Всего лишь я

You'll be the first who ever did

There's things I wanna talk about, but better not to keep

But if you hold me without hurting me

You'll be the first who ever did

Lana Del Rey – Cinnamon Girl

∼∼∼

Питер понимает, что вляпался. Если уж и разрушать остатки его способности к незаметному существованию, то нужно делать это качественно, с хорошей машиной, затемнёнными стёклами и паузой, достаточной для того, чтобы Гвен Стейси увидела всё. Паркер собирается сказать что-нибудь нейтральное, но она, конечно же, опережает его. — Это он? — Кто? — Твой не-парень, — Питер может ничего не говорить, но молчание уже будет ответом, а оправдываться в такой ситуации — совершенно бесполезно, поэтому он просто кивает один раз. Гвен не сдерживает улыбку. — Пара у Морено через две минуты, — добавляет она. — Пошли. Они поднимаются по ступеням, и Питер благодарен ей за то, что она не продолжает. На входе он машинально смотрит в сторону поста охраны и замечает пустой стул: нет ни Вероники, ни сменщика. На стойке лежит открытый журнал посетителей, а рядом стоит пустой бумажный стаканчик кофе. Питер останавливается. — Ты не знаешь, что с Вероникой? Гвен тоже останавливается. Взгляд у неё растерянный, а значит, она тоже не имеет представления о том, что могло случиться. Людей иногда вызывают в другой корпус, они болеют или меняют график по личным причинам, никак не связанным с Фиском, AVTF и мутантами. В нормальном мире пустой пост охраны — это просто пустой пост охраны. Проблема в том, что нормальный мир для Питера — это что-то из разряда фантастики. — Питер, — зовёт Гвен. Он отводит взгляд от стойки. — Да. Иду. Когда они добираются до нужной аудитории, пара уже в разгаре. Морено бросает на них недовольный взгляд, но замечаний не делает. Питер молча занимает место на третьей парте от окна, позади Гвен, и пытается в короткие сроки вникнуть в происходящее. На проектор выведено несколько схем: рецепторы, сигнальные каскады, точки сбоя и обратная связь. На доске рядом висит напоминание об универсиаде на следующей неделе — финальные списки участников будут сформированы уже в эту пятницу. Питер смотрит на эту строчку. Первые две пары у Робертса он пропустил и приехал только к последней. После консультации, с которой Паркер свалил, чтобы остановить Росомаху, Робертс больше ничего ему не говорил. Может, ждал, что Питер сам подойдёт, а может, уже перестал надеяться. Питер и сам понимает. Шанс упущен. Конечно, если подойти к Робертсу, объяснить, выпросить ещё одну консультацию, он всё ещё сможет протиснуться в список. Паркер ведь достаточно быстро думает и хорошо решает задачи. Но проблема в том, что «может» и «способен выдержать» — вещи разные, и Питер устал делать вид, что это не так. Универсиада на следующей неделе, но у него нет этой недели. Он может попробовать вписать в свою жизнь ещё и подготовку, но в этот раз не хочет. Не так. С Робертсом, конечно, всё равно придётся поговорить, и он скажет, что Питер упускает отличную возможность. Наверное, так и есть, но Паркер откажется: соврёт что-нибудь про работу или личные обстоятельства. Морено говорит о том, что живая система не всегда реагирует на стимул прямо: иногда ответ проходит через задержки, подавления, компенсации и аварийные пути. Питер записывает заголовок, потом ещё несколько слов и вдруг замечает, что смотрит не на доску, а на собственную руку. Вчера этой рукой он сломал край барной стойки в квартире Уэйда. Теоретически это нормально: люди спят с кем-то, утром идут на пары и делают вид, что формулы важнее чужого голоса. Практически: Питер понятия не имеет, как такие люди функционируют. Возможно, у них есть инструкция. Возможно, они получили её вместе с нормальной жизнью, без катастроф на Бруклинском мосту и переполненного медотсека на борту летающего корабля? Телефон вибрирует на краю парты. @Stacy.Gwendolyn: я героически молчала двадцать три минуты Он выдыхает через нос и смотрит на Гвен прямо перед собой. Она сидит ровно, делает вид, что слушает Морено и печатает под партой, даже не опустив голову. @p.parker: мы на паре @Stacy.Gwendolyn: поэтому я и пишу, гений, а не спрашиваю вслух @Stacy.Gwendolyn: у твоего не-парня офигенная машина Питер смотрит на сообщение и забывает, что должен вообще-то возмутиться. Потому что машина действительно офигенная, и это проблема. Не сама машина, конечно. Это просто металл, кожа, затемнённые стекла и низкое рычание двигателя, от которого у нормальных людей, вероятно, не должно ничего происходить внизу живота. Но в случае Питера всё давно не так просто. Challenger не существует отдельно от Уэйда. Паркеру даже не нужно закрывать глаза, чтобы вспомнить всё в мельчайших деталях: руки на руле, расслабленные плечи, этот спокойный, ленивый контроль, от которого у Питера были мурашки на коже, пока он сидел рядом и усердно делал вид, что смотрит в окно. Разумеется, Гвен не знает этого. Для неё это действительно крутая тачка, но Питер всё равно чувствует, как щёки предательски теплеют. Он опускает взгляд в конспект: там по-прежнему только заголовок и три слова. @p.parker: это просто машина @Stacy.Gwendolyn: конечно @p.parker: отстань Питер заставляет себя посмотреть на Морено. На проекторе появляется схема сигнального каскада, и это смешно, потому что его собственная нервная система сейчас тоже демонстрирует реакцию на стимул. Только стимул — не белок, не рецептор и не гормон, а воспоминание о том, как Уэйд ведёт машину одной рукой и даже не понимает, насколько это несправедливо. Или понимает. И тогда... тогда это ещё хуже. @p.parker: мы поговорили @Stacy.Gwendolyn: ботанская сделка сработала? @p.parker: в каком-то смысле @Stacy.Gwendolyn: вы просто поговорили? или было что-то ещё? Питер опускает телефон под парту, словно это может спасти его от позора. Ему двадцать один. Он пережил Мистерио, Лондон, обвинения, Стрэнджа, массовую потерю памяти, и всё равно переписка с Гвен работает эффективнее любой пули. @p.parker: Морено рассказывает про отрицательную обратную связь @p.parker: послушай, это интересно @Stacy.Gwendolyn: значит, было что-то ещё @p.parker: я этого не сказал @Stacy.Gwendolyn: ты сказал достаточно @Stacy.Gwendolyn: тебе понравилось? Питер смотрит на вопрос, и тело отвечает быстрее головы. В памяти вспыхивает не одна картинка, а слишком много: Уэйд на коленях перед ним, хриплый голос возле уха, тёплая кожа под пальцами, ощущение собственной силы, которую не нужно прятать. Питеру не становится стыдно от воспоминания, хоть он и ждёт привычного желания всё объяснить и отодвинуть подальше. Ему понравилось не потому, что было легче забыть о мире. Ему понравилось, потому что это был Уэйд. @p.parker: да @Stacy.Gwendolyn: хорошо @Stacy.Gwendolyn: я рада Морено акцентирует внимание на устойчивости системы при изменении внешней среды, и это должно быть забавно, потому что его собственная система явно не выдерживает двух коротких сообщений от Гвен Стейси. Сознание возвращает его в собственную квартиру, к пугающе ясному осознанию, что Питер не хочет умирать, но не потому, что должен продолжать спасать город, а потому, что теперь есть люди, ради которых стоит жить. Гвен, которая сидит рядом и пишет о том, как искренне за него рада. Уэйд, который смотрит на Питера так, словно он не обязан быть неуязвимым. В груди становится тесно, потому что Паркер тоже рад — не меньше, чем Гвен, а возможно, даже больше. Потому что для неё это хорошая новость, а для него — доказательство, что внутри осталось место не только для боли, долга и злости. Там, в этом сломанном, перегруженном, бесконечно уставшем механизме всё ещё может появиться что-то живое и не превратиться в угрозу. @p.parker: твоя очередь @Stacy.Gwendolyn: моя очередь что? @p.parker: Лиам. Расскажи Морено меняет слайд на экране, и теперь там появляется схема, где стимул запускает цепочку реакций, а затем система либо возвращается к равновесию, либо уходит в перегрузку. Гвен сейчас явно выбирает между этими двумя состояниями. @Stacy.Gwendolyn: мы встречаемся после пар @p.parker: свидание? @Stacy.Gwendolyn: просто кофе @p.parker: конечно @Stacy.Gwendolyn: я ненавижу, когда мои методы используют против меня Питер улыбается, но улыбка исчезает, как только он видит следующее сообщение. @Stacy.Gwendolyn: папа сегодня задержится @Stacy.Gwendolyn: после моста у них в участке ад @Stacy.Gwendolyn: сказал, что вернётся ночью или утром @Stacy.Gwendolyn: мама с учениками на кемпинге @Stacy.Gwendolyn: так что я буду одна дома @Stacy.Gwendolyn: технически у меня в распоряжении полный холодильник и отсутствие родительского надзора Питер думает о фотографии на экране Хелликериер, и напряжение внутри не заставляет себя ждать. Конечно, Фьюри установил наблюдение, а значит, когда Гвен останется дома, рядом обязательно будет кто-то из агентов, но легче от этого не становится. Пока он здесь, она под его ответственностью, но за пределами корпуса — другое дело. Питер заметил нескольких агентов на территории, видел их, когда Гвен шла от университета к метро и, конечно, видел возле её дома. ЩИТ делает свою работу, и Питер вынужден признать: Фьюри не оставил Гвен одну. Значит, когда они разойдутся после пар, её подхватят, а когда она поедет к Лиаму и вернётся одна — кто-то пойдёт следом. Так это работает. Питер повторяет это про себя — медленно и упрямо. Но чутьё всё равно скребёт изнутри, напоминая, что системы ломаются, а люди вроде Фиска не выбирают очевидный путь. @Stacy.Gwendolyn: можешь прийти, если хочешь @Stacy.Gwendolyn: конечно если у тебя нет никаких планов с не-парнем @Stacy.Gwendolyn: и если кофе с Лиамом не затянется Он может проводить её до дома, сидеть на кухне, превратив Гвен в охраняемый объект и, для собственного успокоения, назвать это заботой. Но Гвен — не объект, и если она хочет выпить кофе с Лиамом, потом вернуться домой и воспользоваться отсутствием родительского надзора и провести отличный вечер — это её право, которое Паркер не может просто отобрать. Он знает, что ЩИТ рядом, поэтому не должен идти к ней домой исключительно потому, что боится. @p.parker: если что-то пойдет не так — сразу пиши мне @Stacy.Gwendolyn: ты как мой старший брат, которого я никогда не хотела @Stacy.Gwendolyn: ладно @Stacy.Gwendolyn: если что-то пойдет не так, я напишу Питер перечитывает это и заставляет себя поверить, потому что иначе ему придётся признать: часть его хочет не защитить Гвен, а запереть весь мир в состоянии, где никто больше не сможет уйти из его поля зрения. А это уже не забота. Это клетка, построенная на страхе. @Stacy.Gwendolyn: так ты ночевал у своего не-парня? Не-парень — безопасное и удобное слово, как ярлык, который можно приклеить к чему-то непонятному. Когда Гвен его придумала, оно даже работало. Делало всё проще. Ведь если Уэйд был не-парнем, значит, не нужно было разбираться в том, что между ними происходит. Конечно, Питер до сих пор не совсем понимает: у него нет нормального, подходящего описания, но и то, которое есть сейчас — внезапно становится слишком маленьким. @p.parker: его зовут Уэйд @Stacy.Gwendolyn: Уэйд Питер смотрит на имя в сообщении, и это кажется таким странным, что ему хочется уткнуться лбом в парту. @Stacy.Gwendolyn: хорошо @Stacy.Gwendolyn: так ты ночевал у Уэйда? @Stacy.Gwendolyn: или Уэйд у тебя? Уэйд был у него, и не единожды. Не совсем у него, если быть честным, а в квартире Моники. В комнате, которая принадлежит Питеру лишь до тех пор, пока он платит аренду. Но именно там всё началось, именно в эту квартиру Уэйд влез без предупреждения и приставил ствол к виску Паркера. Именно там он приготовил ему болоньезе и чимичанги, обнимал его и смотрел с ним эту дурацкую