Всего лишь я

Tell me we both matter, don't we?

You, you and me.

You and me won't be unhappy

Placebo — Running up that hill

∼∼∼

Питер спит. Уэйд не уверен, в какой момент это случилось. Кажется, где-то между остывшей яичницей и упрямой попыткой Паучка доказать, что он в силах донести тарелку до раковины. Уэйд тогда хотел сказать что-нибудь идиотское, но вместо этого просто забрал у него тарелку и получил в ответ сонно-возмущённый взгляд. Сейчас в квартире темно: над плитой горит свет, а на полу лежит длинная полоса от окна. Взгляд уже в десятый раз цепляется за два скола на столешнице. Всего лишь повреждённое дерево на краю стойки, которую Уэйд не считал особо ценной до тех пор, пока Паучок не вцепился в неё пальцами, выгибаясь навстречу. Он помнит это слишком ясно: как сорвался голос, как голова откинулась назад, открывая шею, а пальцы сжались на столешнице так крепко, что дерево треснуло под ними, и, блядь, это было охуительно. Не просто горячо, не просто красиво. Нет. Питер в этот момент выглядел так, словно все его проклятые запреты, вина, страхи и попытки быть правильным сгорели дотла, оставив после себя невозможное удовольствие. {Паучок засыпает у нас уже вторую ночь подряд} Жёлтый в голове звучит лениво, но самодовольно. Уэйд медленно поворачивает голову к дивану. Питер действительно спит, и не так, как вчера, когда вырубился от боли и усталости. Сейчас его плечи немного напряжены, пальцы изредка сжимают край пледа, и это должно выглядеть неправильно: Питер в его футболке спит на диване и не видит кошмаров. Но неправильным это почему-то совсем не кажется. Напротив. Сейчас это похоже на что-то, что, при пиздец каком удачном стечении обстоятельств, может стать правильным. [Сделай вид, что это была метафора] Уэйд закрывает глаза и выдыхает через нос. Глупо отмазываться. Он влюблён в Питера Паркера, и это нихуя не открытие. Всё гораздо хуже. Это чувство — спокойное и тяжёлое, лежит внутри и никуда валить не собирается. Уэйд пробовал от него избавиться всеми доступными способами: шутил, отступал, называл это катастрофой, твердил про нормальную жизнь с рыжей женой и детишками, моральные принципы и всё такое. Сработало примерно как пластырь на оторванной конечности. Питер выдыхает во сне и поворачивает голову на подушке. Футболка сползает, открывая тонкую полоску кожи у ключицы, и Уэйду приходится отвернуться, потому что его мозг — этот предательский набор из травм, похоти и плохих решений, предлагает целый ряд прекрасных идей. {Мы могли бы разбудить его минетом?} [Закрой хлеборезку] Уэйд слабо улыбается. Теперь эта квартира, которая раньше была просто местом, куда он приходил почистить оружие, съесть что-нибудь и выстрелить себе в голову — имеет значение: теперь в ней есть след Питера, и это не только сколы на столе и костюм на диване. Дэдпул опускает взгляд на телефон: экран давно погас, но сообщение никуда не делось. Оно ждёт как таракан под стаканом — мерзкий, живучий, уверенный, что рано или поздно его всё равно выпустят. Уэйд снимает блокировку большим пальцем; свет ударяет в глаза — слишком яркий после полумрака, и на секунду он видит в отражении собственное лицо: шрамы и уставший взгляд. Сообщение от Поинтдекстера короткое. Уэйд читает его ещё раз, потом ещё. Смысл, конечно, остаётся прежним, а внутри каждый раз поднимается одна и та же знакомая дрянь: встать, собрать оружие, уйти прямо сейчас, пока Питер спит, пока он не посмотрел на него этим своим невозможным взглядом. Потому что если малыш скажет его имя так, как говорил сегодня, если поймёт, что Уэйд снова собирается сделать всё один, тогда придётся врать. [Не буди его] [И уходи] Уэйд смотрит на Питера. Поинтдекстер никуда не делся, Фиск с его частниками тоже, как и предстоящий разговор с Ванессой. Старый-добрый Дэдпул уже давно поднялся бы, натянул маску, оставил после себя что-нибудь тупое вместо записки, потому что записки слишком похожи на прощания, а прощания требуют храбрости, которой у него видать нет нихуя. Но новый Уэйд — не новый. Вот в чём подстава. Он всё тот же. С теми же шрамами, тем же списком трупов за плечами, тем же отвратительным умением превращать страх в план, а план в насилие. Просто теперь на его диване спит Питер, а это ломает удобные маршруты и ставит поперёк дороги упрямого моралиста в трико. Это заставляет Уэйда думать на три секунды дольше, а три секунды для такого как он — чудо чудесное. Он кладёт телефон на столешницу. Паучок снова шевелится — на этот раз пальцы соскальзывают с края пледа, он поворачивает голову в сторону кухни, и Уэйд уже готов к тому, что малыш наверняка проснётся, но Питер только хмурится и что-то неразборчиво бормочет. Именно, блядь, это имеет значение: не всё, что ждёт его дальше, а этот сонный звук — маленькое доказательство, что Питер здесь, что он остался и не выбрал тот самый безопасный путь, который Уэйд старательно рисовал ему вместо будущего. Доверие — слово, которое Дэдпул ненавидит больше всего. Это мерзкая штука, которая забирается так глубоко, что вытаскивать её потом очень больно. Питер, конечно, не идиот, и не доверяет Уэйду полностью, но в какой-то степени — доверяет, и это плохо. Он знает про кровь, про оружие, про людей, которых Уэйд убил. Знает достаточно, чтобы не путать его с хорошим человеком в плохих обстоятельствах, и всё равно спит на его диване: не потому, что не видел худшее, а потому, что отказался смотреть только на это. Уэйд проводит рукой по лицу. — Блядь, — шепчет он. {Влюблены} [Говори за себя] Он глубоко вздыхает. Вот оно. Вот где кончается ночь и начинается всё остальное: сообщение, на которое он не ответил, дело, которое не исчезло, люди, которые продолжат творить хуйню, пока Питер спит. Совсем скоро чужая кровь может оказаться на его руках, если Уэйд снова решит, что одиночество эффективнее честности, и хуже всего то, что какая-то часть внутри всё ещё уверена: да, это эффективнее, быстрее, безопаснее для Питера. Уэйд не берёт телефон. Вместо этого он встаёт и подходит ближе, останавливается рядом, смотрит на Питера сверху вниз и чувствует себя полным кретином. В конце концов он просто подтягивает плед выше, и Питер, к счастью, не просыпается. Уэйд опускается на пол рядом с диваном и приваливается спиной к нему так, чтобы видеть и окно, и тёмный проход в коридор. [Глупо] [Он пожалеет] Уэйд закрывает глаза. — Может быть, — одними губами произносит он, и впервые это звучит не как приговор, а как вероятность.

∼∼∼

Питер несколько мгновений пялится на ярко-жёлтый стикер с надписью: «В ванной в стакане нераспакованная щётка, а на сушилке новое полотенце», потом хмурится и медленно поворачивает голову в сторону ванной, и только спустя долгую секунду взгляд возвращается к нижней строчке: «Сделай лицо попроще, малыш». Десять минут назад он проснулся из-за того, что у него затекла рука. Сначала Питер даже не понял, где находится, но мысли о прошлой ночи вернулись предательски быстро. Уэйда в квартире не было — Паркер понял это ещё до того, как поднялся с дивана. Первым делом он потянулся к телефону, разблокировал экран, ожидая увидеть сообщение, как в прошлый раз; хотя бы короткое объяснение, куда Уэйд ушёл. Но сообщений не было. Только университетский чат и несколько уведомлений на почте. Паркер долго смотрел на экран, хотя прекрасно понимал, что ничего нового там не появится. Можно было разозлиться на то, что Уэйд снова ушёл и оставил его разбираться со всем в одиночку. Только злость так и не появилась, а Питер сидел на диване в чужой футболке и никак не мог решить, что именно заставило его сердце биться быстрее — то, что Уэйда нет, или то, что после вчерашнего, отсутствия Уэйда стало недостаточно, чтобы сделать вид, будто ничего не изменилось. Потому что это всё-таки был первый раз. Не в том смысле, что Питер никогда не занимался сексом. С Эм-Джей у него был секс. Не часто и не так, чтобы Паркер мог считать себя человеком с богатой личной жизнью. Господи, конечно нет, но был: неловкий и осторожный. Не такой... как вчера. Потому что вчера Уэйд опустился перед ним на колени, и вот этого с Питером точно раньше не происходило: он ни разу не чувствовал ничего такого, никогда не видел, как кто-то смотрит на него снизу вверх с таким наглым, невозможным выражением лица, и при этом остаётся внимательным к каждому его вдоху. Паркер был уверен, что смутится, ведь вчера парень сделал ему минет, и ему это понравилось настолько сильно, что он до сих пор чувствует мурашки на коже от одного лишь воспоминания. Более того, Питер смотрел, касался в ответ и наслаждался тем, что это был именно Уэйд. В ванной пахнет клубничным гелем и мятной пастой. На краю раковины стоит стакан — в нём зубная щётка в прозрачной упаковке. Питер выдыхает и смотрит на своё отражение: волосы снова торчат в разные стороны, а на шее, под воротом футболки, остался слабый след от поцелуя, который регенерация, видимо, решила сохранить, как напоминание. Питер касается пальцами кожи, но быстро опускает руку. На сушилке висит тёмно-серое полотенце — Уэйд уже дал ему похожее в прошлый раз. Питер открывает воду, стягивает футболку через голову и забирается в кабинку, подставляя плечи и затылок под горячую воду. Его тело помнит каждую деталь: ладони Уэйда на бёдрах, как большой палец проходил по коже, как голос становился ниже, когда Уэйд произносил его имя. Питер помнит край столешницы под пальцами, треск дерева и сорванный выдох. Жар стремительно поднимается к лицу. Горячие струи стекают по груди и животу. Он жмурится, упирается ладонью в плитку и заставляет себя дышать ровно. Питер берёт гель, выдавливает слишком много на ладонь, размазывает пену по груди и проводит ладонью по рёбрам. Уэйд касался его без осторожности: он не боялся сломать Питера, знал, где нужно замедлиться, чувствовал, когда можно сжать сильнее. Он не делал вид, что суперсила Паркера — проблема. Уэйд хотел её. Хотел его вместе с ней. Питер запрокидывает голову и закрывает глаза, скользит мокрыми ладонями по лицу, потом по шее. Сладкий запах геля становится гуще, и Паркер знает, что теперь этот запах навсегда будет ассоциироваться с Уэйдом, его квартирой, его футболкой и его руками. Он опускает одну ладонь ниже, а второй — упирается в плитку. В прошлый раз он остановился, ведь тогда желание пугало: Уэйд был за дверью, и Питер смутился не самого возбуждения, а того, что оно не помещалось ни в одну безопасную категорию. Тогда это было слишком, но сейчас — нет. Сейчас он знает, каким может быть Уэйд, когда оказывается на грани. Как он может сказать пошлость, а через секунду звучать удивительно серьёзно. Как он может быть горячим, но при этом осторожным. Питер обхватывает член ладонью — первое движение выходит слишком нервным. Он замирает, прижимается лбом к мокрой плитке и коротко смеётся: — Очень достойное утро, — шепчет он, но руку не убирает. Несколько мгновений Паркер просто стоит, пытаясь привыкнуть к тому, что делает, ведь если он продолжит сейчас, то списать это на чужие руки и чужую настойчивость — не выйдет. Он двигает ладонью медленнее. Пена и вода делают прикосновение скользким, слишком лёгким. Перед глазами снова появляется Уэйд. Паркер помнит, как ему хотелось закрыть глаза, потому что так было проще, но он всё равно смотрел на губы Уэйда, на