ― закатил глаза Мэзеки. ― Он сделал вид, что обыскивает тебя? Так, чтобы смотреть на это захотелось как можно меньшему количеству людей и даже если бы захотелось, тайной передачи оружия они бы не увидели? Ну в общем, немного поиграл с тобой в надзирателя-извращенца? ― Прозвучало как «даже идиот понял бы эту хитрость сразу».       Окида поперхнулась. Все еще красный Харада фыркнул, но не ответил, а Ру только вздохнул с сочувствием и опять тронул его за плечо.       ― Мое почтение, юный косё! ― пропел Кацуо с крыши. ― Какая проницательность или, может, осведомленность? ― Вот только взгляд был уже не веселым, скорее настороженным. Окида не успела открыть рта: снова вперившись в Хараду, Кацуо поморщился и устало бросил: ― А ты мог бы сказать спасибо, что этот сай ― или оружие поменьше, если бы сай вовремя не выбросила Река, ― не оказался у тебя в заднем проходе или во рту. Вообще такой способ передавать отмычки и прочее считается самым надежным. С оговорками.       ― Но ведь сай не вле… ― наивно начал Ру, но Харада остановил его жестом.       ― Я уж не знаю, куда мне деваться от благодарности, ― буркнул он ― но мирно, точно у него разом кончился запал. А потом на губах проступила неожиданно удовлетворенная усмешка: ― Хотя-я… твоя вера, что руки я бы освободил и это оружие достал, мне льстит. Больше ― только то, как ты держишься от меня подальше, явно зная, что сунешься ― и я тебя прибью.       Кацуо несколько секунд молчал, но Окида не сомневалась: десятки острот вертятся у него на языке. Нет, он лишь хмыкнул ― будто даже одобрительно ― и, прежде чем скрыться, кивнул.       ― Ладно. Вылезайте. Все закончилось, вам ничего больше не грозит. И мне, надеюсь, тоже, раз мы друг друга поняли.       Он исчез. Того, как он спрыгнул на землю, было почти не слышно.       «Все только начинается», ― вспомнила Окида, но, вопросительно посмотрев на Ичи, поймала только ободряющую улыбку. И он первым открыл всем дверь.