документалку про пауков. Там всё и правда началось, но... квартира Уэйда — другая. Это место, куда Питер приходил сам: раз за разом, и списать всё на то, что Уэйд нарушил границы и вломился в его жизнь — нельзя, потому что это был исключительно выбор Питера. @p.parker: у него Морено повторяет, что система, подвергшаяся слишком сильному давлению, не всегда возвращается к прежнему состоянию. Иногда она находит новое равновесие. Питер записывает это. Новое равновесие. У него есть Гвен, есть шанс на работу в пиццерии, где он может попытаться быть просто Питером Паркером, студентом с глупой надеждой на то, что аренда не уничтожит его раньше Фиска. На секунду это даже похоже на план. Когда пара заканчивается, Питер собирает вещи дольше, чем нужно, потому что Уэйд, наверняка, ждёт. Он закидывает рюкзак на плечо и заставляет себя не смотреть в окно. С того места, где Питер стоит, видно только кусок ступеней, мокрые перила и людей, которые расходятся после пар. Машины у самого входа он не видит, и это должно успокоить, но Паркер слишком хорошо знает Уэйда, чтобы доверять первому впечатлению. Какой-то парень задевает его плечом, когда они спускаются по лестнице, и тут же извиняется, не отрывая взгляда от телефона. Паркер отступает к перилам, пропускает поток студентов и снова видит у стены объявление про универсиаду. Он думает, что Гвен всё равно заметит. Не сейчас, так позже, и если он промолчит, это будет неправильно. — Я не буду участвовать в универсиаде. Гвен останавливается на ступеньке ниже. Паркер едва не врезается в неё. — Питер. — Я не подготовился, — вздыхает он. — Пропустил слишком много. Робертс больше ничего не сказал, я сам не подошёл, и я ну... Я не вытяну. — Ты мог бы. — Это не одно и то же, — Гвен молчит, и Питер добавляет мягче: — Я буду болеть за тебя. — Это, конечно, очень мило, — фыркает она. — Но Робертс будет недоволен. Он на тебя рассчитывал. — Я знаю, — произносит Питер. — Я уже пропустил сегодня две пары, а если выйду на стажировку, пропущу ещё больше. — Я ждала тебя в перерыве, — тише говорит Гвен. — После первой пары. На улице, у кофейного киоска, — у Питера внутри всё неприятно сжимается. В это время он пытался спасти людей на мосту. — Я думала, ты придёшь ко второй, — продолжает она. — Потом подумала, что ты хотя бы напишешь. — Прости. — Я не к тому, — Гвен преодолевает последние ступени и выходит в холл первого этажа. Пустой пост охраны снова попадает в поле зрения. Она останавливается у стены, в стороне от потока студентов. — Ты в порядке? Помимо работы. — Я в порядке, — Питер поднимает взгляд на неё. — В основном. Сегодня я не смог прийти, но не потому, что не хотел, и мне... мне очень жаль, что тебе пришлось ждать меня. — Это был мой выбор, — перебивает Гвен. — Ты злишься? — Немного, — она пожимает плечами. — Я не хочу лезть в твою жизнь, Питер. Если ты захочешь что-то рассказать — ты расскажешь, но давить я не буду. Просто... — Я обещал не пропадать, — заканчивает он, и Гвен кивает. — Я напишу. В следующий раз. Если не смогу прийти. Они выходят из холла на крыльцо, и холодный воздух заставляет поёжиться. После тёплого корпуса улица кажется слишком неприятной. На ступенях толпятся студенты, обсуждая, пойдёт ли дождь, и всё это выглядит таким обычным, что Питер на секунду чувствует себя человеком, который не запутался. Словно в одной реальности есть пары, Гвен и дедлайны, а в другой — Бруклинский мост и Фиск. И обе эти реальности почему-то требуют от него явки. — Где вы договорились встретиться с Лиамом? — спрашивает Питер. — Серьёзно? — Гвен закатывает глаза. — Я просто спрашиваю. — Кофейня на углу Бликер и Лафайет. Та, где ужасные маленькие столики и отпадный чизкейк. Напиши мне после пиццерии, — говорит она и обнимает его: тело на долю секунды просто замирает, но потом Питер всё-таки обнимает её в ответ. — Удачи. Паркер ещё несколько секунд стоит на крыльце и наблюдает за тем, как Гвен исчезает в потоке студентов. Женщина у кофейного киоска неторопливо следует за ней, а мужчина на другой стороне улицы убирает телефон в карман и направляется к переходу. ЩИТ рядом. Гвен не одна. Питер заставляет себя сдвинуться с места и направиться к заднему двору кампуса. Он идёт по узкой дорожке между газоном и кирпичной стеной, и с каждым шагом сердце начинает биться быстрее. Это ужасно. Он просто идёт к машине, к парню, с которым провёл ночь и... господи. Паркер сворачивает за угол библиотеки и видит Challenger: Уэйд припарковался у дальнего края, под деревьями. Он на секунду замедляется, делает вдох и заставляет себя сосредоточиться; быстрым шагом подходит к пассажирской двери, открывает её и садится внутрь. — Ты припарковался не у входа, — говорит он, потому что это первое, что приходит в голову. — Ты ведь попросил, — отзывается Уэйд. Питер смотрит на его руку на руле, потом заставляет себя перевести взгляд на лобовое стекло. Уэйд заводит двигатель, и низкий звук проходит по салону. Паркер тянется к ремню безопасности, опускает ладони на колени и понимает, что всё ещё держит плечи напряжёнными. — Во сколько тебе нужно быть на стажировке? — К четырём. Уэйд смотрит на часы на приборной панели. — У нас есть время. — Не очень много. — Достаточно для тако. Питер поворачивает голову. — Что? — Тако, — повторяет Уэйд. — Есть одно местечко в десяти минутах отсюда. Желудок предательски сжимается. Предложение звучит заманчиво, но у Питера нет возможности купить себе тако и он уж точно не позволит Уэйду оплатить ему обед. Где-то должна проходить граница, так ведь? Проблема в том, что он не знает где, поэтому ставит её здесь. — Не надо, — говорит он, когда Уэйд перестраивается в соседний ряд. — Ты не голоден? — Не голоден. — Пиздеж. — Уэйд. — Что? — Правда. Не надо. Уэйд несколько секунд молчит, потом уточняет: — Почему? — Потому что не надо. — Убедительно. — Я не хочу, чтобы ты за меня платил, — сквозь зубы цедит Питер. — За тако, — поправляет Уэйд. — Нет, серьёзно, я хочу понять логику. В списке вещей, которые мне можно делать, именно тако — красная линия? — Прекрати, — шумно выдыхает Паркер. — Не надо говорить так, словно... — он замолкает, а Уэйд бросает на него быстрый взгляд. Паркер знает, как это выглядит, и понимает, что независимо от того, что он скажет, Уэйд решит иначе. Будто он может быть рядом только тогда, когда это не касается реальной жизни. — Я видимо пропустил инструктаж, да? — светофор переключается на зелёный, сзади кто-то сигналит, и только тогда Уэйд нажимает на газ. — Окей. Тогда теперь моя очередь задавать вопросы. Что между нами происходит, Пит? — Питер открывает рот, но ничего не говорит. Уэйд спрашивает о месте, которое занимает, о праве вмешаться и помочь, и ответ есть... где-то внутри: большой и страшный. — Уэйд... — начинает Питер. — Не надо. Он слышит собственный отказ, который Уэйд возвращает ему обратно, и это ужасно неприятно. В салоне становится тесно. Питер смотрит в окно, но почти ничего не видит: витрины, мокрый асфальт, люди на переходе, жёлтый свет светофора на капоте соседней машины — всё это проходит мимо, а он всё равно возвращается к одному и тому же. Можно сказать, что ничего не происходит, но это ложь. Можно ответить, что Питер просто не знает, и это уже ближе к правде, но всё равно нечестно. Потому что он знает достаточно, чтобы понимать, почему не может ответить. Знает, что Уэйд уже не просто человек, который вломился в его квартиру с пистолетом. Не просто союзник, не просто опасность. Уэйд ждёт его после пары и паркуется не у входа, потому что Питер не хочет быть увиденным. Уэйд спрашивает, голоден ли он, и злится не из-за отказа от еды, а потому что Питер снова запирает дверь перед самым его носом. Можно сказать, что ему страшно, но тогда придётся объяснить, чего именно он боится, ведь за помощью всегда появляется право быть рядом. А если Уэйд получит это право, то Питер уже не сможет делать вид, что это касается только его одного. Если Уэйд будет рядом по-настоящему, значит в это входит и аренда, и работа, и даже голод. Все моменты, где Питер не герой, не Человек-паук, а просто уставший парень. Уэйд держит обе руки на руле, смотрит вперёд и больше ничего не говорит, и Питер чувствует себя виноватым. Ему нужно ответить. Уэйд этого заслуживает, но пиццерия уже появляется впереди, а Паркер так и не может набраться храбрости. Витрина украшена пластиковыми пауками, бумажными летучими мышами и оранжевыми гирляндами к Хэллоуину. Уэйд паркуется у обочины, и Питер слишком торопливо отстёгивает ремень. Он выходит из машины и захлопывает дверь. От запаха внутри пиццерии желудок сжимается ещё сильнее. За стойкой тот же мужчина, что и вчера: он отдаёт коробку девушке в зелёной куртке, кричит кому-то на кухне про две пепперони без лука, и только потом обращает внимание на Питера. — Заказ? Паркер поправляет лямку рюкзака. — Нет. Я был у вас вчера. По поводу работы. Вы сказали подойти сегодня к четырём. Мужчина долго и пристально его разглядывает, и Питеру становится неловко. — А-а, — тянет он. — Точно. Слушай, парень, мы уже взяли другого. Питер моргает. — Что? — Другого взяли. У него машина есть, нам сейчас с доставками проще. Хэллоуин завтра, заказов выше крыши, сам понимаешь. Паркер понимает и одновременно... не понимает. Конечно, они выбрали доставщика с машиной, а не человека, который просто быстро ходит. Человек-паук может пересечь город быстрее любого курьера, но Питер Паркер не может сказать об этом вслух. Не может использовать паутину, светиться на улицах и превратить свою силу в преимущество, потому что сейчас его сила маркер для Фиска. И поэтому его обходит какой-то парень с водительскими правами. — Я собирался тебе набрать, — продолжает мужчина. — Но тут с утра завал, телефон разрывается. Извини. Если что освободится, я позвоню, — он переводит взгляд на экран кассы. Для него разговор закончен: всего лишь маленькая неловкость рабочего дня. Питер кивает, но не потому, что согласен: просто телу нужно сделать хоть что-то, пока внутри становится очень тихо. Он выходит на улицу. Машина Уэйда всё ещё стоит у обочины. Питер останавливается у двери пиццерии и на целое мгновение хочет просто пройти мимо, свернуть за угол и исчезнуть в потоке людей, потом добраться домой пешком или на метро. Потому что внезапно кажется, что все вокруг него понимали, чем это закончится, и только Паркер, как полный идиот, на что-то надеялся. Он делает шаг к машине, потом ещё один, и садится внутрь. — Быстро ты, — Уэйд переводит взгляд на него. — Они взяли другого. Так смешно. Питера пытались убить, разоблачить, загнать в ловушку, а сейчас он сидит в машине Уэйда и не может нормально вдохнуть из-за того, что в забегаловке взяли на работу другого парня. — Если нельзя купить еду, могу я хотя бы что-нибудь приготовить? — всё-таки предлагает Уэйд, и Питер хочет снова сказать «не надо», потому что дело не в еде. По-хорошему, Паркеру следует вернуться домой, посчитать оставшиеся деньги, изучить объявления и попытаться устроиться куда-нибудь ещё. Сделать вид, что отказ не задел его, потому что это всего лишь работа, а не конец света. Только конец света давно перестал выглядеть как что-то большое. Паркер набирает воздуха в лёгкие, чтобы отказаться, но потом перед глазами всплывает его квартира. Он представляет, как войдёт туда, снимет свитер, поставит рюкзак на стул и слишком долго будет стоять посреди комнаты, не зная, за что взяться первым. Там будет тихо, и эта тишина добьёт его. — Да, хорошо, — Питер отворачивается к окну. В отражении стекла он видит себя: бледного, уставшего парня, чьи планы на будущее разбились в тупой пиццерии. Уэйд больше ничего не говорит, просто перестраивается в соседний