напряжённые плечи, на то, как пальцы сильнее впивались в кожу, когда Паркер приближался к черте. Удовольствие собирается внизу живота — туго и болезненно-сладко. Питер прикусывает нижнюю губу и ускоряется, но заставляет себя сбавить темп, ведь слишком быстрые движения делают всё грубее, собирают воспоминания в одно горячее пятно, а ему хочется другого. Хочется удержать в голове не только физические ощущения, но и то, что стояло за ними. Питер выдыхает. Он не жалеет. Не жалеет, что поцеловал Уэйда. Не жалеет, что позволил снять с себя костюм и не жалеет, что остался. Не жалеет, что сейчас стоит в душе и задыхается от воспоминаний о его губах. Паркер сжимает пальцы крепче, движение становится уже не таким осторожным, и он не успевает удержать звук: короткий, сорванный вдох теряется в шуме воды. Питер опускает голову ниже. Он думает о том, как Уэйд брал его глубже, и от этого по позвоночнику снова пробегает удовольствие — резкое, яркое, невыносимое. — Боже, — шепчет Питер, двигая рукой быстрее. Он не пытается дышать ровно, не пытается выглядеть достойно. Пальцы второй руки скользят по мокрой плитке, и Питер сильнее упирается ладонью, потому что колени на секунду подгибаются. Удовольствие поднимается волной, возвращает все ощущения разом: чужие пальцы на коже, голос у самого уха, влажное тепло, нежелание молчать. Паркер делает ещё несколько движений, сжимает пальцы и кончает, уткнувшись лбом в плитку. Пару мгновений он стоит неподвижно, пока вода смывает с кожи пену и сперму, а дыхание постепенно выравнивается. Тело остаётся тяжёлым, горячим, странно спокойным после слишком острого всплеска. Питер открывает глаза и смотрит вниз, на воду, уходящую в слив. Ему становится неловко, но не стыдно. Он закрывает кран и выбирается из кабинки, вытирается новым полотенцем, снова надевает футболку Уэйда и подходит к раковине. Прозрачная упаковка зубной щётки хрустит в пальцах, когда Питер разрывает её, выдавливает пасту и быстро чистит зубы, стараясь не смотреть на себя слишком пристально. Футболка липнет к влажной спине, а вода с волос капает на воротник, когда он возвращается на кухню и открывает холодильник. Внутри ничего нет: только яйца в картонной упаковке и половина лайма с сухой коркой по краю. «Я могу сделать яичницу» — сказал Питер вчера, когда точно так же завис у открытого холодильника, а Уэйд вскинул ладони и покорно занял место за барной стойкой, позволив ему командовать. Паркер достаёт упаковку яиц и ставит её на столешницу, забирает у раковины чистую сковородку и пластиковую лопатку. Он ставит сковородку на плиту, включает конфорку и наливает немного масла. Вчера Уэйд подсказывал ему где лежит соль, перец, тарелки. Он мог сделать всё это сам, мог отправить Питера на диван, сославшись на то, что тот вымотан. Мог превратить заботу в контроль, но не превратил. Масло начинает шипеть; Питер разбивает два яйца на сковородку, дожидается, когда края схватятся, и аккуратно поддевает лопаткой один угол. Вчера его рука дрогнула на этом моменте, но не от усталости, а от пристального взгляда Уэйда. Питер помнит, как чувствовал себя полным идиотом, когда поставил тарелку на стол перед ним. Ни один нормальный человек не должен был ждать оценки за яичницу так, будто от этого зависит его жизнь. Но Питер ждал. И это было тупо. Он стоял по другую сторону стойки и ненавидел каждую секунду, пока Уэйд жевал, а внутри Питера собиралось дурацкое напряжение. «Хорошо. Правда хорошо», — сказал Уэйд тогда, и Паркер изо всех сил постарался сделать вид, что его это не волнует. Сейчас яичница получается ровнее, чем вчера. Питер переворачивает её, снимает с огня и перекладывает на тарелку. Садится на тот же стул, где вчера сидел Уэйд, отламывает край вилкой и жуёт. Соли чуть меньше, чем надо, один край всё равно поджарился сильнее, чем он хотел, но в целом получилось нормально. Даже хорошо. Питер смотрит на тарелку и чувствует совершенно нелепое желание, чтобы Уэйд сейчас вошёл на кухню, сделал вид, что оценивает блюдо, сказал какую-нибудь пошлость про яйца и всё равно доел бы до конца. Но в квартире всё ещё тихо, и Питер всё-таки злится, но не на Уэйда, а на себя. Они ведь... не договаривались о завтраке, о том, что после ночи, которая и без того разорвала половину безопасных шаблонов Питера, кто-то обязан стоять на кухне и ждать яичницу. Это не так работает. Ничего между ними не работает «так». Телефон вибрирует на журнальном столике. Питер дёргается так резко, что вилка царапает тарелку. На короткую и идиотскую секунду он успевает подумать, что это Уэйд. Что сейчас он услышит запоздалое объяснение, но на экране высвечивается имя Фьюри, и тепло в груди обрывается так стремительно, словно кто-то выключил реальность. — Паркер, — голос Ника звучит встревоженно. — Насколько быстро ты сможешь добраться до Бруклинского моста? Он выпрямляется. — Что случилось? На той стороне слышится короткая пауза. — Вот ты мне и скажешь, — вздыхает Фьюри. — Полиция приняла сигнал, но не думаю, что они доберутся туда быстрее тебя. Питер опускает вилку на край тарелки. — Я выдвигаюсь, — говорит он и сбрасывает вызов.

∼∼∼

Питер слышит хаос раньше, чем Бруклинский мост оказывается в поле зрения: сотни клаксонов сливаются в один громкий протяжный звук, смешиваются со звоном разбитых стекол, тяжёлыми хлопками и криками. Паучье чутьё поднимается вдоль позвоночника ледяной волной. Питер зависает у стены вниз головой, чтобы сменить траекторию, и видит как люди на тротуарах останавливаются и смотрят в одну сторону. Паркер снижается и, когда между зданиями открывается линия моста, он видит не дорогу, а закупоренную артерию: движение стоит намертво. Это не просто пробка, которую можно объехать через несколько кварталов, а смертельная ловушка. Цепочка из машин тянется в обе стороны: они прижаты друг к другу настолько плотно, что двери открываются лишь на пару дюймов или не открываются вовсе. Ближе к середине моста люди бегут: перелезают через капоты, протискиваются между машинами и падают на колени. На въезде поперёк полос стоит грузовик с тёмным тентом, за ним ещё две машины: одна с выбитым лобовым стеклом и смятым капотом, другая с распахнутой дверью и длинной царапиной вдоль всего борта. Между ними валяются пластиковые дорожные барьеры и куски металлических ограждений — всё сброшено в кучу и стянуто цепями. Чёрный столб дыма поднимается в небо, смешиваясь с густыми клубами у автобуса и тонкими, белыми линиями возле баррикад. Кто-то бросает дымовую шашку прямо под колёса минивэна, и дым мгновенно забивается в открытые окна, в салон, и заполняет щели между капотами. Те, кто оказался внутри этого облака — кричат громче. Молодой парень тянет за собой пожилую женщину, но потом начинает кашлять так сильно, что сгибается пополам. Девочка в школьной форме застряла между двумя машинами, потому что кто-то толкнул её в панике, и она не может выбраться, пока взрослые бегут мимо, не замечая. Питер видит тех, кто всё это устроил: плотные куртки, капюшоны, балаклавы, самодельные щитки на предплечьях, пластиковые накладки от мотоциклетной защиты на груди. В руках у них биты, куски арматуры, баллончики с краской и части дорожных знаков, превращённые в импровизированные щиты. На крыше грузовика развёрнут баннер «У НЬЮ-ЙОРКА НЕТ КОРОЛЯ». В этих словах есть доля правды: злость на Фиска, отказ подчиняться, и именно поэтому Паркеру становится тошно, ведь один из этих людей вытаскивает из машины женщину, которая истошно кричит, что у неё в салоне находится ребёнок, но второй человек закрывает ей путь обратно щитом, и это не выглядит, как сопротивление. Если это те, кто борется против Фиска, то они только что сделали за него львиную долю работы. Они сами загнали гражданских в ловушки, связали борьбу с разбитыми стёклами и плачущими детьми. Мэру даже не нужно придумывать историю: её уже пишут за него сотни людей с телефонами. Питер видит, как фургоны частников паркуются в начале затора, и срывается с места: потому что внизу женщина не может отстегнуть ремень детского кресла, потому что один из людей в маске заносит арматуру над окном машины, а за стеклом сидит мужчина с поднятыми руками и девочка лет семи. Питер падает вниз и приземляется между двумя рядами машин. Мужчина за стеклом вздрагивает, когда Паркер стреляет паутиной в запястье, вырывая арматуру из руки нападающего: она со звоном бьёт по крыше машины, оставляя глубокую вмятину, и Питер делает второй выстрел, приклеивая человека в маске к ближайшему фургону плечом и бедром. — Не выходите через эту сторону! — кричит он мужчине и разворачивается к минивэну. — Опустите голову девочки и ждите, пока я открою дверь, — он не смотрит, послушались ли они — не может. Паучье чутьё вопит как сирена: справа двое в самодельной броне тащат металлический барьер, чтобы закрыть проход к пешеходной части, а впереди женщина с ребёнком плачет от бессилия, потому что ремень не поддаётся, а за её спиной по крыше соседней машины уже поднимается человек в маске. Питер прыгает вперёд и срывает дверцу: металл выходит наружу вместе с частью рамы. — Держите его крепко, — говорит Питер, передавая ребёнка женщине. — Идите вдоль машин, но не по центру. Видите автобус? За ним проход к ограждению. Женщина кивает, но тут же смотрит ему за плечо, и Питер понимает, что не успеет заблокировать удар: он падает вниз, когда дубина пролетает в дюйме от него. Паркер стреляет паутиной в колено нападающего, тянет, скидывая его с капота, ловит второй рукой дымовую шашку до того, как она успеет раскрыться, и швыряет её за ограждение в сторону воды: она вспыхивает уже в воздухе, оставляя за собой грязный серый хвост. Всё происходит слишком стремительно. Он спасает одного, и в тот же миг кто-то другой падает; приклеивает человека в броне к машине, но двое других уже бьют окна дальше по ряду. Его руки работают быстрее мыслей, тело само выбирает траекторию, но внутри нарастает знакомое, отвратительное ощущение: сколько бы он ни двигался, этого всё равно мало. Коммуникатор в ухе трещит. — Паркер, доклад. — Мост заблокирован, — Питер цепляется за металлический барьер и убирает его с проезда, освобождая узкий проход между машинами. — Люди в броне нападают, а гражданские зажаты в пробке. Много гражданских. Частники уже на подъезде. — Приоритет — эвакуация. Не дай им втянуть тебя в драку. Питер хватает мужчину и рывком закидывает его на крышу такси. — Они нападают на людей. — Я понимаю. — Тогда вы понимаете, что мне плевать, как это будет выглядеть, — ответ Фьюри становится невозможно расслышать из-за звона в ушах. Справа громким хлопком взрывается дымовая шашка, и серый дым накрывает ряд машин, в котором застрял автобус. Один парень пытается открыть аварийный выход на крыше, но кто-то снаружи ударяет по корпусу автобуса цепью. Питер прыгает на боковую стенку, выбивает цепь паутиной, хватает нападающего за грудную пластину и швыряет его в промежуток между барьерами. Он рывком открывает аварийное окно автобуса, затем ещё одно, стреляет паутиной в верхнюю раму двери и тянет, пока механизм не сдаётся с громким хрустом. Люди начинают выбираться, мешая друг другу, и Питеру приходится направлять поток к ограждению, где пока ещё есть узкий проход. Пожилая женщина цепляется за его руку, кто-то кричит, что в задней