ряд и меняет маршрут. Когда они пересекают Ист-Ривер и добираются до Мидтауна, он сворачивает к небольшому магазину на углу, паркуется у обочины и глушит двигатель. Пару секунд он сидит неподвижно, потом тянется к бардачку, и Питер невольно следит за этим движением: бардачок открывается с коротким щелчком, и в поле зрения попадают несколько чеков, чёрный маркер без колпачка, пластиковая вилка, пачка мятных леденцов в яркой упаковке и пистолет. Паркер замечает, что пистолет выскальзывает, но Уэйд ловит его и возвращает обратно. Он достаёт из глубины толстую, перетянутую резинкой пачку наличных и, не глядя, отделяет несколько купюр. Конечно. Уэйд хранит деньги в бардачке рядом с заряженным оружием — там, где обычные люди хранят документы на машину. Почему бы и нет. Он убирает деньги в карман толстовки, захлопывает бардачок и уходит к магазину, натянув капюшон ниже. Через затемнённое стекло Питер видит, как он исчезает за дверью, и в салоне сразу становится тихо. Телефон вибрирует в рюкзаке. Паркер достаёт его, не отрывая взгляда от двери магазина. @Stacy.Gwendolyn: Я в кафе. Надеюсь, у тебя все хорошо Он глубоко вздыхает. Разумеется, Гвен думает, что первый день стажировки в разгаре. Она не знает, что ничего не вышло, не знает, что в мире, где Паркер может остановить падающий автобус, его всё равно обошёл парень с правами. Он открывает чат и пишет: «Всё нормально», смотрит на эти два слова и сразу же стирает, затем набирает «Не совсем. Расскажу позже», но стирает и это. Пустое поле для ответа выглядит хуже сообщения, и он блокирует экран. За стеклом пожилая пара на парковке громко спорит, обсуждая соусы к начос. Паркер должен ответить Гвен. Он должен быть рядом и не исчезать. Именно это он всё ещё может ей дать: присутствие, обыденность, ответные сообщения. Он вновь снимает блокировку с экрана, набирает «позже напишу» и отправляет, пока не успел стереть. Спустя десять минут Уэйд выходит с двумя пакетами: один держит в руке, второй прижимает к боку. Он идёт быстро, не поднимая головы, открывает заднюю дверь и ставит пакеты на сиденье, а потом садится за руль, заводит машину, но ничего не произносит. И, наверное, это к лучшему. Питер чувствует, что любое слово сейчас может оказаться не тем, но всё равно становится тошно. Так бывает, когда тело не успело понять, что опасность закончилась. Когда всё вокруг вроде бы спокойно, а внутри что-то давит и требует действия: сбежать, объяснить, отказаться, сказать Уэйду, что он передумал или не говорить ничего. Найти работу, найти деньги, найти способ снова стать Человеком-пауком. Питер смотрит, как город расплывается за стеклом. Он не знает, о чём думает Уэйд, но замечает, что он снова ведёт машину слишком аккуратно. Это тоже раздражает — то, насколько он сдержан сейчас. На светофоре вспыхивает красный, и машина останавливается, а пальцы Уэйда сильнее впиваются в руль. Питер замечает и это, и снова чувствует себя виноватым, хотя на этот раз не сделал ничего, кроме того, что потерял работу, которую даже не успел получить. Машина останавливается во дворе, двигатель глохнет, и тишина становится ещё плотнее. Уэйд выходит и открывает заднюю дверь. Питер отстёгивает ремень, быстро выбирается наружу, обходит Уэйда и забирает один из пакетов: внутри что-то холодное упирается в бок, а ручки врезаются в кожу. Уэйд замирает на миг, но молча забирает второй пакет. Питер первым заходит в подъезд и поднимается по лестнице, глядя себе под ноги. У двери Уэйд достаёт ключи, вставляет в замок, делает два оборота, и на секунду в голове Паркера всплывает его собственная дверь. Та ночь, когда всё началось. Питер всегда закрывал квартиру на один оборот, но тогда щелчка было два, и именно поэтому он понял, что внутри кто-то есть. Уэйд толкает дверь плечом и отступает в сторону, пропуская его вперёд. Питер стягивает кроссовки, проходит на кухню и ставит пакет на стол. Уэйд ставит второй пакет рядом, начинает разбирать продукты, и всё это выглядит ужасно нелепо. Лимон катится по столу и останавливается у самого края. Уэйд достаёт продукты по одному и раскладывает их с такой аккуратностью, что у Питера сводит зубы. Он смотрит на его руки, на эти точные, спокойные движения, и это раздражает сильнее, нежели молчание в машине, ведь сейчас Уэйд стоит в двух шагах от него и ведёт себя непривычно сдержанно, а недосказанность, которая осталась между ними — давит лишь сильнее, и Питер не выдерживает: — Они взяли парня, у которого есть машина, — говорит он. Уэйд бросает на него взгляд, потом снова опускает голову и тянется к мясу. — Найдёшь другую работу, — равнодушно доносится в ответ. — Потом ещё одну, где тебе скажут, что ты — прекрасный кандидат, но склонность к внезапному исчезновению из-за межпространственных катастроф слегка мешает стабильности. Питер напрягается. — Уэйд. — Что? — он всё-таки поднимает взгляд. — Я же говорю правильные слова: поддерживающие, мотивационные. Ты справишься, Питер. Всё будет охуительно. Паркер чувствует, как злость внутри стремительно поднимается: — Хватит. — Это твой план, в который я не лезу, потому меня это, блядь, не касается, — не унимается Уэйд, и Питер сжимает губы. — Ты знаешь, что это не так, — произносит он. — Да? — с губ Уэйда срывается хриплый смешок. — Уверен, Паучок? Потому что в машине, когда я спросил, что между нами происходит, ты так красиво не ответил, что я аж заслушался. Потрясающая штука, границы, — добавляет он. — Было бы неплохо, если бы мне объяснили, где они, блядь, проходят. Потому что пока получается весело: целовать можно, спать со мной можно, доверять мне можно, просить не врать можно, садиться в мою машину можно, ехать ко мне домой можно. А помочь тебе деньгами нельзя, с работой нельзя, с квартирой нельзя... Питер стискивает пальцы на краю стола. — Это не так просто, — выдавливает он. — Да я заметил, — резко обрывает Уэйд. — Но ты хотя бы скажи мне, в какой я категории. Потому что если я никто, я заткнусь. Серьёзно, — он обрывает себя, словно только сейчас понял, что сказал слишком много. Питер смотрит на него. — А если ты не никто? — уточняет он. — Тогда какого хуя мне нельзя помочь тебе, Пит? — Питер впивается зубами во внутреннюю сторону щеки. Воздух застревает в горле, а в голове сразу появляется так много всего, что выбрать что-то одно — просто невозможно. Если Уэйд не никто, значит, это не просто помощь. Если он позволит Уэйду подойти ближе, то больше не сможет притворяться, что держится сам. Паркер молчит слишком долго, и Уэйд, конечно же, считывает это по-своему. Он всегда слишком быстро добирается до самой болезненной версии. Его лицо меняется, взгляд становится жёстче. Уэйд отступает на шаг назад, словно Питер уже ответил, просто не вслух: — Ясно, — говорит он. Питер моргает. — Что ясно? — Не все мои деньги заработаны на убийствах, прикинь, — бросает он, и внутри Питера всё холодеет. Весь этот разговор, все эти дни, всё, что было между ними... Уэйд обнуляет это, сводит к простейшему выводу, где Питер не принимает помощь, потому что боится быть связанным с чем-то грязным. — Дело не в этом, — говорит Паркер. Уэйд смотрит на него вызывающе. — Неужели? — Да. — Тогда в чём? — Питер хочет ответить, но не может выдавить ни слова, а Уэйд отворачивается к столу и берёт первый попавшийся продукт из пакета. — Вот видишь, — хмыкает он, откладывая пачку помидоров на столешницу. — Ты делаешь неправильный вывод. — А ты не даёшь мне правильный, — возражает Уэйд. — Потому что я не знаю, как это сказать! — Питер мгновенно замолкает, впиваясь пальцами в столешницу до побелевших костяшек. Он не хотел кричать. Только крик уже вырвался и принёс за собой всё остальное: ком в горле, дрожь в руках и горячие слёзы. Питер мгновенно опускает взгляд, потому что если Уэйд сейчас увидит, насколько близко он к тому, чтобы рассыпаться, станет совсем невыносимо. Он чувствует каждый короткий толчок, будто внутри что-то бьётся о рёбра и не может найти выход. Питер стискивает зубы, пытается проглотить этот ком. Уэйд, кажется, больше не собирается спорить и добивать его фразой за фразой. Он просто смотрит, и Питер злится на то, что это сработало: не слова, не объяснение, а этот сорванный голос и дрожащие руки заставили Уэйда остановиться. — Я не знаю, как сказать, — повторяет он хрипло. — Но дело не в том, что твои деньги... — он запинается, потому что сама формулировка мерзкая. — Не в том, откуда они. Не в том, что ты сделал. Не в том, что я считаю тебя... Он вскидывает подбородок, но не договаривает. — Монстром? — подсказывает Уэйд. — Нет, — говорит Питер жёстче. — Прекрати. Пожалуйста. Я... — он делает судорожный вдох и понимает, что слишком устал, слишком многое потерял, а Уэйд стоит перед ним, и Паркер боится, что сейчас он решит, что он испугался и пожалел. — Мы оба. Уэйд хмурится. — Что? — Мы оба катастрофически влипли, — говорит Паркер. Мир на секунду плывёт: горло сжимает, подбородок дрожит, а дыхание срывается. Питер моргает, но щёки уже горят от слёз, и ему не нравится, что Уэйд это видит, но прямо сейчас он не в силах остановить свои эмоции. — И я так сильно боюсь потерять это, — продолжает он, — что не знаю, как позволить тебе помочь. После Мэй я... я всегда отвечал сам за себя, а сейчас мне страшно, что если я позволю кому-то ещё взять ответственность — я потеряю и его. Уэйд молчит. Он всё ещё смотрит на Питера напряжённо и настороженно, а пальцы сжимают край упаковки так сильно, что пластик тихо хрустит, но потом Уэйд будто вспоминает, что держит её, и медленно кладёт на стол. — Я не думал, что ты... — он обрывает фразу и выдыхает через нос. — Блядь, — Уэйд обходит барную стойку сбоку, делает шаг ближе, но останавливается и силой удерживает себя на месте. В его взгляде отражается растерянность, и это слишком непривычно. — Я думал, ты не даёшь мне помочь, потому что я... Ну. Потому что я — это я. Прости, — Питер мотает головой. — Нет, — голос Уэйда становится ниже, и он всё-таки подходит ближе, сокращая расстояние между ними. — Серьёзно. Прости, малыш, — он поднимает руку, бережно перехватывает Питера за талию и притягивает к себе, и Паркер мгновенно утыкается лицом в его плечо, впивается пальцами в ткань толстовки и чувствует, как сильно Уэйд дрожит. — Прости, — повторяет Уэйд ему в волосы, а Питер хочет сказать, что это не только его вина: он сам молчал, сам прятался, сам сделал так, что Уэйду пришлось угадывать, но язык не слушается, и вместо слов выходит только рваный выдох, но Уэйд крепче прижимает его к себе. — Расторгни договор с Моникой, — произносит он, и в первое мгновение, Питер думает, что ослышался. — Не отказывайся сразу. Просто выслушай, — просит Уэйд. — Хочешь, чтобы это было временно — пусть будет временно. Хочешь искать другую работу — ищи. Хочешь потом снять квартиру, когда сможешь — снимешь. Хочешь составить договор, что ты компенсируешь мне воду, электричество и моральный ущерб — я, блядь, подпишу его. Но пока... — он мягко отпускает Питера, обходит стол, открывает верхний ящик и кладёт маленький металлический ключ с брелоком на барную стойку. — Пока я предлагаю это, — говорит Уэйд, а Питер смотрит на ключ, как на что-то невозможное. — Я хочу, чтобы ты мог прийти сюда. На синем пластиковом брелоке чёрным маркером выведен номер квартиры. Деньги можно вернуть, от них можно отказаться, а ключ... ключ — это разрешение стать частью другого мира. Питер смотрит на него и думает не о том, может ли взять, а о том, понимает ли Уэйд, что именно предлагает сейчас? Есть огромная разница между тем, чтобы просто прийти сюда, остаться на ночь, принять душ и наблюдать за тем, как Уэйд жарит кесадилью — и тем, чтобы остаться, возвращаться снова и снова, знать, где лежат стаканы и какая конфорка зажигается не с первого раза. Оставить зарядку у розетки, забыть толстовку... Питер сглатывает. Уэйд кажется слишком неподвижным и, может быть, действительно не до конца понимает масштаб. Может быть, для него это выглядит как решение проблемы? Но где-то очень глубоко, под страхом, под усталостью появляется мысль — такая приятная, что от неё становится больно. Остаться. Он может остаться здесь, в этой квартире вопреки всему, что творится вокруг. Стать частью этого мира, потому что они оба катастрофически влипли. Питер протягивает руку: пальцы касаются брелока, потом холодного металла. Он всё ещё боится, но берёт ключ, и в тот же миг слышит, как Уэйд снова начинает дышать. Паркер держит ключ в ладони ещё несколько секунд, потом убирает в карман джинсов, и только после этого спрашивает: — Что мы готовим? Он видит, как у Уэйда меняется выражение лица: как он смотрит на карман джинсов, потом на продукты и, наконец, возвращает взгляд к лицу Питера. — Пасту, — отзывается он. — Готов поставить сто баксов на то, что ты сегодня ничего не ел. Питер вспоминает завтрак, оборванный на середине, и яичницу, которая теперь покоится в мусорном ведре. — А ты? — сощурившись, уточняет он. — Я-то от голода не умру. — Человек без еды может прожить несколько недель. Уэйд размыкает губы, но возразить ему нечего, поэтому он молча достаёт доску и кладёт её на стойку. Питер стягивает свитер через голову, оставляет на спинке дивана и возвращается к столу. Он тянется к пучку зелени, снимает с него резинку и, обойдя Уэйда сбоку, промывает под холодной водой, а потом возвращается назад, по пути прихватив из верхнего ящика стола кухонный нож. Руки всё ещё немного дрожат, когда он начинает нарезать зелень, но лезвие быстро находит нужный ритм, и нож ровно стучит по доске. Это... даже приятно. Он не сидит в стороне, не наблюдает, а участвует в процессе. Уэйд ставит кастрюлю на плиту, включает конфорку и достаёт сковородку. Питер сосредоточенно сдвигает нарезанную зелень краем ножа в сторону и только тогда замечает, что Уэйд не двигается и сосредоточенно наблюдает за его руками. — Что? — Мне нравится, — отвечает Уэйд. Питер опускает нож на доску. Уэйд не сказал ничего такого, но жар поднимается к щекам, и Паркер убеждён, что выглядит слишком открыто. Ещё секунда, и Уэйд прочитает каждую эмоцию на его лице, поэтому ему необходимо быстро взять ситуацию под контроль. Он тянется к хлебу и с силой разрывает упаковку. — Не привыкай. Впрочем, улыбка на лице Уэйда всё-таки появляется. Паркер собирается нарезать хлеб, но в кармане вибрирует телефон. @Stacy.Gwendolyn: он ничего @Stacy.Gwendolyn: возможно даже очень ничего @Stacy.Gwendolyn: ладно он милый @Stacy.Gwendolyn: но я этого не говорила Питер улыбается, но понимает, что Уэйд всё еще смотрит на него, поэтому переводит взгляд. Конечно, Паркер может убрать телефон и ничего не говорить, он ведь не обязан объяснять, что именно вызвало у него улыбку. Тем более, Уэйд не уточняет, но... — Это Гвен, — произносит он. — Она в порядке? — уточняет Уэйд. Питер кивает и снова смотрит на сообщения. — Да. Она на свидании, — говорить о таком неловко, но не потому, что это странно. Скорее наоборот: именно потому, что ничего странного в этом нет. Гвен пишет ему во время свидания, потому что они друзья. Потому что она делится с ним тем, что не сказала бы кому попало. Потому что в её жизни появился парень, который ей нравится, и она не привыкла выражать свои чувства открыто. Питер не знает, зачем ему нужно, чтобы Уэйд это понимал, но он хочет рассказать ему об этом. — С парнем с биофака, — добавляет он. — Она вчера ему написала, а сегодня они встретились после пар. — И как проходит свидание? — Думаю, что хорошо, — произносит Питер. — Гвен не любит говорить о чём-то прямо. Уэйд кивает, вскрывает упаковку с курицей, достаёт вторую доску и кладёт рядом с плитой. — Вы давно дружите? — спрашивает он, нарезая курицу. — Нет. Не очень давно, — отвечает Питер. — Но в первый день я чуть не убил её дверью, — хмыкает он. — А она после этого помогла мне проверить работы первокурсников. @p.parker: я рад, что всё проходит хорошо Он отправляет сообщение и кладёт телефон на стойку. — Ты проверяешь работы первокурсников? — Робертс, — начинает Питер. — Ну, мой преподаватель. Он иногда просит меня помочь. — Просто так просит? — Не просто так. Я хорошо знаю его предмет. — Значит, ты самый умный парень на курсе? Питер пожимает плечами и тянется к ножу. — Мне это всегда легко давалось, — отвечает он. — Химия, физика, биология, математика. Если понять принцип, всё складывается само, — он отрезает первый кусок хлеба: корка хрустит под ножом, а крошки осыпаются на доску, и он старается сосредоточиться на простейших движениях. — И тебе это нравится? — Уэйд бросает курицу на сковороду, и масло тут же начинает шипеть. — Наверное, да, — говорить о таком вслух оказывается неудобно. Словно после всего, во что превратилась его жизнь, признаться в удовольствии от формул и реакций — неправильно. Но правда в том, что ему всегда нравилось, когда хаос вдруг становился системой, когда непонятное можно было разобрать, назвать, повторить или улучшить. — По крайней мере, я довольно рано понял, что могу это использовать. Уэйд смотрит на него через плечо: — Использовать как? Питер отрезает ещё один ужасно кривой кусок хлеба. — Ну, для паутины, например. — Ты сам сделал паутину? — Да, но первый состав был очень плохим, — он фыркает и быстро отводит взгляд. — Он почти не держался, и пах просто ужасно. Мэй думала, что я что-то сжёг. — Сколько тебе было? Питер сдвигает нарезанный хлеб в сторону. — Четырнадцать. — Четырнадцать, — повторяет Уэйд. — Значит, ты был Человеком-пауком уже в четырнадцать? — Питер кивает и отрезает ещё один кусок, хотя хлеба уже достаточно. — Помню, как видел новости про Мистерио по телику. Лондон, дроны, то тупое видео. — Тогда мне было семнадцать. Уэйд молчит, но Питер и так знает, о чём он думает: он был наивным подростком, на плечи которого свалилось слишком много всего, но тогда ему казалось, что семнадцать — вполне достаточно, чтобы стоять перед разъярённым миром, читать новости о себе и всё равно утром подниматься с кровати. Достаточно, чтобы разбираться с обвинениями, камерами, полицией, университетами, которые вдруг становились недоступными, и чужими людьми, которые смотрели на него так, будто имели право решать, кто он такой. У него не было времени побыть ребёнком. Даже не так. Он просто не думал об этом. В семнадцать Питер уже хорошо знал, как звучит его собственное имя, когда его произносят, как приговор. Но сейчас эта цифра вдруг становится такой, какой наверное, и была всегда — слишком маленькой. Он отводит взгляд первым, потому что не хочет, чтобы его жалели. — Чем ты занимался в тот год? — спрашивает Питер, чтобы хоть чем-то заполнить тишину. Уэйд тихо хмыкает: — Продавал машины. — Продавал машины? — Я работал в салоне, впаривал минивэны многодетным мамашам и считал эту часть своей жизни самой здоровой, — поясняет он. — Никто не истекал кровью на полу, зарплату выдавали вовремя, а люди злились из-за страховки, а не из-за того, что я отрезал кому-то руку. — Ты до сих пор так считаешь? — уточняет Питер. — Я умею разделять плохое и хорошее, малыш, — Уэйд перемешивает курицу ножом и убавляет огонь. — Но это не значит, что мне это нравилось. Автосалон был унылой дырой, но я просыпался, шёл туда, возвращался, а утром всё начиналось сначала. Но если день был плохим, он был плохим не из-за того, что я завалил не того парня и просрал аванс, — он замолкает на миг, словно сам слышит, как это звучит, и морщится. — Было скучно, но иногда скука тоже бывает полезной. Питер ставит тарелку с хлебом между ними. Уэйд смотрит на неё, потом на него, но ничего не говорит. Вода закипает. Паркер подходит ближе, открывает упаковку пасты и высыпает её в кастрюлю. Он перемешивает пасту и какое-то время наблюдает, как она уходит под воду. — Ты видел новости в автосалоне? — В салоне, в баре. Да везде, — отзывается Уэйд. — Сначала я подумал, что это просто очередное супергеройское дерьмо, которое люди обсуждают в очередях. Потом показали твоё лицо, и ты выглядел слишком молодым для парня, которого судил весь ебучий мир. Питер сжимает ложку крепче. — Но я справлялся. — Я знаю, что ты справлялся, — говорит Уэйд. — В этом и проблема. Мне было тридцать один. Я продавал машины и называл это здоровой частью жизни. А ты был ребёнком, и люди называли тебя убийцей, начисто позабыв о том, сколько жизней ты спас. — Я не был ребёнком, — возражает Питер. — Точнее... не ощущал себя так. Я ведь не мог просто поднять руки и сказать: «Подождите, вообще-то мне семнадцать». Никто бы не остановился, и это бы ничего не изменило. — К сожалению, — соглашается Уэйд. — Люди — тупое стадо, которое жаждет крови и зрелищ, и плевать им на то, кто будет в главной роли. — Не все такие, — не соглашается Паркер. — Иногда они считают героем кого-то, вроде меня. Так что, как видишь, с системой оценок у человечества большие проблемы. — Ты спасал людей. — И убивал. — Это всё равно разные вещи. — Но толпа не разбирается в деталях, Пит, — говорит Уэйд. — Ей нужны короткие лозунги, которые удобнее орать. Так легче не думать о том, что один человек может сделать что-то хорошее и плохое одновременно. Или, например, быть моральной помойкой с регенерацией и иногда всё-таки вытаскивать кого-то из полной задницы, — брови Питера взмывают вверх, и Уэйд это замечает. — Это была метафора, — добавляет он. — Нет, не была, — Питер улыбается. — Скорее, это была очень здравая мысль для тридцатичетырёхлетнего. Рука Уэйда останавливается над сковородой. — Тридцати пяти, — поправляет он. Питер хмурится. — Что? — Мне тридцать пять. — У тебя был день рождения? — Такая хуйня случается раз в год, — Уэйд пожимает плечами. — Когда? — Шесть дней назад. Питер медленно опускает нож на доску. — Ты не сказал. — А нужно было? — Я бы хотел знать. — Теперь знаешь, — произносит Уэйд. Паркер собирается добавить что-то ещё: не поздравление, конечно — сейчас это кажется неуместным, но что-то, чтобы Уэйд понял, что фигня, которая случается раз в год — тоже имеет значение. Телефон на стойке вибрирует. @Stacy.Gwendolyn: ну что, как проходит первый день? — Я не сказал Гвен, что меня не взяли на стажировку, — произносит он. — Она спросила, как первый день, а у неё там свидание, и я подумал, что можно рассказать позже, но она продолжает спрашивать. Уэйд убавляет огонь под сковородой, достаёт чеснок, давит его плоской стороной ножа и бросает к курице — пряный запах мгновенно наполняет пространство. — На задрипанной пиццерии свет клином не сошёлся, — говорит он. Питер хмыкает. — Но деньги от этого не появятся. — Не появятся, — соглашается Уэйд, и это не утешение, потому что он не спорит с реальностью, не делает вид, что проблема ничтожная, раз он сам может достать пачку наличных из бардачка. — Но тебя не взяли не потому, что с тобой что-то не так. Они взяли парня с машиной. Это тупая логистика. Найдётся другое место. Может, такое же ужасное. Может, чуть менее. Он снова берёт лопатку, перемешивает курицу с чесноком и оставляет сковороду на слабом огне, потом обходит стойку с внешней стороны и вытаскивает банку томатов из пакета. Паркер опускает взгляд на чат с Гвен. @p.parker: меня не взяли @p.parker: потом расскажу Его ответ магическим образом не решает все проблемы, но теперь Питер не оставляет это внутри. И вдруг становится так... пусто. Словно всё, что он сдерживал: злость, стыд, страх и это глупое унижение из-за работы и дурацкий спор из-за тако, наконец, отступают. Уэйд больше