части автобуса остался мужчина без сознания. Питер забирается внутрь и видит его между сиденьями. Он вырывает сидение, закидывает руку мужчины себе на плечо, делает аккуратный рывок и вытаскивает его на крышу. Когда Питер выбирается наружу, дым становится гуще, и вместе с ним появляется новый звук: низкий, рваный. Паркер оборачивается и видит, как в дальнем конце затора что-то сдвигает машину боком: не ударом, а так, словно легковушка ничего не весит. — Паркер, что там происходит? — напряжённо спрашивает Фьюри. Питер опускает раненого мужчину на асфальт, где двое парней подхватывают его под руки. — Я не знаю, — бросает он, но в этот момент из дыма выходит фигура с тяжёлыми механическими захватами вместо рук. За ней появляется ещё одна с позвоночником, стянутым металлической рамой. Третья фигура мелькает на крыше машины — худощавая, в плотной одежде, и двигается она неестественно быстро. Смех Гоблина разрезает мост. Люди пригибаются, когда глайдер проносится прямо над их головами: он никого не задевает, но сбрасывает вниз несколько маленьких сфер. Они ударяются об асфальт и раскрываются вместе с фиолетовым дымом — тяжелым, густым, и Питер видит, как человек на капоте начинает кашлять и не может вдохнуть. — Мутанты, — выдыхает Питер. — Повтори, — требует Фьюри. Но Питер не повторяет, потому что фигура с механическими руками бросается к ряду машин, где люди не успели выбраться. Сопротивление всё ещё наступает, не понимая, что ловушка, которую они устроили для города, теперь захлопнулась и на них самих. Картинка в голове складывается с болезненной ясностью: они перекрыли мост, заперли здесь людей, создали идеальную цель, и Фиск просто воспользовался моментом. Питер прыгает на фигуру с механическими захватами, стреляет двумя нитями в плечевые крепления и тянет в сторону, уводя удар от машины с семьёй внутри. Захват врезается в асфальт, высекая искры, и Питер чувствует отдачу всем телом: сила огромная, не человеческая. Сзади кто-то в самодельной броне снова пытается пройти к баррикаде. Питер стреляет паутиной вслепую, приклеивает его ногу к бамперу и получает удар плечом от другой фигуры, с экзоскелетом на спине. Толчок выбивает воздух из лёгких, мир на секунду становится белым от боли, но он успевает сгруппироваться и перевернуться в воздухе. — Паркер! Статус! — Занят! — Мне нужны данные. — Принцесса, тебе нужен отпуск, — раздаётся в коммуникаторе. Питер едва не пропускает следующий удар. — Уэйд? — О, малыш, я тоже рад слышать твой голос. — Где ты? — Питер уходит в сторону, удар приходится по крыше машины, металл сминается с чудовищным скрежетом, внутри кто-то кричит, и Паркер рывком вытаскивает пассажира через боковое окно, одновременно цепляя паутиной запястье фигуры с экзоскелетом. — Уилсон, — резко вмешивается Фьюри. — Если ты в канале, значит, ты на месте? — Почти. Не кричи на меня, папочка, я за рулём эмоциональной нестабильности. — Мне нужна оценка. — Моя оценка: всё плохо, мост заблокирован, город в панике, анархисты устроили пробку века, сверху летает зелёный псих, — быстро докладывает Уэйд, — а снизу гуляют ребята в броне, которую, зуб даю, сделал Тинкерер. Питер выпускает новую нить, цепляется за балку моста и уходит вверх, чтобы на секунду увидеть картину целиком. Дым стелется ниже, закрывая середину пролёта: люди в броне всё ещё мечутся между машинами, часть из них удерживает баррикаду, но толпа и застрявший транспорт не дают двигаться. Люди с механическими усилителями режут затор поперёк, как нож, и теперь Питер видит ещё одну, четвёртую фигуру — с фиксаторами на ногах: она движется медленнее остальных, но каждый шаг оставляет в асфальте вмятины. — Их минимум четыре, — говорит Питер. — Сопротивление перекрыло движение до их появления. Гражданские в ловушке. — Сопротивление, — повторяет Уэйд, и в его голосе что-то меняется. — Ты уверен? — Они заблокировали мост, Уэйд! Я видел баннеры, баррикады, людей в броне... — Ненавижу задавать полезные вопросы, но кто-нибудь из них уже сделал что-то, что не выглядит как театральный кружок «анархия для начинающих»? Питер срывается вниз, потому что фигура с механическими ногами идёт к фургону, застрявшему между двумя легковушками. Он стреляет паутиной в переднюю ось, рывком утягивает фургон назад на несколько футов, освобождая дверь, и кричит людям внутри, чтобы выходили через левую сторону. — Они вытаскивали людей из машин! — в этот момент что-то красно-чёрное падает на крышу грузовика у баррикады с таким глухим ударом, что человек на капоте такси резко оборачивается. Уэйд появляется в дыму. — Привет, народ! — орёт он, сбивая ногой парня с капота. — Пожалуйста, сохраняйте спокойствие и не оценивайте сегодняшнее обслуживание. Мы работаем в условиях полного пиздеца, — он спрыгивает с грузовика, хватает одного из парней в маске за ворот куртки и швыряет в сторону. Следующего он толкает локтем в грудь, выбивает из руки биту, разворачивает и роняет на землю. — Мэтт на связи? — спрашивает Питер, уклоняясь от очередного удара. — Я под мостом, — отзывается он. — Поднимаюсь с пешеходной стороны. Сопротивление движется странно. — Что значит «странно»? Питер разворачивает паутиной дымовую сферу и бросает её в воду. — Они не разговаривают, — отвечает Мэтт. — Те, кто ближе к баррикадам. Их дыхание не совпадает с поведением. Сердца бьются как у людей в панике, но двигаются они слишком ровно. Уэйд останавливается. — Повтори-ка. Питер не успевает расслышать ответ: фигура с механическими руками снова идёт на автобус, и он бросается вниз, врезается в неё плечом, цепляет паутиной оба захвата и тянет в сторону. Уэйд пересекает мост, сбивая с ног двух людей в броне, а третьего бьёт рукоятью катаны по виску. Он опускается на корточки и рывком задирает рукав куртки. — Паучок. — Что? Уэйд поднимает руку парня выше: на запястье, под слоями ткани и самодельной брони, впивается в кожу тёмный металлический браслет. Питер переводит взгляд на баннер, затем на мутантов, на фургоны частников у въезда — и картинка ломается. — Нет, — выдыхает он. Уэйд смотрит прямо на него. — Да, малыш. — Это не сопротивление, — глухо произносит Питер. — Все эти люди под контролем. Он рывком подтягивает себя ближе, тянется к браслету на запястье, но замирает. Нельзя просто сорвать его, если они не хотят получить человека с выжженной нервной системой вместо освобождённого заложника, а устройство Фьюри так и не тестировали в полевых условиях. Вот только сейчас у них на мосту десятки людей в броне и в экзоскелетах — и каждый из них под контролем Фиска. — Сколько их? — напряженно спрашивает Фьюри. — Больше тридцати. — Нужно их выключить, — предлагает Мэтт, и это звучит, как нечто совершенно бесполезное. Конечно, нужно выключить сигнал. Питер забирается на перекрытие моста и оглядывается. Люди в броне удерживают баррикады, словно получили одну и ту же команду. Фигуры с экзоскелетами держат середину затора, не отходят далеко от основных рядов машин, не преследуют тех, кто уже выбрался к ограждению, а идут туда, где люди всё ещё заперты. Гоблин сбрасывает дымовые бомбы именно в те места, где открываются проходы. Грузовик у баррикады стоит в самом начале этого кошмара, и слишком много нитей сходится в одну точку, а Питер ненавидит себя за то, что не увидел этого раньше. — Подождите, — говорит он. — В чём дело? — спрашивает Фьюри. Если бы каждый браслет держал прямую связь с удалённым сервером, на мосту уже были бы задержки, помехи, разный отклик. Столько металла, столько движения, десятки устройств, экзоскелеты, броня, телефоны, а они... реагируют слишком ровно и синхронно. — Сигнал идёт не напрямую к каждому браслету, — быстро говорит Питер. — Слишком много помех. У них должен быть промежуточный узел. — Ретранслятор, — догадывается Мэтт. — Да. Что-то достаточно мощное, чтобы держать их всех в одном контуре. — Найдёте его? — спрашивает Фьюри. Питер открывает рот, но первым отвечает не он. — Я могу попробовать услышать, — говорит Сорвиголова. — Услышать радиосигнал? — уточняет Фьюри. — Не сигнал, а то, что его раздаёт, — Питер понимает, о чём он. Ретранслятор должен быть не просто антенной. Если он питает десятки браслетов, значит должен быть источник, охлаждение, корпус, помехи, вибрация. Он должен работать. А всё, что работает — шумит. Сорвиголова поворачивает голову. — Они не просто получают команду, — продолжает Мэтт, делая шаг вперёд. — Браслеты отвечают. Похоже на короткие импульсы. Не звук самого сигнала. Но после каждого изменения движения у них идёт одинаковый щелчок, — Питер смотрит на ближайшего человека в броне: тот разворачивается к нему вместе с двумя другими, находящимися в разных частях моста. — Они подтверждают получение команды, — произносит Паркер. — Значит, ретранслятор не только раздаёт сигнал, но и собирает отклик. Он должен быть рядом с центром группы, иначе крайние браслеты запаздывали бы сильнее. — Или он выше, — говорит Мэтт. Питер вскидывает голову. Над ним тянутся ограждения моста — тёмные, с редкими огнями и кабелями. Идеальное место для того, чтобы закрепить коробку у балки, подключить к временной батарее и вывести антенну вдоль конструкции: с земли никто не увидит. — Где? — спрашивает Фьюри. — Справа, — резко говорит Сорвиголова. — Выше. Не на самой опоре, а ближе к нижней площадке. Питер переводит взгляд, и первые несколько мгновений не видит ничего, но потом один из огней на мосту моргает, и в тени под балкой проступает небольшой прямоугольный корпус, закреплённый стяжками и металлической скобой. — Вижу, — говорит он. — Я тоже, — отвечает Уэйд. — Не стрелять и не взрывать, — предупреждает Фьюри. — Окей, хор зануд! — Если в ней есть аварийный протокол, повреждение может отправить импульс на все браслеты, — поясняет Питер. — Нужно отключить питание или разорвать передачу так, чтобы она не успела отправить команду. — У тебя есть план? Питер смотрит на корпус, потом на людей в броне, которые начинают окружать их. — Есть начало плана. — Люблю такое, — воодушевлённо отзывается Уэйд. Питер хочет ответить, но фигура с механическими захватами разрывает паутину и разворачивается к машине. Человек в экзоскелете пытается достать Питера ещё на взлёте, но Мэтт перехватывает его тростью под колено. Один из людей в броне бросается на Уэйда, но он успевает сделать подсечку. Питер слышит удар снизу, но не оглядывается. Если он сейчас начнёт проверять каждого, план провалится. Паркер в три рывка добирается до ретранслятора — прямоугольной коробки размером с аптечку, с тонкой антенной, которая идёт вдоль балки. Всё закреплено аккуратно: стяжки новые, скоба без ржавчины. Питер прилипает к нижней части, удерживаясь одной рукой, и осторожно тянется к корпусу. — Я здесь. — Не вскрывай, пока не разберёшься, — отвечает Фьюри. — Я как раз собирался ударить по нему ногой, — бросает Питер. — Не шути так, Паркер. — Не давайте мне поводов, — он подцепляет край крышки и сразу останавливается: это не защёлка, а магнитный фиксатор с тонким проводом вдоль внутренней кромки. Датчик вскрытия. Конечно. Тинкерер не мог оставить такую систему без присмотра. — Мне нужно что-то тонкое и острое, — говорит Питер в канал. — Сейчас, — доносится снизу. — Только ради всего святого, не порежься, — Питер ловит рукоять ножа паутиной и притягивает к себе. — Лезвием от себя, малыш. — Я знаю, как держать нож, — раздражённо цедит он. — Конечно знаешь. Я просто волнуюсь за твои пальцы. — Фокусировка, — напоминает Фьюри. Датчик вскрытия тонкий, и если крышка отойдёт хотя бы на пару дюймов, ретранслятор отправит аварийную команду. Питер выпускает короткую нить паутины и прижимает датчик к корпусу, фиксируя его так, словно крышка всё ещё закрыта. — Датчик держу, — говорит он. — Открываю. — Береги руки, — произносит Мэтт. — Все сегодня внезапно переживают за мои руки. — Просто ты делаешь ими поразительные вещи, — отзывается Уэйд, и Питер едва не роняет нож. Крышка отходит достаточно, чтобы он увидел внутренности: плату, аккумуляторный блок, усилитель и кабель питания, закреплённый в разъёме с защёлкой. Красный диод мигает короткими двойными вспышками. — Мэтт, когда диод даёт двойной импульс, браслеты меняют поведение? — Да, — напряженно отвечает Мэтт. — После второго щелчка. — Значит, первый — команда, второй — подтверждение, — Питер смотрит на кабели. — Если я отключу питание, может случиться что-то плохое, — говорит он. — Нужно не отключить его, а заставить подумать, что питание просто просело. — И как ты собираешься уговорить коробку? — спрашивает Уэйд. Паркер выпускает ещё две нити паутины: одну крепит к кабелю у разъёма, вторую — к металлической скобе на балке, создавая натяжение под углом, потом кончиком ножа поддевает защёлку, ослабляет её, и паутина принимает на себя часть натяжения: кабель не вылетает, только съезжает в разъёме, а диод тускнеет. — Мэтт? — Есть сбой. — Отлично. — Ох уж эти ботаны с суперсилой, — тянет Уэйд. Питер задерживает дыхание и сдвигает паутину ещё на дюйм. Кабель смещается, но ретранслятор продолжает работать. Питер сжимает зубы и двигает ещё немного: паутина натягивается между кабелем и скобой и дрожит под пальцами. Чутьё ударяет по затылку, но слишком поздно. Он успевает только повернуть голову, когда из пустоты выныривает глайдер. Паркер может увернуться, но если отпустит паутину, то контакт вернётся в разъём, диод снова поймает ровный ритм, а люди внизу могут погибнуть. Он вжимает колени в балку, сильнее давит ладонью на корпус, удерживая крышку и датчик вскрытия, и натягивает паутину. Гоблин смеётся. — Не лезь туда, в чём не разбираешься, мальчик. Первый сюрикен летит в балку рядом с головой Питера, второй — ниже, к руке. Паркер видит этот точный бросок, видит слабый отблеск, когда лезвие проходит между балок, но не успевает порезать кожу — что-то серебряное врезается в него сбоку. Нож Уэйда. Он ударяет под углом и сбивает траекторию, и на целую секунду всё вокруг становится тихим, а в металлической щели рядом дрожит рукоять ножа. Питер смотрит на неё и не может вдохнуть. Оружие Дэдпула только что спасло его: та же точность, с которой он умеет убивать, сейчас оставила руку Питера целой. — Паркер, — говорит Фьюри. — Работай. Гоблин разворачивает глайдер вертикально, проходя между балками так близко, что поток воздуха бьёт Питера в грудь. Паутина на кабеле вздрагивает, диод вспыхивает ярче. — Нет-нет-нет, — выдыхает Питер и дёргает нить на себя, возвращая натяжение. — Дэдпул, — бросает Мэтт. — Слева. — Вижу! — Нет, не того слева! Гоблин снова набирает высоту. Он больше не кидает сюрикены вслепую: теперь он понял, что Питер не уйдёт, если ударить рядом, а значит, следующая атака будет хуже. Глайдер ныряет вниз и несётся прямо на Паркера: так, чтобы сбить его с балки всем весом, заставить отпустить кабель и крышку одновременно. Питер слышит гул двигателя и чувствует, как дрожит опора моста. — Уэйд, — говорит он. — Мне нужно пять секунд. — Для тебя хоть десять, малыш. Гоблин идёт прямо на Питера, чутьё требует, чтобы он уклонился, отпрыгнул, отпустил ретранслятор, но он не двигается. Звук выстрела сотрясает воздух, и пуля бьёт в нижний стабилизатор глайдера. Траектория сбивается, и Гоблин пролетает мимо, задевая стальную балку рядом с его телом, но ударная волна отбрасывает Питера плечом в ограждение, и он едва не убирает руку с коробки. Внизу Уэйд стоит с поднятым пистолетом. Гоблин разворачивает глайдер и теперь направляется прямиком на него. Дэдпул стреляет ещё раз, но на этот раз Гоблин готов: глайдер уходит в бок, пуля выбивает искры из обшивки, но край крыла цепляет Уэйда по боку и отшвыривает его в машину. — Уэйд! Ответа нет. Питер сжимает пальцы, а потом в канале раздаётся кашель. — Паучок, — выдыхает Уэйд. — Коробка. Паркер стискивает зубы так сильно, что боль отдаёт в виски, и снова смотрит на ретранслятор. Диод вспыхивает красным, пытается удержать аварийный цикл, и Питер выпускает короткую нить прямо в разъём, фиксируя просевший контакт. Гоблин снова разворачивается, но Уэйд уже поднимается на ноги: одной рукой он держится за бок, другой снова поднимает пистолет. — Давай, зелёный, — хрипит Уэйд. — Левее, — говорит Мэтт, и он не спорит: просто меняет угол ствола на несколько градусов и стреляет. — Ещё раз. Он разворачивается по кругу. Снизу. — Обожаю, когда ты командуешь, — произносит Уэйд. Второй выстрел бьёт по нижней панели глайдера: искры падают на асфальт и Гоблин уходит в сторону, но тут же бросает сюрикен вниз. Мэтт срывается с места, отталкивается от капота машины и сбивает лезвие с траектории тростью. — Спасибо, Рогатый, — произносит Уэйд, — но не стоило. У меня высокий болевой порог. — Вправо, — отвечает Мэтт. Уэйд стреляет, а Питер выпускает ещё одну короткую нить в разъём, фиксируя кабель под углом, потом поддевает контакт ножом и тянет на себя. Кабель съезжает на последний дюйм. Внизу кричит Сорвиголова: — Сейчас! Питер не видит, куда попадает пуля, только слышит, как глайдер уходит в сторону. Диод вспыхивает длинным красным светом, на мгновение зависает, а потом гаснет. Люди на мосту падают, а экзоскелеты глохнут один за другим. — Контроль снят, — говорит Мэтт, и Паркер отпускает паутину только после этих слов. — Им нужны медики, — бросает он. — Всем им. — ЩИТ на подходе, — отвечает Фьюри. Но частники уже здесь: они идут ровной шеренгой, и выглядят неуместно среди обессиленных людей. — Всем оставаться на местах! Линчевателям отойти от задержанных! Лечь на землю! Руки так, чтобы мы их видели! На асфальте сидит женщина в самодельной броне, прижимает руки к животу и смотрит на разбитое стекло машины перед собой так, словно не понимает, как оказалась здесь. — Отойти от задержанных! — повторяет частник. — Люди в масках будут расценены как соучастники нападения! Уэйд медленно поднимает голову. — Нужно уходить. — Мы не можем просто оставить их, — отзывается Питер. — Не оставим, — соглашается Мэтт. Он стоит ближе к ограждению, рядом с несколькими людьми, которые пришли в себя после отключения передатчика. Один из них пытается подняться, но Сорвиголова удерживает его за плечо. — Фьюри, — продолжает он, — у вас есть медики на воде? — Катера под мостом. Но мои люди не поднимутся. Частники перекрыли въезды. Питер смотрит на линию у ближнего въезда. На чёрные шлемы, поднятое оружие, камеры на груди и плечах, на то, как частники выстраивают коридор, по которому будут вести задержанных. — Они их заберут, — выдыхает он. — Да, — отвечает Фьюри. — Если вы не заберёте их раньше. — И после этого Фиск скажет, что ЩИТ помогает линчевателям похищать нападавших, — произносит Мэтт. Фьюри молчит. — Если мы их заберём, — говорит Питер, — всё станет хуже. — Да. — Для всех нас. Фьюри глубоко вздыхает: — Это единственный вариант. Питер закрывает глаза. — Тогда выводим. — Ты понимаешь, что после этого мы официально станем самой токсичной группой поддержки в городе? — Уэйд поднимает голову к нему. — Понимаю. — Нас будут обвинять в похищении свидетелей и препятствии городской операции. — Уэйд. — Я просто проверяю, что мы все осознанно садимся в эту горящую тележку. Питер смотрит на него через дым. — Осознанно. — Времени мало, — резко говорит Мэтт. — Приступайте, — роняет Фьюри. Питер кивает, разворачиваясь к конструкции моста. Теперь задача становится другой: не просто уйти, а вытащить людей так, чтобы они выжили. Он стреляет паутиной в верхние балки, затем в нижние, закрепляет широкие нити вдоль ограждения вниз, к воде, где под центральным пролётом уже видны катера ЩИТа. — Фьюри, катера под самый центр. Нам нужна сетка. — Что делать с передатчиком? — уточняет Паркер. — Если сможете забрать — забирайте. Если нет — уничтожьте. Питер бросает взгляд на чёрный блок у конструкции. Он всё ещё держится на креплениях, наполовину вскрытый с вывернутой боковой панелью. Паркер стреляет паутиной и тянет на себя: металл скрипит от натяжения, один винт вылетает, второй ломается, и ретранслятор наконец срывается с опоры. Питер ловит его, не давая удариться об асфальт, быстро обматывает паутиной, оставляя край панели открытым, чтобы не залепить повреждённые контакты окончательно, и скидывает на катер. — Ретранслятор на катере, — бросает он в канал. — Отлично, — отзывается Фьюри. — Ребят, — Уэйд стоит ближе к левому флангу, руки подняты, потому что на него направлены сразу три ствола. — Я понимаю, у вас там корпоративный тимбилдинг и всё такое, но... — На колени! — командует частник. — Не самый мой любимый контекст для этой фразы. Питер поворачивается к паутинной сетке. Первая женщина уже спускается к катеру ЩИТа, а агент снизу принимает её. Но частники — не идиоты, и они сразу же начинают резать линии. Питер стреляет новой паутиной, но теперь крепление режут уже справа: сетка дёргается, а женщина над водой вскрикивает. Светошумовая граната взрывается настолько близко, что белая вспышка дезориентирует, а звук пронзает череп болью. Питер теряет связь с реальностью, и за это время один из углов сетки снова проседает. Он стреляет вслепую, цепляется за балку и тянет. Мэтт уже направляется к тому частнику, который разрезал линию и ломает ему челюсть одним чётким ударом трости. — Не обязательно было это делать, — произносит Питер сквозь зубы. — Не волнуйся, он отразит это в протоколе. Уэйд фыркает где-то слева. — Господи, я тебя обожаю. Мэтт поворачивает голову, но не к нему, а к фургону у северного входа, где выстраивают короткий, жёсткий коридор из щитов. Пятеро освобождённых стоят неровной цепочкой, остальных силой запихивают внутрь. — Они забирают людей. Питер наклоняется в сторону, но паутина за спиной проседает: один из освобождённых повисает у кромки катера. Он не может оставить людей на мосту, и частники этим пользуются. Мэтт смотрит на фургон. — Они ускорились. — Вижу. Мужчина заталкивает женщину внутрь фургона, но в следующий миг оседает вниз, оставляя на металле кровавый след. Паркер улавливает короткий щелчок, прежде чем второй частник хватается за горло и валится на бок. После третьего щелчка что-то острое попадает в стык шлема, и ещё один частник падает замертво. — Декс, — выдыхает Мэтт. Питер вскидывает голову и видит на крыше фургона фигуру в сине-серебряном костюме. Частники разворачиваются к нему, но Поинтдекстер делает сразу два броска: один острый штырь пробивает шлем, второй — рассекает грудь. — Человек-паук! — кричит Фьюри. Питер дёргает паутину, закрепляет новый угол, помогает агентам внизу принять женщину в окровавленной кофте. Вода под мостом мутная, катер качает на волне, а освобождённый мужчина у ограждения повторяет «я не хотел», и Питер не может бросить