не спорит, не пытается решить за Питера все его проблемы — он просто остаётся рядом и готовит ужин, и Паркеру нужно убедиться в том, что Уэйд не смотрит на него, как на неблагодарного идиота, который ссорится из-за денег, а потом ждёт, что его поймут. Ему нужно увидеть это в глазах Уэйда. Почувствовать это. Паркер блокирует мобильник и подходит ближе. Уэйд замечает его действие и отводит руку с лопаткой назад, освобождая пространство. Он вклинивается между столешницей и Уэйдом и смотрит на его лицо, осторожно касаясь пальцами запястья — там, где рукав толстовки немного задрался. Он чувствует на себе внимательный взгляд, а стоит опустить руку на грудь Уэйда и увидеть улыбку на его губах — все мысли просто исчезают. Уэйд перехватывает его за талию и оттесняет назад: край стойки упирается Паркеру в поясницу, и он выдыхает. Рука соскальзывает и касается столешницы — неровных сколов на самом краю. Он проводит по одному из них большим пальцем, и Уэйд тоже опускает взгляд. Они оба смотрят на эти маленькие повреждения несколько мгновений, но затем Уэйд ловит Питера за подбородок, заставляет оторваться от столешницы и посмотреть выше. Питер поднимает взгляд и замечает, что Уэйд оказывается совсем близко: настолько, что его дыхание касается его губ. Он наклоняется ниже, до тех пор, пока между ними не остаётся дюйм расстояния, но потом резко отворачивается, будто намеревается в короткие сроки вернуться к готовке, но Паркер перехватывает его за шею и накрывает губы в поцелуе. Бедро вклинивается между его ног, ладонь уходит с талии на спину. Уэйд сминает ткань его футболки и мгновенно отвечает на поцелуй. Питер забирается руками под его толстовку — кожа там неровная и горячая; проводит пальцами вверх по боку, касается рёбер, чувствует, как Уэйд напрягается всем телом, но не отстраняется. Тепло расходится под кожей слишком быстро. Уэйд целует его в угол рта, в щёку, ниже, к линии челюсти, и Питер цепляется за его шею второй рукой. Столешница давит в поясницу, сковорода шипит за спиной, но Паркер снова находит сколы на дереве и сжимает край. Уэйд разрывает поцелуй с глухим стоном — сорванным и раздражённым, словно необходимость вернуться к готовке сейчас находится за гранью возможного. Питер открывает глаза и смотрит на него мутным взглядом. Пальцы Уэйда задерживаются на его коже ещё на миг, прежде чем он убирает руку, обходит стойку, хватает лопатку, быстро перемешивает мясо и убавляет огонь ещё больше. Паркер проводит пальцами по губам и отступает от стола. Он берёт банку с томатами, цепляет кольцо на крышке и тянет — металл поддаётся легко, крышка с резким хрустом отрывается целиком, и Питер замирает с открытой банкой в одной руке и оторванной крышкой в другой. Уэйд поворачивает голову. Несколько секунд он смотрит на крышку, потом поднимает взгляд к нему. Паркер смущённо пожимает плечами и протягивает банку. Уэйд выливает томаты в сковороду, перемешивает всё лопаткой, и только тогда Питер слышит, как громко кипит вода. Уэйд хватает полотенце, снимает кастрюлю с огня и несёт к раковине; он сливает воду, встряхивает кастрюлю, пересыпает пасту в сковороду и перемешивает с соусом: движения отточенные, но Питер знает, чего ему стоит эта собранность. — Во сколько тебе завтра нужно быть в универе? — спрашивает Уэйд севшим голосом. Питер прислоняется бедром к стойке, опускает взгляд на его руку, сжимающую лопатку. — К девяти. Уэйд кивает, выключает плиту и накрывает пасту крышкой. — Я могу тебя отвезти. Паркер хочет сказать, что справится сам и не обязательно подстраиваться под него. Он может поехать на метро от квартиры Моники, когда заберёт утром учебники и ноут, но слова застревают где-то в горле. Он всё ещё чувствует поцелуй Уэйда на губах. Паркер смотрит на ужин, потом на свои пальцы, которые мгновением ранее касались скола на столешнице. Уэйд раскладывает пасту по тарелкам, посыпает обе порции зеленью, затем уносит их к дивану и ставит на журнальный столик. Он садится на диван первым, но оставляет рядом достаточно места: Паркер ставит хлеб на столик и опускается рядом, касаясь своим коленом его колена. Уэйд берёт пульт с подлокотника и включает телевизор: спустя несколько секунд перелистывания каналов, на экране появляется знакомая картинка. Питер фыркает. Он видел этот фильм лет в четырнадцать, по телевизору у Мэй. Кажется, это был вечер, когда Паркер должен был делать домашку и обещал себе приступить после каждой следующей сцены. Но к моменту финальной погони уходить было уже глупо. На экране появляется пустынная дорога — весь этот старый голливудский пафос, где физика совершенно не работает, а актёры не могут притвориться, что отдача у оружия всё-таки существует. — Ты знаешь, что это за фильм или мне придётся рассказывать зуммеру про культурное наследие? — спрашивает Уэйд. — Мне двадцать один, а не двенадцать. Я видел «Терминатора». — И какая это часть? — Вторая, — бурчит Паркер, а Уэйд прижимает ладонь к груди. — Конфликт поколений временно откладывается. — Какое облегчение, — Питер фыркает и накручивает пасту на вилку. Он помнит, как Уэйд уже делал нечто подобное в первый день их знакомства: он обвинил Паркера в том, что он не различает вокалистов старых рок-групп с таким видом, словно это и правда имеет значение. Питер промолчал тогда, потому что Уэйд был странным, раздражающим и слишком уверенно влез в его жизнь, но сейчас молчать не хочется. Нет, Питер не собирается ничего доказывать. Ему двадцать один. Он достаточно взрослый, чтобы носится по городу в костюме и срывать злодейские планы. Но если Уэйду так хочется поиграть в старшего, который собирается открыть ему великое таинство киноиндустрии, то Паркер вполне может побыть младшим, который испортит ему удовольствие одной фразой. Он переводит взгляд на экран и уверенно говорит: — Это просто боевик. Уэйд медленно поворачивает голову к нему. — Простите? — Что? — Ты сейчас сказал «просто боевик»? — Питер в ответ лишь пожимает плечами и накручивает ещё немного пасты на вилку. — Жёлтый просит передать, что поколение, выросшее на коротких видео и энергетиках, не имеет права оценивать классику. Питер едва не давится смешком. — Жёлтый слишком драматизирует. — Жёлтый сейчас проявляет чудеса сдержанности. — Там есть робот-убийца, взрывы, погони и огромное количество слоумо. Это боевик, — заключает Паркер. — Белый предлагает кинуть в тебя хлебом. Питер хватает кусок раньше, чем Уэйд успевает до него дотянуться. Он кладёт вилку на тарелку и выглядит глубоко оскорблённым. — Хороший боевик, — великодушно добавляет Паркер. — О, ну спасибо, — Уэйд закатывает глаза. — Вообще-то это классика. — Старый хороший боевик. Уэйд поворачивает голову к экрану. — Ты это слышал? — Ты сейчас с кем? — Со всеми разумными существами в комнате. Их, правда, меньше, чем хотелось бы. Питер усмехается и закидывает в рот ещё немного пасты. — Просто, — говорит он, — если убрать культовый статус, это всё равно история про мужика с оружием, который решает проблемы через насилие. Уэйд напряжённо выдыхает: — Я чувствую, как разговор становится личным. — А потом ребёнок объясняет ему, что людей нельзя убивать, — продолжает Питер. — Подросток, — поправляет Уэйд. — И после этого он перестаёт убивать. Чем не мораль? На экране терминатор стреляет человеку в колено. Паркер ставит тарелку на журнальный столик и вызывающе смотрит на Уэйда. — Он ему ногу прострелил. — Зато не убил. — Это не мораль. Это лазейка. — Лазейка? — Да. Ему сказали «нельзя убивать», и он такой: отлично, тогда буду калечить. — Формально человек жив. — Формально ему прострелили колено. — Ты сейчас придираешься к машине, которая только что открыла для себя концепцию человеческой жизни. — Я придираюсь к тому, что вы называете это моралью. Уэйд щурится. — Вы? — Ты, Жёлтый и Белый. Уэйд откидывается на спинку дивана и смотрит на экран. — Я думаю, что для железного мужика с немецким акцентом это всё равно прогресс. Питер замирает. — С немецким? — Что? — Акцентом. — Да? Питер смотрит на него уже с откровенным удовольствием. — Шварценеггер австриец. Уэйд моргает. — Я знаю. — Нет, не знаешь. — Я знаю, — повторяет Уэйд уже серьёзнее. — Ты только что сказал «немецким». — Я говорил про общее языковое впечатление. — Ты говорил про актёра. — Я говорил про робота. — Робот говорит голосом австрийского актёра, — настаивает Питер. — Так кто из нас двоих не разбирается в классике? — Это низко, — фыркает Уэйд. — Ты самодовольный маленький… — Зуммер? — Питер фыркает и снова смотрит на экран. Терминатор стоит перед Джоном, слушает очередное объяснение, почему нельзя просто убивать людей, даже если они мешают. В другой ситуации Паркер, наверное, не придал бы этому значения, но сейчас эта сцена заставляет задуматься. — Он всё время рассчитывает силу, — говорит он, и только потом понимает, что произнёс это вслух. Уэйд смотрит на него, но не уточняет, просто молча ждёт продолжения. — Он может сломать человеку руку, да что угодно. Для него это не усилие. Но после того, как Джон говорит ему не убивать, он начинает искать обходные варианты. Я не говорю, что это идеальная моральная система, — добавляет Питер. — Просто... он всё равно должен постоянно помнить, что может сделать. Каждую секунду. Потому что для него обычное движение может оказаться слишком сильным, — он опускает взгляд на собственные руки: на тонкие следы от царапин, которые заживают чуть медленнее, чем обычно. Этими руками он нарезал зелень, держал вилку, гладил чужую кожу так осторожно, словно не доверяет сам себе. И этими же руками Питер может сломать барную стойку, плечо, ребро, человека. — Я всегда думаю об этом, — добавляет он. Уэйд немного наклоняет голову. — О чём? Питер пожимает плечами, чтобы сбросить напряжение, но получается фигово. — О силе. О том, сколько её. О том, что я могу сделать, если отвлекусь, испугаюсь или разозлюсь. Если забуду на секунду, что люди... — он запинается, подбирая слово, — могут не выдержать. Питер не уверен, что хотел говорить именно об этом. Только что они спорили про Шварценеггера, и это было легко, а сейчас он мастерски испортил момент своим личностным кризисом. — Я не боюсь тебя, — говорит Уэйд. Питер смотрит на него. — Я не это сказал. — Нет, это. Только словами поумнее. — Сила и правда может быть опасной. — Ага, может, — соглашается Уэйд. — Но ещё она может быть охуеть какой горячей, например, когда кто-то ломает твою барную стойку или твоё плечо, когда на миг перестаёт себя контролировать. Паркер давится воздухом. Всего одна фраза, и фильм на экране перестаёт существовать. Сначала поднимается стыд — быстрый, горячий, злой. Потому что нельзя так говорить о силе. Нельзя брать то, чего Питер боится в себе больше всего — то, что он каждый день удерживает, дозирует — и называть это горячим. Это неправильно и безумно, но... это работает. — Я сделал это не специально, — выдыхает он. — Думаешь, если бы ты сделал это специально, это завело бы меня меньше? — спрашивает Уэйд, отставляя тарелку на журнальный столик. — Малыш, я смотрел на тебя и думал, что ты, наверняка, не показываешь и половину того, что можешь, но всё равно выглядишь так, будто весь блядский мир можно поставить на паузу ради этого. В животе стягивается напряжённый узел. Любое воспоминание о собственной силе обычно приходит вместе с ужасом: чужая боль, резкие движения, которые нельзя откатить назад, сила, скорость — слишком много всего в пределах одного тела. Но прямо сейчас Уэйд смотрит на него так, словно это не кошмар, а нечто неприлично приятное, и от этой мысли становится горячо. Питер хочет сказать что-нибудь, ведь все слова Уэйда — прямые, грязные — должны смутить и, возможно, даже разозлить. Но вместо злости приходит нечто совершенно иное. Уэйд — большой, опасный, с катанами, регенерацией и голосами в голове. Но Питер сильнее. Не теоретически, а прямо здесь и сейчас: на этом дурацком диване. Он может двигаться так быстро, что Уэйд не успеет даже моргнуть. Может удержать его на месте одной рукой. Может сжать так сильно, что Уэйд почувствует это всем телом, и всё равно это будет даже не половина его силы. У Паркера пересыхает во рту. Он начинает двигаться раньше, чем успевает решить, насколько это плохая идея. Требуется меньше секунды, чтобы он по-паучьи быстро забрался на колени Уэйда и с силой сжал его бёдра своими. Уэйд резко втягивает воздух, вскидывает руки, но останавливает в воздухе, словно не понимает, можно ли коснуться в ответ. Питер кладёт ладонь ему на грудь и давит, заставляя сильнее вжаться в спинку дивана. Сердцебиение под ладонью ускоряется. Уэйд размыкает губы, но ничего не произносит, а Питер склоняет голову на бок и пристально смотрит на него. Всего мгновение назад он был таким уверенным: сидел на диване и улыбался, а теперь его взгляд темнеет за долю секунды, и он не касается Паркера без разрешения. Уэйд выдыхает — глухо, сорвано, и Питеру нравится, что он может удержать его без усилий. — Ты хотел, чтобы я понял, — говорит он, наклоняясь ближе, — что тебе нравится моя сила. — Я хотел, чтобы ты понял, что у меня от неё сносит крышу, — руки Уэйда остаются внизу, а пальцы впиваются в обивку дивана. Его бёдра напрягаются под Питером, жар проступает даже сквозь ткань. Паркер поднимает руку, касается большим пальцем скулы и ведёт к линии челюсти. Уэйд сглатывает, поворачивает голову и прижимается щекой к его руке. Смущение перестаёт существовать так резко, словно его выключили рубильником: остаётся только тяжёлое желание, которое расходится огнём по коже. Питер гладит его по щеке, перемещается выше, к затылку, и Уэйд жмурится и подаётся за его рукой. Внутри что-то царапает острыми когтями, и Питеру хочется быть ближе. Хочется, чтобы его снова коснулись так, как прошлой ночью. Уэйд всё-таки поднимает руку: ладонь ложится на бедро поверх джинсов, и Питер не позволяет ему отступить. Он сам подаётся ближе, вжимаясь в его руку. Пальцы впиваются сильнее, Уэйд скользит вверх к тазовой косточке, ныряет под ткань футболки и касается кожи. — Паучок, ты... — едва уловимо начинает он, но Питер не даёт ему договорить. Он наклоняется вперёд и прижимается своими губами к его губам. Уэйд возмущённо стонет, а вторая рука опускается на поясницу, когда Паркер вновь сжимает его бёдра своими коленями. Питер первым прерывает поцелуй, но не отстраняется: он остаётся на расстоянии пары дюймов, а Уэйд ошеломлённо смотрит на него. — Ты только что заткнул меня? — Сработало ведь, — улыбается Питер. — Это было ужасно безответственно. Ты даже не представляешь, какие безумные идеи сейчас варятся здесь, — Уэйд поднимает руку и стучит указательным пальцем по виску. Питер перехватывает его запястье, касается пальцем шрама у костяшки и всем своим видом пытается показать, что попытка снова обернуть желание в предупреждение — обречена на провал. — Говоришь так, будто мне это не понравится, — шепчет он, и взгляд Уэйда становится тяжелее. — Уверен? — пальцы под футболкой впиваются в кожу. — Да. — Ты даже не спросил, какие именно идеи, — низко доносится в ответ, и Питер сглатывает. Да, не спросил, и какая-то самая занудная часть, которая привыкла просчитывать траектории падения, удары и собственную силу — начинает настаивать, потому что ему нужно заранее понимать, где проходит граница, и прикинуть риски. Паркер смотрит на губы Уэйда, на шрамы вокруг его рта, и говорит твёрже: — Для начала перестань касаться меня так, словно я сделан из стекла, — предлагает Питер, и Уэйд хмыкает. Он выпутывает запястье из хватки, а уже в следующее мгновение обе ладони ложатся Питеру под бёдра, и он сдвигает его выше на своих коленях. На этот раз Уэйд целует его жёстче, глубже, без прежней осторожности. Он вскидывает бёдра, заставляя их члены потереться друг о друга через ткань, и Паркер стонет ему в рот. Он хочет услышать каждую идею. Хочет знать, что именно Уэйд запрещал себе, пока держал руки на диване. — Блядь, — выдыхает Уэйд. Паркер обхватывает его лицо ладонями и целует снова, слыша, как дыхание ломается каждый раз, когда он двигает бёдрами. Он запрокидывает голову, и Уэйд пользуется этим: целует под челюстью, ощутимо прикусывает кожу, выбивая из груди громкий стон. — Пит, — он прижимается губами к его шее и тяжело дышит. — Не здесь. — Что? Уэйд закрывает глаза, собирая остатки самоконтроля. — У меня есть спальня, — уточняет он. Питер сбивчиво дышит. Тело требует продолжения — прямо сейчас, но он заставляет себя слезть с его коленей. В коридоре темно и прохладно, и от этого жар на коже становится только ощутимее. Питер идёт первым, но слышит осторожные шаги за спиной, словно Уэйд не до конца верит, что имеет право идти следом. Это бесит. После всего, что только что было, Уэйд умудрился оставить между ними место для отступления. Питер доходит до двери спальни и останавливается. Он уже стоял здесь, сжимая дверную ручку в ладони, но не решился войти — тогда это казалось неправильным, но сейчас Уэйд сам открывает дверь, пропуская его внутрь. Спальня оказывается не такой, какой Питер её представлял. На кровати лежит тёмное покрывало, на спинке стула — серая худи, а на тумбочке — раскрытая книга с пёстрой обложкой. Добрую половину комнаты занимает высокий шкаф с распахнутыми дверцами, но почти все полки внутри пустые: Питер видит лишь несколько футболок, сложенных неровной стопкой, и пару полотенец. Он подходит ближе к Уэйду, касается пальцами замка на его толстовке и медленно тянет молнию вниз, открывая чёрную футболку. Питер поддевает ткань у плеч и собирается стянуть её вниз, но Уэйд перехватывает его руку: пальцы впиваются в запястье до боли. Питер поднимает взгляд. Уэйд смотрит на его лицо, словно только сейчас понимает, как крепко держит. — Извини, — говорит он, ослабляя хватку. Питер качает головой. — Нужно было спросить. — Нет, ты... — Уэйд сглатывает. — Ты можешь, малыш. На этот раз Питер стягивает толстовку медленно и осторожно, а Уэйд всё это время стоит неподвижно. Паркер тянет рукава вниз, освобождая сначала одну руку, потом вторую, и бросает толстовку на кровать, потом перехватывает Уэйда за запястье и ведёт к кровати. Питер опускается на край матраса и тянет его ближе, так, чтобы пряжка ремня оказалась прямо перед ним. Уэйд стоит между его коленей, смотрит сверху вниз, и Паркер чувствует этот взгляд кожей, но не поднимает головы. Уэйд втягивает воздух, когда Питер касается его живота через ткань футболки. Мышцы напрягаются, и он переносит вес с ноги на ногу, словно не знает, куда себя деть. Джинсы сидят низко на бёдрах, так что Паркер не может не заметить, насколько Уэйд твёрдый. Он сглатывает и медленно вытягивает ремень из пряжки. Металл тихо звякает, а костяшки случайно задевают голую кожу там, где футболка задралась, и Уэйд реагирует мгновенно: он сжимает пальцы в кулаки. Питер подцепляет край футболки и забирается под неё ладонью, касаясь кожи над поясом джинсов, проводит кончиками пальцев по низу живота, там, где мышцы мгновенно напрягаются от его касания. — Пит, — произносит Уэйд хрипло, но Паркер не убирает руку. — Ты делаешь это нарочно, — добавляет он, когда Питер ведёт ладонью вдоль линии пояса, к выступу тазовой косточки. Он выдёргивает ремень из последней шлёвки и бросает на кровать рядом с толстовкой. Паркер понимает, что Уэйд в этот момент не только позволяет ему снять с себя одежду. Он может догадаться, какие глупые мысли сейчас застряли в его голове, может представить, как голоса наперерез кричат, чтобы Уэйд немедленно остановил Питера. Паркер неторопливо встаёт с кровати, и, сократив расстояние между ними, опускает ладони Уэйду на грудь, ведёт вверх к плечам, к шее, а потом притягивает его к себе и целует. Поцелуй получается не таким, как на диване — он глубже, тише и опаснее. Уэйд отвечает с задержкой, словно всё ещё ждёт, что Питер скажет, что для него это слишком. Но Паркер гладит ладонью его спину, опускается к поясу и двумя руками подцепляет край футболки. — Можно? — спрашивает он. Уэйд закрывает глаза, и его лицо становится таким напряжённым, будто это не вопрос, а нож, приставленный к горлу. — Ты же понимаешь, что… — начинает он, но Питер коротко целует его, обрывая фразу до того, как она успевает стать чем-то жестоким по отношению к самому себе. — Да, — говорит он. — Я хочу. Можно? — Хорошо, — глухо отзывается Уэйд. Питер касается губами уголка его рта и тянет футболку вверх. Уэйд не двигается первые пару секунд, но потом вскидывает руки, помогая стащить ткань через голову. Футболка падает на пол, но Уэйд не открывает глаза, и Питер понимает, почему. Он боится, что Паркер посмотрит на него и сдаст назад, и это настолько тупо, что хочется сиюминутно попытаться донести все свои мысли, но он молчит, ведь сейчас это ничего не даст. Питер впервые видит Уэйда так. Шрамы местами грубее, а где-то сливаются с цветом кожи, и всё это не выглядит как что-то, к чему можно подобрать правильную реакцию, но Паркер и не пытается. Он касается ладонью груди Уэйда, чувствуя, как грудная клетка поднимается, ведёт пальцами выше, к ключице, потом ниже, по рубцу у ребра. Уэйд переводит взгляд на него, и становится очевидно, что он ждёт этого мерзкого «всё нормально», но Паркер лишь наклоняется и целует место под своей ладонью. — Пит... — Уэйд выдыхает его имя, и Питер поднимает голову. — Не надо сейчас думать за меня, — говорит он, вновь садясь на край кровати за своей спиной. Питер расстёгивает пуговицу на его джинсах, потом с коротким металлическим звуком тянет молнию на ширинке вниз, и, наконец, подхватывает ткань с обеих сторон. Уэйд двигается сам: переносит вес, выпутывает одну ногу, потом меняет положение и освобождает другую. Перед Питером остаётся только он: в чёрных боксерах, со шрамами на груди и животе, сбитым дыханием и телом, от которого у Питера пропадают все правильные мысли. Потому что это не только рубцы, не только следы того, что с ним сделали. Под шрамами — широкая грудь, сильные руки, жёсткий рельеф живота и бёдра, которые Питер сжимал коленями на диване. Он протягивает руку, касаясь горячей кожи, отслеживая пальцами следы и подмечая мелкую дрожь в мышцах. Рука сама цепляется за резинку боксеров, но Уэйд отводит его ладонь в сторону. — Теперь моя очередь, да? — уточняет он. Сначала Питеру кажется, что Уэйд поцелует его, но вместо этого кулак упирается в грудь поверх футболки, и он мягко толкает его назад. Питер падает спиной на покрывало, а Уэйд ставит колено между его ног, и матрас прогибается под его весом. Ладонь смещается к пояснице, заставляя выгнуться. Паркер сам поднимает руки, помогая снять с себя футболку, и Уэйд отбрасывает её в сторону, возвращая внимание к нему: он изучает взглядом каждый дюйм кожи, а затем опускается ниже и целует ключицу. Губы скользят к рёбрам, животу, а ладони следуют за ними, замирая на ремне. Пряжка тихо звякает, Уэйд расстёгивает пуговицу и издевательски медленно опускает молнию. Он стягивает джинсы лишь немного, проводит большим пальцем по тазовой косточке. Питер ничего не говорит, но упрямо приподнимает бёдра, и Уэйд отодвигается ровно настолько, чтобы стащить джинсы до самого конца. Паркер лежит на спине, с разведёнными в стороны ногами, в белье, которое натянуто спереди слишком красноречиво. Хочется закрыться и одновременно раздвинуть ноги ещё шире, потому что Уэйд поддевает резинку боксеров, и бельё скользит по члену, по бёдрам, ниже, и падает на пол рядом с