их ради фургона. За спиной продолжаются щелчки. Один. Второй. Третий. Поинтдекстер спрыгивает с крыши и держит одного из освобождённых за щиток на груди. Мужчина едва переставляет ноги, спотыкается, пытается вырваться, но Бенджамин не даёт: он ведёт его к служебному проходу между ограждением и опорой. Мэтт оказывается рядом, выбивает тростью ствол из руки и укладывает частника на асфальт. Паркер стреляет паутиной в сторону Поинтдекстера, но металлический штырь обрывает её. — Декс! — голос Мэтта становится жестче. Бенджамин задерживается, но оборачивается не к Сорвиголове, а к Уэйду. — Плата за входной билет, — говорит он. Уэйд молниеносно вскидывает голову. — Что... — говорит Питер в канал. — Что происходит? Доложите, — настаивает Ник. — Уэйд, — продолжает Паркер, заглушив микрофон. — Пит, пожалуйста, — едва уловимо доносится в ответ. — Осталось человек десять, — Паркер отвечает Фьюри. — Нужно ускориться. Частники приходят в себя: двое поднимают оружие, один пытается закрыть дверь фургона. Питер стреляет новой нитью и тянет освобождённых к ограждению. Мэтт закрывает проход, но Поинтдекстер всё равно уходит, прижимая мужчину к себе, и Питер чётко понимает: он пришёл не для того, чтобы помочь, и не для того, чтобы усугубить ситуацию. Он выпускает паутину, цепляет следующего освобождённого, но взгляд всё равно возвращается к Уэйду. Плата за входной билет? Какой ещё билет? Как только последний освобождённый оказывается на лодке, Питер спускается обратно на асфальт. Частники обезврежены, но гражданские идут медленно: кто-то хромает, кто-то шепчет одну и ту же фразу, будто если повторять её достаточно долго, станет легче пережить весь этот ужас. Мэтт идёт первым, а Уэйд замыкает строй. Питер спрыгивает к нему. — Что за билет? — спрашивает он тихо. — Пит, — сквозь зубы цедит Уэйд. — Не здесь. — Он сказал это тебе. Почему он... — сзади хлопает дверь фургона. Питер разворачивается раньше, чем успевает договорить, стреляет паутиной и пришивает дверь к корпусу машины. Изнутри кто-то бьёт по металлу плечом. — Хвост не бросать! — голос Фьюри врезается в голову. Паркер выпускает ещё одну нить, стягивает металлический мусорный бак и дорожный барьер поперёк полосы, чтобы перекрыть проезд: временная преграда грубая, но её хватит для того, чтобы люди дошли до съезда. Уэйд двигается дальше, но Питер догоняет его. — Мы закончим этот разговор, — упрямо произносит он, и Уэйд согласно кивает. Паркер не успевает решить, верит ли ему. С южного съезда одна за другой врываются машины ЩИТа: первая выезжает на середину, вторая тормозит у ограждения, третья закрывает выезд со стороны фургонов. Двери открываются одновременно, агенты выходят, опустив оружие: двое сразу направляются к гражданским, один к разбитому седану у разделителя, ещё трое занимают позиции между мостом и фургонами частников. — Гражданских к южному съезду, — говорит Фьюри в канал. — ЩИТ принимает мост. — На северном въезде движение, — произносит Мэтт. Питер видит свет фар. — Сколько? — спрашивает Ник. — Четыре машины минимум, — отвечает Мэтт. — Уходите. Питер поднимает голову. — Здесь ещё гражданские. — Их выведут мои люди. Паркер, это не просьба. Уэйд уже двигается к такси, рывком открывает заклинившую дверь и вытаскивает водителя наружу. Питер выстреливает паутиной в покорёженный капот седана, оттаскивает машину от разделителя, освобождая проход для женщины и подростков. Мэтт ведёт людей вдоль ограждения, а агенты ЩИТа подхватывают поток и направляют гражданских дальше за линию. Питер стреляет паутиной в дорожный знак, срывает его с крепления и швыряет поперёк полосы. Первая машина частников уходит в сторону, вторая бьёт по тормозам. — У нас десять секунд, — говорит Мэтт. — Пять, — поправляет Уэйд. — Эти мудозвоны очень хотят познакомиться. — Всем уходить с моста, — повторяет Фьюри. — Автобус заблокирован, — возражает Питер. — Агенты справятся, — отрезает Фьюри. — Конечно, если вы перестанете стоять между двумя линиями огня и дадите моим людям работать. Питер хочет ответить, но первая очередь выстрелов бьёт по внедорожнику ЩИТа: пули врезаются в бронестекло, один агент падает за дверь и тут же перекатывается за колесо. Гражданские кричат, но Уэйд оказывается у автобуса первым. — Выход через переднюю дверь временно закрыт, — говорит он, выбивая аварийное стекло локтем. Уэйд помогает выбраться женщине, потом мужчине, потом девочке лет двенадцати. Питер стягивает паутиной две машины, ставит их под углом как щит между автобусом и северным въездом. — Всё, — говорит Мэтт. — Гражданские вышли. — Тогда валите, — раздражённо бросает Фьюри. Питер стягивает дорожный барьер и обломок бампера поперёк полосы, выигрывая агентам ЩИТа несколько секунд, и всё-таки отступает. Он спускается на съезд и впервые за несколько минут позволяет себе не оглядываться.

∼∼∼

Мест в медотсеке Хелликериер не хватает: людей размещают на койках, раскладных носилках и термоодеялах прямо возле стен. Техники ЩИТа сканируют браслеты, а Питер стоит посреди всего это безумия и не знает, куда себя деть. Он вытащил людей с моста, помог донести раненых до носилок и сейчас, наконец, позволяет себе выдохнуть. В конце коридора, над дверью в одну из операционных, висит экран. Кто-то включает новости без звука, но потом звук всё-таки добавляют, когда в кадре появляется Фиск: он стоит за трибуной, за его спиной эмблема города и неподвижные фигуры охраны. На экране появляются фрагменты с моста: дым, машины, баннер, люди в броне, Человек-паук в гуще затора, Дэдпул на крыше грузовика и Сорвиголова у ограждения. — Сегодня Нью-Йорк увидел, к чему приводит безнаказанность тех, кто считает себя выше закона. Под видом сопротивления, под лозунгами свободы, с использованием запрещённых технологий и при участии линчевателей была совершена атака на мирных граждан, — произносит Фиск, а Питер чувствует, как у него немеют пальцы. На экране снова показывают мост: как человек в броне бьёт окно машины, как фигура с механическими захватами сдвигает автомобиль, как Уэйд стреляет по глайдеру Гоблина, но в нарезке это выглядит как нападение, а снизу появляется бегущая строка: «неизвестные участники сопротивления были вывезены с места происшествия при содействии линчевателей». — С этого момента, — продолжает Фиск, — любые лица, действующие в маске вне официальных структур, будут рассматриваться как угроза общественной безопасности и подлежать немедленному задержанию. Питер уходит к дальнему участку коридора, где свет тусклее, садится на пол возле стены, стягивает перчатки костюма и закрывает глаза. Он вспоминает парня на мосту — одного из многих — как схватил его за жесткий край щитка, как рывком приклеил к машине. Тогда это был просто нападающий — человек в броне и с арматурой в руке, который шёл на гражданских. Паркер был в этом убеждён. Перед ним была машина с ребёнком внутри, женщина, которая кричала, срывая голос, и Питер сделал то, что должен был. Он не знает, тот ли парень сидел на асфальте спустя время: бледный, с мокрыми от слёз щеками. Скорее всего, это был не он. Там были десятки людей и слишком много крови, но память всё равно соединяет всех их в одного: того, кого Питер остановил, и того, кто потом шептал, что не хотел. Паркер никак не может заставить себя перестать слышать это. Фиск не оставил ему времени на сомнение: не дал паузы, чтобы понять, что перед ним не враг, а человек, которому нужна помощь. Питер увидел опасность и бросился вперёд — так, как Фиск, наверное, и рассчитывал. Питер открывает глаза и смотрит на свои руки. На мосту он бил нападающих, которых считал виноватыми. Можно сказать, что иначе было нельзя, вот только людям, которые потом очнулись от влияния браслетов, легче не станет. Хуже всего не сам факт ошибки. Ошибки случаются. Паркер ненавидит их, но знает, как они выглядят. Хуже всего то, что в первые минуты он поверил в простую версию. Увидел баннер, дым, разбитые окна, людей в масках — и решил, что понял: вот они, те, кто вышли бороться с Фиском. Вдруг становится так... тошно. Питер уже знает это чувство. Он сталкивался с ним на крышах, в переулках, на заброшенных складах, где после каждого удара можно было сказать себе: человек дышит — значит, достаточно. Паркер не перешёл черту, значит, он всё ещё контролирует себя. Питер так долго держался за эти «значит», но только теперь понял, что они привели его не туда. На мосту он не сорвался — это было бы проще признать. Он действовал собранно и быстро, контролировал свою силу, и именно поэтому не почувствовал, как внутри что-то изменилось. Люди в броне превратились в препятствие, но Паркер упрямо прикрывал всё благими намерениями и не останавливался. А вот Уэйд остановился. Пока вокруг творился хаос, пока Питер старался этот хаос удержать, Уэйд не принял его слова за окончательный ответ. Он дрался, конечно. Сбивал людей с ног, отшвыривал в сторону и выбивал оружие из рук, но вместе с тем, упрямо продолжал складывать детали и сомневаться. Сомнение — вот оно — слово, которое всегда должно вспыхивать первым, потому что нельзя делить мир на чёрное и белое, потому что всегда нужно проверять чьи-то убеждения. А когда Уэйд, следуя своим сомнениям, дотянулся до рукава, задрал ткань и обнаружил браслет, Питер продолжал бить людей. Фиск дал условия, в которых Человек-паук точно знал, кого надо остановить. Точнее, думал, что знал. Он поверил и позволил ловушке захлопнуться, а Уэйд, напротив, не поверил. Уэйд, который всегда был воплощением хаоса. Уэйд, который чаще всех говорил о насилии, как об инструменте, первым заметил, что перед ним не враги. Питер улавливает шаги, и через несколько секунд Уэйд появляется сбоку с бутылкой воды в руке. Его маска задрана до носа, а костюм в крови. — Свободно? — спрашивает он. Питер медленно поднимает голову, но ничего не говорит. Уэйд опускается на пол рядом с ним и протягивает бутылку. Некоторое время они сидят молча, потом Уэйд вытягивает одну ногу. — Видел выступление жирного мудозвона? — уточняет он, и Паркер лишь кивает, потому что сил говорить у него нет. Наверняка, речь мэра Нью-Йорка транслировалась на всех экранах Хелликериер, как что-то тошнотворное и неотвратимое. Это была инструкция: для AVTF, для людей на улицах, и Фиску даже не нужно было пытаться продать это. Его выступление выглядело как тяжёлое решение, которое мэру пришлось принять ради безопасности города. Питер откручивает крышку бутылки, задирает край маски, но не пьёт. — У него получилось, — глухо говорит он. Уэйд поворачивает голову. — Нет. — Уэйд. — Нихуя у него не получилось. — Ты слышал, что он сказал? — Слышал. Но люди, которые оказались на мосту — живы, — Уэйд кивает куда-то в сторону коридора. — Фиск хотел показать, как сопротивление едва не убило половину города, а линчеватели только усугубили ситуацию, но по итогу получил толпу свидетелей с браслетами, которую Фьюри успел вытащить раньше. — И что дальше? — Питер сжимает бутылку, вода внутри поднимается к горлышку. — ЩИТ будет доказывать, что не похитил задержанных? А Фьюри будет показывать браслеты и утверждать, что частники пытались забрать людей, которых сделал оружием сам мэр Нью-Йорка? Он уже выступил на трибуне, и его выступления поддержали люди. — Я не сказал, что мы в шоколаде, — замечает Уэйд. — Теперь Человек-паук