джинсами. Уэйд нависает сверху, и Питер сразу же тянется к нему, но он хватает его руку и прижимает к матрасу рядом с головой. — Рано, — говорит Уэйд, касаясь его губ. Он опускает ладонь Паркера себе на плечо, и Питер мгновенно сжимает пальцы — слишком сильно для обычного человека. Уэйд закрывает глаза, но выражение на его лице не имеет ничего общего с болью. Это удовольствие: грубое, тёмное, откровенное. Он наклоняется, целует его в шею, потом в ключицу, затем подхватывает Паркера под колено, смещается ниже и отводит ногу в сторону, меняя положение. Одна ладонь ложится на бедро, другая обхватывает член, а губы Уэйда оказываются так близко, что каждый выдох касается кожи. Паркер не может отвести от него взгляда. Уголок рта Уэйда дёргается, он приподнимает бровь и подмигивает ему прежде, чем коснуться головки губами. Паркер впивается зубами в нижнюю губу и прячет лицо в сгибе локтя, потому что выдержать это невозможно. Уэйд берёт его глубоко, медленно, горячо, и Питер снова слишком сильно сжимает его плечо, на что Уэйд отвечает низким рычанием, и вибрация стремительно проходит по телу. Спустя несколько мгновений, Уэйд сдвигается выше и тянется к тумбочке. Питер не сразу понимает, зачем, и только когда он возвращается с небольшим тюбиком в руке, каждая мышца в теле каменеет. Глаза округляются, и Уэйд замирает над ним с лубрикантом в руке. Питер сглатывает. Он сам хотел. Всё ещё хочет. Хочет так сильно, что тело протестует против паузы, но он не знает, как это будет. Не знает, как не выглядеть глупо, не зажаться, не испортить момент собственной неопытностью. Уэйд видит, как меняется выражение его лица, кладёт тюбик на покрывало рядом и поднимается ещё выше, так что их лбы соприкасаются. Питер чувствует его дыхание на губах, чувствует голое колено между своих ног, горячую кожу, шрамы под руками, и пытается удержаться за всё это. — Я никогда… — начинает он и замолкает. Питер злится на себя за то, что голос звучит не так уверенно, как на диване. Он хочет отвернуться, но Уэйд сразу касается его щеки. — Всё нормально, если ты скажешь нет, малыш, — тихо произносит он. — Я хочу, — возражает Питер. — Правда хочу. Просто... — он снова не договаривает. Уэйд гладит его скулу большим пальцем, а второй рукой медленно, так, чтобы Питер видел каждое движение, берёт тюбик. — Говори мне обо всём, — просит он. — Если будет больно или неприятно. Если надо остановиться, — Уэйд наклоняется и касается губами его губ. — И если будет хорошо, — добавляет он шёпотом. — Тоже говори. Паркер чувствует, как от этой фразы снова вспыхивают щёки, и кивает. Пластиковая крышка щёлкает слишком громко. Питер смотрит на пальцы Уэйда, на прозрачный блеск смазки, и происходящее становится реальным настолько, что всё внутри сжимается. Не потому, что он передумал и хочет остановиться. Наоборот, желание никуда не уходит: просто теперь к этому желанию добавляется то, чего Питер не знает. Мозг снова пытается превратить всё в задачу, которую можно решить правильно, если заранее просчитать каждый шаг, но Уэйд ничего не говорит, только кладёт тюбик рядом, проводит второй рукой по его бедру, широким движением от колена вверх. Питер сам разводит ноги шире и едва не зажимается обратно, но Уэйд опускается ниже и целует внутреннюю сторону его бедра. Пальцы скользят по коже, останавливаются там, где бёдра начинают напрягаться сами по себе, и Питер слышит свой выдох: короткий, злой. Уэйд ждёт, пока дыхание не становится ровнее, и только тогда его рука уходит ниже. Питер чувствует первое скользкое прикосновение снаружи и мгновенно замирает, хотя оно почти невесомое. Под ладонью на плече Уэйда горячая кожа и неровные шрамы — за это можно держаться. За него можно держаться. Питер опускает вторую руку к покрывалу, сжимает ткань, потом снова отпускает. Уэйд двигается очень осторожно: скользкими пальцами по кругу, не торопясь, словно учит тело Питера не вздрагивать от самой мысли о следующем движении, и это работает хорошо и плохо одновременно. Плохо, потому что каждая секунда становится отдельной пыткой: Питер ясно чувствует, где именно его касается Уэйд, чувствует, как его член остаётся твёрдым на животе. Хорошо, потому что страх постепенно теряет остроту: не исчезает, но становится частью дыхания и рук Уэйда. Питер двигает бёдрами сам, совсем немного, но Уэйд ловит это движение: пальцы на бедре сжимаются, а губы касаются кожи ниже пупка. Первое давление внутрь выбивает из равновесия. Мышцы сжимаются, но Уэйд останавливается раньше, чем становится больно. Паркер закрывает глаза. Смотреть на Уэйда в этот момент слишком тяжело. Всё оказывается не таким, как в голове: странным, уязвимым, и он инстинктивно хочет выдержать, доказать, что сможет, заставить тело перестать быть глупым. — Не терпи, — говорит Уэйд, и Питер смотрит на него. Его раздражает то, как хорошо Уэйд видит желание стиснуть зубы, сказать «нормально», пройти через страх, как через удар на патруле. Только это не патруль. Это кровать Уэйда. Его руки. Его палец, который остаётся внутри ровно настолько, насколько Питер сам позволяет, и ни на дюйм больше. Паркер выдыхает и заставляет мышцы поддаться хотя бы чуть-чуть. Уэйд остаётся внутри, давая привыкнуть к ощущению: к тесноте, к скользкому теплу, к тому, что это вообще происходит. Питер держится за его плечо и старается дышать ровнее, но дыхание всё равно сбивается каждый раз, когда Уэйд чуть меняет давление. — Не против меня, — тихо говорит он. Питер открывает глаза. — Что? — Не сражайся со мной, малыш. Я не тороплюсь, — повторяет Уэйд. Питер медленно выдыхает. Палец внутри остаётся неподвижным, но теперь это уже не кажется вторжением. Скорее чем-то, к чему тело пытается подобрать форму. Питер чувствует, как напряжение держится внизу живота, в бёдрах, в спине, как будто каждая мышца ждёт команды, которой нет. Он заставляет себя разжать пальцы на плече Уэйда, потом сжимает снова, но на этот раз слабее. — Вот так, — произносит Уэйд. — Умница. Он повторяет движение увереннее, и Питер понимает, что дело не в том, чтобы выдержать. Его тело не нужно уговаривать. Ему нужно время. Ему нужен этот медленный, мучительный ритм. Палец входит глубже понемногу, с короткими паузами, чтобы Питер успел привыкнуть. Где-то тянет неприятнее, и он сжимается, но Уэйд не отстраняется, а просто меняет силу давления и ждёт, пока Паркер снова выдохнет. А где-то становится хорошо, так, что член в руке Уэйда дёргается сам, и Питер не в силах это контролировать. Уэйд слегка меняет угол, и ощущение отзывается глубже. Паркер втягивает воздух. Он не сразу понимает, что подаётся навстречу. Непривычное ощущение снова тянет внутри, но теперь вместе с этим появляется другое — горячее, низкое, опасно хорошее. — Ещё раз, — говорит он и двигается сам. — Блядь, Пит, — от этого тона Питера прошивает жаром. Уэйд слушает его тело, ловит каждый срыв, каждый рывок бёдер, каждую попытку сжаться и отпустить ситуацию. Свободная рука Уэйда ложится на его член: горячая ладонь поверх скользкой кожи, и Питер резко запрокидывает голову. — Ох. Уэйд снова двигает пальцем, и на этот раз ощущение уже не просто странное, не просто новое: оно собирается где-то внутри и проходит горячей стрелой по позвоночнику. Уэйд смещается ниже и накрывает головку губами — горячий, влажный рот ощущается совершенно по-другому, когда палец всё ещё внутри. Питер хочет больше. Он сам вскидывает бёдра, и Уэйд отвечает низким стоном. Глубокое, горячее, пугающее удовольствие набирает обороты, и Питер перемещает ладонь на затылок Уэйда, когда тот берёт его до самого конца. — Скажи, — произносит Уэйд, отстраняясь, но продолжает двигать обеими руками, и поэтому мыслить связно не получается. — Скажи, чего ты хочешь. — Ты... знаешь, — выдыхает Паркер. — Да, — Уэйд целует внутреннюю сторону его бедра. — Но я хочу услышать. Питер ненавидит его за то, что он делает сейчас: за то, что заставляет говорить, когда язык и так не слушается, за то, что лежит между его ног — собранный, терпеливый, внимательный, когда контроль Питера трещит по швам. — Ещё, — выдавливает он. — Ещё что? — Пальцами. Ещё. — Скажи мне остановиться, если будет не так, — настаивает Уэйд. — Я скажу, — первый палец выходит не до конца, когда второй касается снаружи, и Питер заставляет себя расслабиться и дышать, но как только второй палец входит совсем немного, становится слишком тесно. — Стой, — говорит он, и Уэйд замирает. Питер снова опускает руку на его плечо и дышит: один вдох, второй, третий. — Хорошо, — бормочет Питер. — Дальше. — Уверен? — Уэйд. Второй палец входит глубже, и это не больно, но неприятно. Тело упрямо хочет сжаться, но Уэйд двигается так медленно, что Питер не успевает испугаться по-настоящему. Он просто дышит: сначала через силу, потом ровнее. Уэйд целует его живот и в очередной раз слегка меняет угол. — Это… Хорошо, — жмурится Паркер. — Это хорошо. Горячие губы снова касаются члена, и Уэйд скользит языком по чувствительной коже и находит тот угол, от которого Питер выгибается навстречу. Это не похоже на испытание, к которому он готовился, не похоже на неловкую границу, через которую нужно переступить. Уэйд каким-то невообразимым образом делает так, что эта граница растворяется в жаре его рта, в точных движениях пальцев и терпеливой уверенности. Питер не привыкает, он хочет — сам, отчаянно и горячо. — Хорошо? — спрашивает Уэйд, с громким звуком выпуская его член изо рта. — Да. — Больше? Питер сглатывает. Раньше он бы, наверное, застрял на этом слове: на том, как оно звучит и на том, что значит. Но сейчас Уэйд внутри него, между его ног, и он смотрит так, словно любое честное слово Питера — это не слабость, а подарок. — Да, — роняет Питер, и Уэйд снова берёт его в рот. Паркер сжимает покрывало одной рукой, и мир сужается до этого ритма. Пальцы внутри двигаются медленнее, и Питер теряется: одно ощущение тянет глубже, другое поднимает выше, и он не понимает, что делать. Паркер пытается двигаться навстречу, но Уэйд тут же сжимает его бедро, но не останавливает, а направляет. Питер подчиняется этому давлению, и его бёдра сами двигаются в ритме с рукой Уэйда. Он чувствует, как удовольствие начинает собираться внизу живота — оно поднимается резко, опасно, как волна, которую уже невозможно остановить, но Уэйду, кажется, это под силу. — Что ты... — потрясённо выдыхает Питер, когда Уэйд отодвигается. — Не так быстро, — хрипло говорит он. — Ты издеваешься? — Немного, — с улыбкой доносится в ответ. Питер хочет ударить его подушкой или притянуть обратно, или сделать и то, и другое. Но Уэйд целует его бедро, а пальцы остаются внутри, удерживая его на краю. Питер начинает понимать разницу между тем, чтобы терпеть, и желанием. Он больше не ждёт, когда станет нормально, не контролирует каждое ощущение. Он цепляется за Уэйда, двигается сам, дышит слишком громко и каждый раз, когда Уэйд задевает нужное место, стонет в голос. — Пожалуйста, — Питер тянет Уэйда за плечо, и тот без промедления накрывает его член губами и сгибает пальцы внутри. Удовольствие поднимается снова, проходит по животу, по спине, собирается внизу так сильно, что Питер сжимает бёдра. Уэйд не отстраняется, только стонет вокруг него, и этого хватает. — Уэйд, я... — договорить не получается. Питер кончает с сорванным стоном, и на этот раз всё длится гораздо дольше. Огонь проходит через всё тело, бёдра дёргаются, пальцы на плече Уэйда сжимаются так сильно, что Питер снова теряет контроль над силой и слышит хруст. Когда всё заканчивается, его трясёт: дрожь проходит по бёдрам и возвращается короткими рывками. Пальцы выходят невыносимо осторожно, и Питер жмурится, когда Уэйд целует его живот, и только тогда