даже на улицу выйти не может, — продолжает Питер, делая пару глотков из бутылки. — А я не знаю, как помогать, если каждый раз, когда я надеваю маску, я даю ему ещё один повод. Уэйд молчит пару секунд. — Так не будь Человеком-пауком. Питер поворачивает голову к нему. — Что? — Не будь Человеком-пауком, — повторяет Уэйд. — Будь Питером. — Это не смешно. — Сегодня на мосту ты понял, как сбросить ретранслятор и спас кучу людей. Это не Человек-паук сделал, Пит. Это ты. Без тебя Человек-паук просто сильный парень в костюме, который очень эффектно падает с неба и получает по лицу за правое дело. Сегодня пригодились мозги. Он говорит так, будто Паркер без маски всё ещё существует. Будто этого достаточно, чтобы что-то изменить. — Фиск знает моё лицо, — напоминает он. — Фиск знает многое, но он всё равно не знает тебя. Он знает, что Человек-паук — проблема, знает, что на Питера Паркера можно надавить. Но не знает, как ты думаешь. Сегодня не знал, и это спасло людей, — Питер хочет возразить. Хочет сказать, что Уэйд ошибается, что Фиск как раз знает достаточно, ведь на мосту он заставил Питера сделать ровно то, что было нужно. В коридоре кто-то снова прибавляет громкость на телевизоре: голос ведущей повторяет слова Фиска про безопасность и недопустимость насилия. — Мне нужно в универ, — выдыхает Питер. — Может, я даже успею на стажировку. После всего, что только что произошло, эти слова звучат абсурдно. Фиск фактически объявил всех линчевателей городской угрозой, и думать о стажировке сейчас кажется неправильным, мелким, даже стыдным. Вот только обычная жизнь не исчезает, вопреки катастрофам: она просто ждёт в стороне, а потом выставляет счёт. — Стажировку? — Да. — Какую стажировку? И только в этот момент Паркер понимает, что Уэйд ничего не знает. Не знает про то, что Джона его уволил и про то, что он искал хоть что-то, что можно совместить с учёбой, патрулями и разрушением Нью-Йорка. Между ними было так... много всего, что фразы по типу «меня уволили, но мне нужны деньги» — кажутся смешными. — В доставке, — всё-таки выдавливает Питер. — Почему доставка? — Потому что Джона меня уволил. — Джона, — повторяет Уэйд. — Уволил тебя? — Да. — Тебя. — Видимо, в этом месте ты должен удивиться ещё раз? — Где-то между желанием уволить Джей-Джея из его собственной жизни, и планом, который закончится тем, что он будет извиняться перед тобой в прямом эфире, держа букет и налоговую декларацию у сердца. Питер закрывает крышку бутылки и садится ровнее. — Нет, — он говорит это не громко, но достаточно твёрдо, чтобы Уэйд не стал развивать тему. Питер чувствует, как усталость давит на плечи, но под ней поднимается раздражение — знакомое и острое, но не на самого Уэйда, а на этот его порыв — взять чужую боль и немедленно превратить её в насилие, лишь бы Питеру не пришлось разбираться с последствиями. — Не надо, — добавляет он. — Правда. Не надо. — Ты не должен заморачиваться о таких вещах, после всего, что случилось. — А кто должен? — Паучок... — Нет, серьёзно. Кто? Фьюри? ЩИТ? Ты? Я понимаю, что это выглядит глупо, но мне всё ещё нужно платить за еду и за аренду. Мне всё ещё нужно быть Питером Паркером. — Я могу помочь, — перебивает Уэйд. — Я знаю, — Питер выдыхает, — но сейчас мне нужно разобраться с этим самому. Уэйд замолкает, и Паркер понимает, как трудно ему сдержаться, ведь все привычные механизмы поднимаются один за другим, требуют действия, обещают быстрый результат, предлагают припугнуть, заплатить, уничтожить проблему. — Я всё ещё думаю, что Джона заслуживает маленького проклятия. — Уэйд. — Ладно, — выдыхает он. Питер щурится. — Я не шучу. — Слово скаута, малыш. Я не трону Джону. Паркер должен испытать облегчение — небольшое, но настоящее: Уэйд, кажется, услышал его, не стал давить, не превратил чужую проблему в собственную охоту. После утра на мосту — это роскошь: сидеть в коридоре и говорить не о том, кто в итоге пострадает, а о том, имеет ли Уэйд право портить жизнь Джоне. Но эта иллюзия комфорта трескается в том же месте, где треснула ещё на мосту. Питер думает, что может оставить этот вопрос на потом. Сейчас у них есть причины молчать: Хелликериер, агенты, люди за стеной, но внутри становится тяжелее, потому что, если он сейчас промолчит, это будет уже не пауза, а согласие. Уэйд умеет спасать его. Уэйд умеет ранить его. Иногда одним и тем же решением. — Ты должен рассказать мне, — произносит Питер. — Про Поинтдекстера. — Да, но не здесь, — мгновенно доносится в ответ. — Он забрал человека с моста, убил людей, и сказал эти слова тебе. — Я знаю, Пит. — Тогда объясни. — Я объясню. Но не здесь и не сейчас, — тише повторяет Уэйд. Ещё несколько минут назад Уэйд говорил ему быть Питером, говорил, что он не исчезает, когда снимает маску, что его мозги важны не меньше силы — и Паркер поверил: на секунду он позволил себе думать, что Уэйд и правда видит в нём не только того, кого нужно закрыть собой и убрать с линии огня. А теперь Уэйд снова ставит границу перед ним. Питер не знает, что именно связывает его с Поинтдекстером, но знает другое: Уэйд понял его слова и решил, что Питер может узнать потом, когда он сам решит, сколько правды он выдержит, чтобы не полезть туда, куда ему нельзя. — Ты снова решил за меня. Уэйд напрягается всем телом. — Это не... — Нет. Не перебивай. Ты снова решил, что можешь быть рядом и врать мне, потому что так безопаснее. — Не безопаснее. — Тогда как? — Страшнее, — резко отвечает Уэйд. — Я не хочу потерять тебя. Питер открывает рот, но ничего не говорит. Слов слишком много — все они поднимаются к горлу и застревают там — тяжёлые и бесполезные. Он смотрит на Уэйда и впервые за весь разговор не может понять собственную реакцию. Уэйд произнёс это зло, как будто фраза сорвалась раньше, чем он успел решить, можно ли вообще говорить такое, а Питер должен ответить, что это «не оправдание», потому что так и есть. Уэйд не имеет никакого права прикрываться волнением за его жизнь. Но прежде, чем он успевает сказать хоть что-то, всё в груди болезненно сжимается. Питер мог бы упереться, сказать, что он — не ребёнок и не слабое место, но Уэйд говорит о страхе, и Паркер понимает, что этот страх — настоящий. Уэйд боится за него, но всё равно продолжает врать. Воздуха не хватает, а пальцы сильнее сжимают бутылку, и пластик тихо хрустит. — Это не даёт тебе права решать за меня, — всё-таки говорит он. — Знаю. — Но ты продолжаешь это делать. — Да. — И я должен поверить тебе? — фыркает Питер. — Не должен, — спокойный ответ застаёт его врасплох. — Ты не должен мне верить. После этого — нет, — уточняет Уэйд. — Но я хочу, чтобы ты поверил. Питер должен сказать, что не верит. Это было бы правильно и заслуженно, но это не правда. Уэйд врёт, уходит, недоговаривает, решает за двоих, а потом звучит так, словно сам ненавидит собственное решение, но всё равно сделал бы то же самое снова, если бы испугался достаточно сильно. Питер знает всё это. Он не слепой, не наивный, не тот семнадцатилетний сопляк, который однажды решил, что если очень постараться, мир станет лучше. Он верит в то, что Уэйд не хочет ему навредить, что где-то под ложью, страхом, пошлостью, насилием и вечной готовностью всё испортить — есть что-то ещё: достаточно сильное и настоящее. Питер опускает взгляд на бутылку в руках. — Я тебе доверяю, — говорит он. — Пожалуйста, прекрати этим пользоваться. Маска Уэйда скрывает взгляд, но не напряжённую челюсть, не то, как он сглатывает, прежде чем снова заговорить: — Я не знаю, что с этим делать. — С чем? — Ты должен был сказать мне, чтобы я катился нахуй, — произносит он. Питер криво улыбается. — Я всё ещё могу, — отзывается он. Паркер смотрит на него и понимает, что больше не хочет говорить. Конечно, между ними всё ещё остаётся недосказанность, страх Уэйда и эта дурацкая, болезненная просьба не пользоваться доверием, которую нельзя забрать обратно. Но если они сейчас продолжат, что-то снова сломается не там, где нужно: Уэйд уйдёт в защиту, а Питер — в обвинение. Паркер сдвигается ближе, и Уэйд мгновенно застывает: его плечо напрягается, а дыхание становится короче, словно он готов к тому, что сейчас Питер отодвинется, передумает, скажет, что для него это слишком. От этого почему-то становится больно. Паркер осторожно опускает голову ему на плечо и чувствует, как под костюмом напрягаются мышцы, но потом Уэйд медленно расслабляется, и Питер закрывает глаза. Он не знает, как это объяснить: это не прощение и не обещание остаться при любом раскладе. Паркеру кажется, что если бы ему было всё равно, он бы уже давно встал и ушёл. Если бы доверие закончилось, не было бы смысла сидеть здесь и слушать, как Уэйд задерживает дыхание, боясь, что любое движение может спугнуть этот момент. — Пит... — едва уловимо начинает он. — Помолчи, — столь же тихо обрывает Питер. Уэйд осторожно накрывает его руку своей: красно-чёрная перчатка ложится поверх его голой ладони. Питер открывает глаза и смотрит вниз. Его рука кажется странной: бледная, с тонкими царапинами у костяшек, с засохшей полоской крови возле большого пальца. Между ними тонкий слой ткани, и сейчас он кажется лишним. Паркер переворачивает руку ладонью вверх, а Уэйд пытается убрать свою, словно решил, что понял неправильно, но Питер ловит его за запястье раньше, чем тот успевает отстраниться, находит застёжку у запястья, подцепляет большим пальцем и отщёлкивает. Питер поддевает край перчатки, просовывает пальцы внутрь и чувствует тепло кожи под тканью. Уэйд не шевелится, только снова задерживает дыхание, когда Питер добирается до голой ладони. Они сидят в коридоре ещё несколько минут. Уэйд не двигается, и это, наверное, самое странное. Он умеет быть шумом и угрозой, но сейчас просто сидит рядом на полу, позволяя Питеру облокотиться на своё плечо, и не стремится разрывать молчание. Только однажды, когда по коридору проходит агент с планшетом и слишком откровенно смотрит в их сторону, Уэйд лениво поднимает руку и показывает ему средний палец, не отрывая взгляда от стены. — Я это видел, — бросает Питер. — Не понимаю, о чём ты, — отзывается он, но сейчас Паркер не хочет спорить. Связь в наушнике тихо трещит, и раздаётся голос Фьюри: — Брифинг через пять. Питер открывает глаза и медленно поднимает голову с плеча. Он ставит бутылку рядом, упирается ладонью в пол и первым поднимается на ноги, потом разворачивается и протягивает Уэйду руку. Брифинг проходит в маленькой комнате без окон, которая больше похожа на временный пункт управления, чем на нормальный конференц-зал. На центральном экране — схема Бруклинского моста, застывшая в холодном синем контуре: въезды, баррикады, линия катеров ЩИТа под центральным пролётом. На другом экране транслируются кадры с камер: фрагменты, знакомые Питеру до тошноты, и отдельным окном без звука — повтор выступления Фиска. Фьюри стоит у стола, положив руки на край. Мэтт уже там, рядом несколько агентов и техник ЩИТа — худой, взъерошенный парень в круглых очках. Питер садится, Уэйд падает на стул рядом с ним, а Мэтт остаётся стоять. Фьюри кивает технику, и тот выводит на главный экран изображение чёрного блока: передатчик, вскрытая боковая панель, провода, антенны, обугленные контакты. — Ретранслятор, — говорит он. — Узел локальный, радиус ограниченный, но на мост его