поднимается выше. Питер лежит на спине — голый, раскрасневшийся, с разведёнными бёдрами, и в голове нет ни одной мысли. Вообще ни одной. Он пытается вдохнуть глубже, но не может: получается рвано. Смешно. Если бы у него были силы смеяться над собой, но сил нет даже на это. Уэйд ложится рядом, его губы касаются виска, и Паркер вздрагивает от тёплого дыхания возле кожи. — Понравилось? — спрашивает Уэйд. Питер сглатывает, открывает глаза, но сфокусироваться не получается: лицо Уэйда слишком близко, а в тёмном взгляде появляется настороженное внимание, словно он правда ждёт ответа, хотя всё тело Паркера уже ответило за него десятки раз. Он кивает, и Уэйд выдыхает ему в висок: — Хорошо. Его горячий член касается бедра Питера. Всё это время Уэйд сдерживал себя, слушал, ждал, довёл его до дрожи. Питер осторожно поднимает руку и касается его живота, чувствуя под ладонью напряжённый пресс, неровные шрамы и резкий сбой дыхания, который Уэйд не успевает спрятать. Питера всё ещё трясёт, мышцы в бёдрах отзываются слабостью, голова пустая и тяжёлая, но под рукой Уэйд — настоящий, твёрдый, всё ещё болезненно возбуждённый. Питер медленно ведёт ладонь ниже. — Пит, ты не… — Заткнись, — выдыхает он. Голос звучит не так уверенно, как ему хотелось бы. Он приподнимается слегка неуклюже, но Уэйд тут же сдвигается, освобождая ему пространство. Питер занимает место между его ног и садится на пятки. Вчера на кухне всё было иначе: он в основном слушал дыхание Уэйда, его голос и короткие подсказки, чувствовал рукой, учился давлению и ритму. Сейчас Уэйд лежит перед ним — открытый, горячий, и Питер впервые может смотреть и изучать. Он подцепляет пальцами резинку боксёров, тянет ткань вниз и видит тяжёлый, твёрдый член. Питер смотрит слишком долго — не может не смотреть — и в это мгновение он безумно сильно хочет наклониться, почувствовать его губами, языком, так же, как Уэйд только что делал с ним. Он может представить это: его рот на члене, вкус и то, как, наверняка, собьётся дыхание Уэйда, если... Если Питер сделает это правильно. Но Питер не знает, как, а здесь нельзя просто гадать и надеяться, что не опозоришься. Ему хочется. Боже, ему правда хочется. Но не тогда, когда Уэйд лежит перед ним с таким лицом, будто одно неверное движение Питера может добить его. Поэтому он берёт его член в руку, смотрит на свою ладонь, на то, как пальцы не до конца смыкаются вокруг него, на влажный блеск у головки. Уэйд приподнимается на локтях, и их взгляды встречаются, когда Питер медленно двигает рукой, меняя нажим у основания. Уэйд выдыхает и дёргается в его ладони, и это слишком хорошо. Сейчас Питер может видеть его реакцию: не слышать, не ловить обрывки подсказок на кухне, а видеть прямо перед собой. Его взгляд цепляется за лицо Паркера, за приоткрытые губы, за то, как он сосредоточенно смотрит вниз. В этот раз он двигается уже без прежней робости. Не идеально, нет, но увереннее: рука скользит по члену, большой палец снова проходит по головке, и Питер чувствует, как Уэйд подаётся навстречу. Уэйд, который только что держал его на грани, а теперь лежит под ним и сам теряет контроль от его руки: от каждого движения, от того, как Питер смотрит, от того, что Питер хочет смотреть. Он двигает рукой снова, не отводя взгляда. Уэйд выглядит невозможным. Шрамы на груди, сильные бёдра, пальцы, сжимающие покрывало. Питер ведёт ладонью вверх и наблюдает за тем, как он закатывает глаза, когда большой палец проходит по чувствительному месту. Паркер наклоняется к напряжённым мышцам под шрамами, к линии ниже пупка, и касается губами кожи. Уэйд издаёт глухой и короткий звук, словно это прикосновение оказалось хуже руки. Питер целует ещё раз, ниже, у основания, и только тогда понимает, насколько просто было бы опуститься ещё на несколько дюймов: разомкнуть губы и попробовать. Он поворачивает голову и проводит языком по всей длине — медленно, широко, от основания вверх, чувствуя под языком жар кожи и солоноватый вкус пота. — Малыш... — хрипит Уэйд. Паркер сглатывает, ощущая его вкус на губах, и снова опускает взгляд. Он всё ещё не знает, как это делать: не знает, куда деть язык, как глубоко можно взять, чтобы не подавиться, и как сделать это правильно, чтобы не облажаться. Но теперь он знает другое — Уэйд хочет этого так сильно, что едва держится. Питер проводит ладонью вниз и смотрит не на собственные пальцы, а на его лицо, затем снова наклоняется и касается губами кожи рядом с основанием. Уэйд громко стонет, и всё внутри собирается в тугой, горячий узел. Питер снова проводит рукой вверх, одновременно касаясь губами чувствительной кожи под головкой, и Уэйд срывается на глухой стон. Вот так. Он уже близко. Питер чувствует это. Он прижимается губами к его бедру, ощущая, как под его рукой Уэйд становится твёрже, горячее. — Пит, — стонет Уэйд. — Блядь. Питер двигает рукой быстрее. Уэйд смотрит на него и в его глазах отражается такое голое, ошеломлённое желание, что Питер забывает вдохнуть. Уэйд пытается оттолкнуться локтем, но Паркер только крепче сжимает его бедро. Он снова проходит большим пальцем по влажной головке, и Уэйд запрокидывает голову, сжимая зубы. Питер не отводит взгляд. Он смотрит, как Уэйд теряет ритм, как его дыхание ломается, и вновь прижимается губами к горячей коже. Тело Уэйда выгибается под ним, пальцы срываются с покрывала и снова впиваются в него — сильнее, судорожно. Питер видит, как у него закатываются глаза, как открывается рот, а с губ срывается стон. Питер чувствует первый горячий след на груди, второй остаётся выше — на шее, а третий попадает на подбородок, и он вздрагивает, но не убирает руку. Питер делает ещё несколько движений — уже медленнее, пока Уэйд не выдыхает его имя. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга. Уэйд видит всё: собственные следы на коже Питера, его расширенные зрачки и приоткрытый рот, а выражение лица у него становится таким, что у Питера снова вспыхивают щёки. — Молчать, — беспомощно произносит Уэйд, качая головой. — Жёлтый или Белый? — уточняет Питер. — Оба, — Уэйд садится и протягивает руку к его лицу: большой палец не касается спермы на подбородке, но замирает у края челюсти. — Иди сюда, — добавляет он тише и осторожно тянет его к себе, стараясь не размазать следы сильнее, хотя это, наверное, уже невозможно. Питер упирается рукой в покрывало рядом и целует его первым. — О чём они говорят? — уточняет Питер, отрываясь от его губ. — Голоса? — О том, как развратно ты сейчас выглядишь, — низко отвечает Уэйд. Он поднимает руку и большим пальцем касается следа на подбородке Питера: медленно проводит по коже, собирая сперму на подушечке пальца. Если бы не рваное дыхание, Питер мог бы подумать, что Уэйд снова полностью контролирует ситуацию. Он поднимает руку выше, и Питер замирает, когда большой палец касается его нижней губы. Паркер чувствует солоноватый вкус и приоткрывает рот на вдохе. — Оба голоса? — спрашивает он, и Уэйд понимает что именно он имеет в виду. Белый тоже видит его таким. Развратным. — Редкое единодушие у всей шизы, — Питер сглатывает. Ответ должен вернуть его в реальность, заставить смутиться, стереть след с подбородка тыльной стороной ладони, но Питер не двигается. Уэйд медленно окидывает его взглядом: от губ к подбородку, шее, груди, животу, где белые следы лежат неровными полосами. — Сиди тут. — Что? — Сиди тут, — повторяет Уэйд ниже. Он осторожно выбирается из-под него, и Питер остаётся один в кровати. Сначала он слышит звук шагов, потом льющейся воды, а затем и это становится неважным, потому что в комнате остаётся слишком много всего. Питер опускает взгляд на себя. Это выглядит неприлично, но Паркер всё равно касается следа на животе, размазывая по коже. Ему нравится, что Уэйд видит его таким. Нравится, что Жёлтый видит, и Белый тоже. Он проводит пальцем по животу и чувствует, как внутри всё сжимается от стыда и желания одновременно. Он слышит, как Уэйд возвращается, но не успевает убрать руку. Уэйд останавливается в дверях с полотенцем в руке. Питер смотрит на липкие пальцы, след, размазанный по коже, и понимает, что его лицо, наверное, выдаёт каждую эмоцию. Он резко убирает руку, но движение выходит дёрганым. — Поздно, малыш, — ухмыляется Уэйд. — Отвали, — фыркает он, но в этот момент взгляд опускается ниже — и вся защита ломается. Обнажённый Уэйд стоит в дверях и выглядит настолько хорошо, что Питер на секунду забывает, что вообще-то должен был возмутиться. Уэйд подходит ближе, садится на край кровати, берёт Питера за запястье и смотрит на пальцы, потом переводит взгляд на живот Питера, где тот сам размазал сперму по коже. Уэйд прижимает тёплое полотенце, стирает следы с ладони, а Питер продолжает смотреть на его грудь и бёдра. Уэйд сидит слишком близко и кажется, словно Паркер может снова протянуть руку — и всё начнётся сначала. — Сто процентов, Жёлтый, — замечает Уэйд. — Сто процентов? — Вероятность того, что ты пялишься. — Ты тоже пялишься, — хмыкает Питер и добавляет тише: — Мне нравится то, что я вижу, — Уэйд вскидывает голову и ждёт, что Паркер сейчас добавит что-нибудь ещё, объяснит или смягчит, потому что так было бы проще. Потому что если он просто сказал правду, без поправки на жалость, тогда с этим придётся что-то делать. — У тебя, — начинает Уэйд, — очень сомнительный вкус, Паучок. — Я не сказал, что у меня хороший вкус, — возражает Питер. — Я сказал, что мне нравится. Уэйд смотрит на него ещё несколько секунд, потом всё-таки усмехается. Тёплая ткань касается следа на подбородке, который уже начал подсыхать. Он вытирает Питера влажным полотенцем, молча и бережно, а когда заканчивает, бросает полотенце на пол, выдыхает и падает на матрас. Питер смотрит на протянутую к нему руку и пододвигается ближе. Уэйд осторожно кладёт ладонь ему на спину, и всё, от чего Питера ещё недавно трясло, теряет значимость. Только эта рука между лопатками — тёплая, тяжёлая — вдруг имеет значение. Паркер закрывает глаза, опускает голову на грудь Уэйда, устраиваясь поудобнее, и слушает, как он дышит, чувствует, как сердце под щекой постепенно замедляется, а пальцы на его спине выводят маленькие бессмысленные круги. Ему не нужно ничего делать. Не нужно быть сильным. Не нужно выдерживать и доказывать, что он справится. Можно просто лежать. Питер опускает ладонь на его грудь, и Уэйд накрывает его руку своей. Комната становится маленькой, реальность сужается до тёплого дыхания. Паркер думает, что, наверное, именно так выглядит безопасность, когда она перестаёт быть только отсутствием угрозы и становится чем-то больше. Тем, к чему хочется тянуться. — Пит, — тихо говорит Уэйд. — М-м? — Это сейчас по-настоящему? — уточняет он. — Потому что мнения в моей голове разделились. Питер улыбается. — По-настоящему. Уэйд замолкает и продолжает гладить его по спине. Паркер не знает, как долго они так лежат, но он едва не проваливается в сон, когда телефон где-то на полу начинает вибрировать. Уэйд с явным раздражением выпутывается из его рук, а Питер приподнимается на локте, пока он шарит руками среди сброшенной одежды, находит джинсы и вытаскивает телефон из кармана. Уэйд смотрит на экран, и спокойствие на лице мгновенно сменяется настороженностью. — Кто это? — спрашивает Питер, но Уэйд не отвечает. Он принимает вызов и подносит телефон к уху. — Если ты звонишь не с новостью о конце света, я буду очень разочарован. Питер слышит в трубке приказной тон, и сразу же понимает, кому он принадлежит. Он медленно садится, а атмосфера в спальне в одно мгновение становится тонкой и неприятной. — Уилсон, я не могу дозвониться до Паука, — говорит Фьюри. — Мне нужно, чтобы ты поднялся на Хелликериер. Это касается Гвен Стейси.