хватило. Отдельный браслет может держать команду, но массовое управление, переключение сценариев, синхронные движения групп, экзоскелеты, аварийные импульсы — всё это шло через ретранслятор. Уэйд поднимает руку. — Вопрос от зрителя. Если эта штука локальная, значит, таких пиньят зла может быть много? — Да, — отвечает Фьюри вместо техника. — И это плохая новость. — Удивительно. А я уже приготовился к хорошей. — Хорошая новость в том, что локальную систему можно изолировать, — продолжает техник. — Теоретически мы можем протестировать глушение браслетов на ограниченной частоте. Если ретранслятор не связан с общей сетью, внешний оператор не узнает о тесте. Питер выпрямляется. — Конечно, любая попытка грубо оборвать сигнал может запустить защитный режим, — продолжает техник. — Это не просто браслеты. Они встроены в нервную систему, и у некоторых людей импланты глубже, чем мы думали. Паркер чувствует, как внутри всё холодеет. — У некоторых? Фьюри переключает экран. Теперь там медицинские данные: отметки на позвоночнике, шее, запястьях, плечах. — Те, кого на мосту мы изначально приняли за мутантов и гостей из других вселенных, не являются ни теми, ни другими, — говорит Ник. — Импланты, стимуляторы, экзоскелеты, — продолжает техник. — Часть оборудования явно сделана Тинкерером. Часть биоматериала и стимуляторов неизвестного происхождения, возможно, адаптирована из технологий или веществ, пришедших через межпространственные разрывы, но сами носители — люди. Их сделали такими. — Сколько? — уточняет Уэйд. Фьюри смотрит на него. — Из тех, кого вывезли, семеро с тяжёлыми модификациями. Двадцать три с браслетами контроля и без внешних усилителей. Ещё четверо в критическом состоянии. — Я спрашивал не про сегодняшнюю партию, принцесса. — Есть ещё, — вздыхает Ник. — Мы не знаем, сколько. — Но знаем, что есть, — произносит Мэтт. — Двое совпали с делами о пропавших, которые я вёл до этого. Неофициально. Люди, исчезнувшие после перевозки через сеть Гао. Ещё несколько не проходят по базам вообще. Без документов, с поддельными именами, часть могла быть мигрантами, часть — людьми, которых никто официально не искал. Их не выбрали случайно. Питер смотрит на экран. — Гао продала их Тинкереру. — Именно так, — соглашается Фьюри. — У нас есть совпадения, но если мы выйдем с этим сейчас, Фиск скажет, что ЩИТ похитил участников нападения, обработал их и состряпал историю, чтобы прикрыть линчевателей. Фиск не просто воспользовался сопротивлением. Он сделал его. Взял людей, надел на них браслеты, заставил перекрыть мост, ударить по гражданским, выставил рядом тех, кого все примут за мутантов, а потом вышел и сказал городу, что спасёт его. Уэйд хмыкает: — Классика жанра. Сначала поджечь дом, потом баллотироваться с лозунгом «я единственный, у кого есть ведро». — Именно поэтому ближайшее время никаких патрулей. Питер поворачивается к Фьюри. — Что? — Это не просьба. — Люди продолжают попадать в беду. — Фиск только что официально перевёл всех линчевателей в категорию угрозы общественной безопасности. Частники получили основание задерживать вас на месте. Полиция будет вынуждена передавать координаты, — отрезает Фьюри. — Они боятся, — говорит Мэтт. — И страх теперь работает на Фиска. — Он знает ваши лица, располагает достаточным количеством информации, чтобы связать ваши гражданские личности с масками, — говорит Ник. — Тогда почему он до сих пор не выложил это? — спрашивает Паркер. — Потому что сейчас ему это не нужно, — отвечает Мэтт, а Фьюри кивает. — Раскрытие личности — одноразовый удар. После него тайна перестаёт быть рычагом. Пока он держит её при себе, мы ведём себя осторожно. На этот раз Уэйд фыркает громче: — Обожаю, когда шантаж называют стратегическим ресурсом. Сразу чувствуется дорогая школа управления. — Это должно нас успокоить? — отзывается Питер. — Нет, — Ник качает головой. — Но это должно заставить вас помнить, что он нажмёт её тогда, когда эффект будет максимальным. Паркер молчит. Единственное, что он может сделать прямо сейчас — не исчезать: из города, из университета, из той части жизни, где Гвен знает его как Питера. Он не может сказать ей правду, не может попросить держаться подальше от всего, что связано с ним, потому что тогда придётся объяснить, почему. Он даже не может держаться поблизости как Человек-паук, потому что теперь маска сама стала мишенью. Значит, остаётся только Питер. Это ужасно мало, но это всё, что у него есть. А ещё есть стажировка, аренда и еда, которую всё ещё нужно покупать. Паркеру хочется рассмеяться. Фиск держит их на поводке, а у Питера в голове до смешного глупая мысль: если он сейчас потеряет стажировку, ему не на что будет жить. — Я должен быть в университете, — говорит он. — У тебя есть с собой гражданская одежда? — холодно уточняет Фьюри. — Нет, но я могу сначала добраться до дома. — В костюме? — Фьюри цокает языком так, будто Питер только что поставил галочку напротив самого тупого варианта из всех возможных. — Кто-то может тебя заметить, снять на телефон и выложить в интернет. Сейчас этого достаточно, чтобы Фиск получил ещё одну зацепку. Уясни уже, Паркер. Раньше ты фотографировался с людьми на улице, а сейчас эти люди могут засадить тебя за решётку. Питер сжимает челюсть. Дом всегда казался ему простым пунктом на карте: добраться, переодеться и выйти на улицу как обычный студент. Но теперь между ним и домом камеры и люди, которые могут улыбнуться Человеку-пауку, а через минуту позвонить в полицию. — Его нельзя доставить домой на транспорте ЩИТа, — говорит Мэтт. Фьюри кивает. — Нельзя. Уэйд снова поднимает руку. — У меня есть вариант, который включает в себя четыре колеса, тонированные стёкла и эмоционально нестабильного водителя с отличным вкусом в музыке. — Что? — Питер хмурится. — Мы забрали машину Уилсона из зоны операции, — поясняет Ник. — За что вам большое спасибочки, — отзывается Уэйд. — Так что я могу доставить Паучка до места получения сомнительных образовательных услуг. Питер поворачивается к нему. — Ты в костюме. — Я в курсе, солнышко. В машине есть шмотки, — добавляет он. — Сначала заедем к тебе домой, потом в университет. Никто даже не заметит. Паркер думает о том, каких усилий ему стоит такое решение. Он уже видел Уэйда без костюма в его квартире, но Хелликериер — совсем другое, как и город. Конечно, большую часть времени он просидит за рулём за тонированными стёклами, но дело даже не в чужих взглядах. Дело в том, что Уэйд добровольно отказывается от Дэдпула, чтобы довезти Питера до университета. Паркер не знает, как это назвать. Наверное, заботой? Вот только это слово кажется слишком простым для того, что делает Уэйд. Он предлагает способ, в котором Питер сможет остаться Питером, а значит, Уэйд услышал его: понял, что он не хочет исчезать из собственной жизни, и теперь пытается сделать так, чтобы это стало возможным. И именно поэтому Паркер собирается отказаться. Потому что принять помощь Уэйда сейчас — значит снова признать, что он ему доверяет, а Питер только что просил его не пользоваться этим. Но потом он думает о Поинтдекстере и о человеке, которого тот забрал с моста. В машине не будет Фьюри, агентов ЩИТа и возможной прослушки — только дорога, мерное гудение двигателя, закрытые окна и Уэйд за рулем. Питер тихо выдыхает. В машине Уэйд не сможет сбежать от него, и придётся говорить. — Хорошо, — говорит он. На нижнем ярусе Хелликериер холодно. Как только двери лифта раздвигаются, в поле зрения оказываются длинные полосы диодных ламп, которые отражаются на лакированных боках служебных машин ЩИТа. Агент ведёт их вдоль разметки к дальней части гаража, где за сетчатым ограждением стоит несколько машин, явно не принадлежащих ведомству. Уэйд достаёт ключи из сумки на бедре, открывает багажник и выуживает из него небольшую дорожную сумку. — Две минуты, — бросает он через плечо, направляясь к маленькой служебной комнате в углу. — Не скучай. Питер не отвечает. Он остаётся у машины в костюме Человека-паука, с маской в руке, и только теперь чувствует всю абсурдность ситуации. Как будто главная проблема дня не в десятках пострадавших в медотсеке, а в том, что Фьюри запретил ему светиться в собственном городе. Он переводит взгляд на машину. Challenger стоит возле ограждения — низкий, широкий, с длинным капотом. Паркер отлично помнит запах кожи, тепло, руки Уэйда на руле и то, как он входил в повороты слишком быстро и точно, словно опасность была не ошибкой, а языком, на котором он говорит свободнее других. Дверь служебной комнаты открывается, и Уэйд выходит из неё в джинсах, чёрной толстовке с капюшоном и кожаных перчатках на руках. Питер смотрит на него слишком пристально. Уэйд останавливается у водительской двери и наклоняет голову. — Что? — Ничего, — Питер заставляет себя перевести взгляд на машину. Challenger коротко щёлкает, фары моргают. Паркер садится на пассажирское сиденье, и салон встречает его тем же теплом, что и тогда. Уэйд садится рядом и первым делом бросает на него взгляд из-под капюшона. — Ремень, — говорит он. Питер тянется к защёлке сам, и только тогда Уэйд поворачивает ключ в зажигании, а двигатель откликается низким, глубоким рыком. Звук проходит по салону знакомой вибрацией. Уэйд кладёт ладони на руль, чёрная кожа перчаток натягивается на пальцах. Питер переводит взгляд на выезд из гаража и пытается понять, как начать разговор. Прямой вопрос прозвучит как обвинение, осторожный — даст Уэйду шанс съехать с темы, ведь у Паркера нет никакого права требовать от него правды. Улица встречает их мокрым асфальтом и серыми тучами. На этот раз Уэйд ведёт машину очень осторожно и почти не смотрит на Питера. Сначала Паркер думает, что ошибается, но потом видит пустую боковую улицу и понимает, что Уэйд выбирает не короткий путь, а места, где меньше людей и меньше камер. — Твоя машина достаточно безопасное место для разговора? — спрашивает он, когда Challenger неторопливо катится к светофору. Уэйд мог бы успеть на жёлтый: в прошлый раз точно успел бы, но сейчас он мягко нажимает на тормоз. Машина плавно останавливается у стоп-линии, и только тогда Уэйд хмыкает. — А я гадал, почему ты так быстро согласился, — тянет он. — Я согласился, потому что Фьюри прав, — возражает Питер. — Конечно. — И ты сам предложил отвезти меня до универа. — Да. Сам, — Уэйд смотрит на красный свет. — Ладно, Паучок. Блестяшка может вывести меня на человека, который в силах остановить Фиска. Паркер поворачивает голову, но Уэйд не смотрит на него. Пока Фьюри изо всех сил старался разработать устройство, позволяющее деактивировать браслеты, пока Гвен продолжала оставаться рычагом давления, а Фиск опережал их раз за разом — Уэйд знал, что это можно остановить. Знал и предпочёл держать при себе. — О ком ты говоришь? — Ну нет. Я не скажу тебе имя, — Уэйд сбрасывает скорость, хотя перед ними свободно. — Не хватало ещё, чтобы ты полез во всё это, — Паркеру следует разозлиться. Наверняка, Уэйд тоже этого ждёт, но злость не появляется. Вместо неё становится тихо и неприятно. Вчера на кухне Питеру показалось, что он смог достучаться, что Уэйд понял, что нельзя всё время решать за него, нельзя каждый раз отодвигать Паркера в сторону и называть это защитой. Но сейчас Уэйд снова говорит так, словно Питер — предсказуемая реакция на угрозу. — Пит, — выдыхает он спустя несколько секунд, но Паркер не отвечает. Он смотрит в окно на мокрую улицу, на людей у перехода, на витрину аптеки, мимо которой они проезжают, и не знает, что должен сказать. Что он умеет держать голову холодной и способен контролировать свои порывы? Что вчера Уэйд целовал его на кухне и смотрел так, словно видит не проблему, а его самого, а сегодня снова решил откатить всё назад? Что бы Питер не сказал, это прозвучит, как просьба поверить ему, а он не хочет просить. — Я не думаю, что ты неконтролируемый или типа того, — добавляет Уэйд. Питер закрывает глаза. Они проезжают один квартал, следом второй. Паркер смотрит на дорогу и чувствует, как напряжение в салоне становится плотнее. — Как давно ты работаешь с Поинтдекстером? — спрашивает он. — С Бостона, — доносится в ответ, и Питер кивает. Наверняка, Уэйд не рассказал бы ему об этом, если бы он сам не услышал фразу на мосту, если бы не сел в машину сейчас и не надавил. Паркер думает о координатах склада, которые Уэйд прислал Фьюри, после того, как сознательно попытался сжечь все мосты. Тогда единственным, что объясняло такой поступок — был Логан. Уэйд ведь хотел добраться до него, хотел вытащить из ловушки и именно поэтому предложил Фьюри работать вместе. Логан всё объяснял, вот только... Если связь с Поинтдекстером появилась ещё в Бостоне, то склад мог быть не только шагом к Логану. Уэйд ведь оставил Тинкерера в живых, хотя мог убить. Паркер сжимает пальцы на ремне безопасности. Фьюри теперь не выглядит как союзник, он становится способом. Способом остаться в Нью-Йорке, способом не вызывать подозрений, способом получить доступ к информации и к людям. Питер вдруг чувствует себя глупо. — Поэтому ты решил сотрудничать с Фьюри? — спрашивает он, не поворачиваясь. — Что? — Не делай вид, что не понял. — Отчасти. Питер тихо фыркает. — Ну да. Ещё из-за Логана. — Не только из-за Логана, — с нажимом говорит Уэйд и, выдержав паузу, добавляет: — Хочешь знать, о чём я подумал, после того, как Фьюри показал фотографию Ванессы на экране? Что в моём списке должен был быть ты. Но когда тебя там не оказалось, легче не стало, малыш. Потому что ты всё равно часть всего этого, — Уэйд ухмыляется. — Так забавно. Ты злишься из-за того, что Фиск использовал Гвен, как способ надавить на тебя. Ты готов сделать всё, чтобы держать её в неведении как можно дольше. Но когда я пытаюсь сделать тоже самое с тобой — считаешь, что я поступаю херово? Питер всё-таки смотрит на Уэйда, на его профиль под капюшоном, и внутри что-то неприятно щёлкает. Всю его жизнь всё работало иначе: был он, была опасность, были люди, которых Питер пытался отодвинуть, чтобы те не оказались под ударом. Но Паркер никогда не думал о себе, как о человеке, которого кто-то тоже может захотеть защитить. В этой схеме для него просто не было места. — Я Человек-паук, — говорит он. — Я могу за себя постоять. Уэйд качает головой и сильнее сжимает руль руками. — Как я и сказал. Похуй мне на Человека-паука, — выдыхает он. Питер уже слышал это, но тогда эта фраза прозвучала как что-то невозможное. Словно Уэйд смотрел не на костюм, силу и обязанности, а на него самого. Сейчас эти слова возвращаются грубее. — Почему Гвен ничего не знает? — продолжает Уэйд. — Не потому, что ты считаешь её слабой и не потому, что не доверяешь. А потому, что если она подойдёт ближе, Фиск сможет причинить ей вред. — Это другое, — возражает Питер. — Нет, — резко отвечает Уэйд. — Не другое, — Питер снова отворачивается к окну. Он хочет сказать, что Гвен не выбирала это, что она не знает, во что её втянули, что он не имеет права подставлять её только потому, что однажды позволил себе подпустить ближе, чем собирался. — Ты думаешь, я не понимаю, что делаю? — спрашивает Уэйд. — Понимаю, Паучок. Но если выбор встанет между тем, чтобы ты ненавидел меня, и тем, чтобы Фиск получил возможность навредить тебе — я выберу первое. Питер не будет ненавидеть Уэйда, потому что слишком хорошо понимает его мотивы. Он не смог сделать это с Мэй, с Эм-Джей, с Нэдом. Не смог уйти достаточно далеко, чтобы опасность никогда не нашла к ним дорогу через него. Может быть, если бы он был жёстче, умнее, холоднее — всё сложилось бы иначе. Хотя с Гвен он выбрал другой путь, и оставляет её в неведении настолько долго, насколько сможет, потому что она стала ему дорога, а все, кто дорог Питеру слишком быстро становятся уязвимостью. — Я понимаю, почему, — произносит Питер. — Но между Гвен и мной есть разница. Я всё ещё Человек-паук, и я уже внутри этого, Уэйд. Ты не сможешь отгородить меня от этого, как бы ни старался. В конце концов, я всё равно окажусь там, — Уэйд ничего не отвечает, но Питер видит, как сжимаются его пальцы на руле, словно он хочет перебить, хочет сказать, что именно этого и боится, что фраза «всё равно окажусь там» звучит не как аргумент, а как приговор, который Паркер сам себе вынес и теперь почему-то ждёт, что Уэйд согласится. — Но это не значит, что я хочу лезть туда один, — добавляет он. — Просто я не всегда... — он выдыхает и качает головой. — Последние три года я жил так, словно если со мной что-то случится, это будет нормально. Я до сих пор так живу, — продолжает Питер. — До сих пор не справился с этим, но я понимаю, что для тебя это не так. Что если со мной что-то случится, это будет не только моей проблемой. Поэтому я могу быть осторожнее. Я могу думать, прежде чем лезть, могу не идти один, если есть другой вариант. Но я не смогу быть осторожным, если ты оставишь меня без информации, понимаешь? Я не прошу тебя назвать имя. Но если ты не можешь сказать что-то — дай мне знать. Если не знаешь чего-то — скажи, что не знаешь. Если есть вариант покончить со всем этим, но он опасный и безумный — я хочу быть в курсе. Уэйд молчит какое-то время, но потом всё-таки кивает. — Настолько, насколько смогу, — говорит он глухо. — Что? — Буду честным настолько, насколько смогу, — Уэйд сбрасывает скорость перед его улицей. — Про того парня на мосту... — продолжает он, сворачивая в служебный проезд за аптекой. — Я не знаю, зачем он нужен Блестяшке. Правда не знаю. Но предполагаю, что через него можно организовать встречу с тем человеком. Машина останавливается в тупике у глухой стены и мокрых мусорных баков. Питер отстёгивает ремень и задерживается, глядя на свои пальцы на дверной ручке. — Уэйд? — Да? — Спасибо. Уэйд смотрит на него так, словно Питер сказал что-то ужасно неправильное, но потом уголок его рта дёргается. Он опускает взгляд на руль, и Паркер видит, как пальцы в перчатках медленно разжимаются. — Я сделаю круг и заберу тебя у кофейни, — отвечает он. Питер кивает, открывает дверь и выбирается на улицу. Он поднимает голову к пожарной лестнице, потом цепляется за край площадки и уходит вверх. Паркер добирается до окна, просовывает пальцы под раму, поднимает её выше, влезает внутрь и сразу опускает за собой. Он быстро переодевается в джинсы и футболку, а сверху натягивает тёмно-серый свитер, который постирал на днях, запихивает костюм в рюкзак, а сверху закидывает запасные картриджи с паутиной. Он не хочет умирать. Эта мысль настолько неуместная, что Питер не сразу понимает, почему остановился посреди комнаты. Конечно, любой нормальный человек не хочет умирать. Паркер не стремится попасть под пулю или сорваться со слишком высокой крыши на очередном патруле. Именно поэтому он уворачивается и прислушивается к чутью. Но последние три года Питер жил с мерзким пониманием: если однажды он всё-таки не увернётся, если однажды не хватит сил, то так и должно быть. Только сейчас, стоя посреди тёмной квартиры, Питер понимает другое: если с ним что-то случится, он потеряет не только жизнь, к которой последние три года относился как к допустимой цене. Он потеряет шанс. Питер не знает, что будет между ним и Уэйдом. Не знает, можно ли называть это чем-то, кроме безрассудства. Может, всё развалится уже завтра? А может, Уэйд снова соврёт и решит за него? Но пока он ждёт внизу, Питер хочет вернуться: в машину, к дурацкому разговору, к человеку, который смотрит на него так, словно Питер Паркер — важнее, чем то, что он может дать людям, когда надевает красно-синий костюм. Питер кладёт маску в рюкзак и застёгивает молнию. Он не обещает себе не быть Человеком-пауком, не обещает не лезть, если кто-то будет звать на помощь, но он может попытаться быть осторожным и поверить в то, что его жизнь для кого-то важна. На улице холодно. Питер поправляет ворот свитера, когда проходит мимо подъезда. Challenger стоит у бордюра за припаркованным фургоном. Паркер подходит к пассажирской двери, но та открывается изнутри раньше, чем он успевает взяться за ручку. Он сразу замечает в подстаканнике бумажный стакан с крышкой, а второй Уэйд держит в руке и протягивает ему. Питер садится, кладёт рюкзак на колени и берёт стакан. Кофе горячий даже через картон, а на крышке чёрным маркером выведена корявая буква «П». — В Бостоне тебе вроде зашло, — Уэйд пожимает плечом, не глядя на него. Питер улыбается, и только сейчас до него доходит очевидное. Уэйд ведь не просто взял кофе. Он вышел из машины, зашёл в кофейню, стоял в очереди, говорил с бариста и ждал заказ среди людей. И сделал это ради Питера. — Спасибо, — говорит он, делая глоток. Кофе очень сладкий, как тогда, в Бостоне. Уэйд кивает и заводит машину. Dodge тяжело выруливает со двора, и Питер смотрит в окно, пока знакомые стены дома отодвигаются назад. Ему хочется сказать что-нибудь ещё. Может, про кофе? Про то, что Уэйд запомнил такую мелочь, и это, на самом деле, приятно, но если сказать об этом прямо — Уэйд наверняка отшутится. Питер делает ещё один глоток, отводит взгляд от окна и задерживает на магнитоле. — Ты, кажется, что-то говорил про хороший вкус в музыке, — неуверенно произносит он. — Или ты просто выделывался перед Фьюри? Пальцы Уэйда на руле меняют хватку, а на лице появляется насмешка. Он молча тянется к магнитоле, нажимает кнопку, и из динамиков сразу же звучит гитарный риф — такой наглый и узнаваемый, что Питер мгновенно поворачивает голову. — Серьёзно? Уэйд смотрит на дорогу с совершенно невинным видом. — Это классика, малыш. I don't believe you, you're not the truth, — он подхватывает слова песни, отбивая пальцами ритм по рулю. — No one could look as good as you... — Pretty woman, I couldn't help but see, — Питер негромко подпевает ему, и Уэйд, конечно же, это замечает. По-хорошему, Паркеру следует заткнуться. Уэйд ведь хорошо поёт, а вот его собственные вокальные навыки оставляют желать лучшего. Но почему-то останавливаться сейчас совершенно не хочется. — Are you lonely just like me? — Pretty woman, stop awhile, — тянет Уэйд, поднимая указательный палец вверх. — Pretty woman, talk awhile. — Pretty woman, give your smile to me, — поёт Питер вместе с ним и сразу же отворачивается, чувствуя, как горят щеки, а предательская улыбка на губах никак не хочет исчезать. Они проезжают так несколько кварталов. Музыка заполняет салон, и, конечно же, ничего не чинит. Реальность всё ещё остаётся где-то там, за пределами машины, но Питер всё равно держится за эти несколько минут: за тепло стакана в ладонях, за голос Уэйда, за возможность остановиться, замереть в мгновении и ни о чём не думать. С Уэйдом каждый шаг похож на минное поле — Питер знает это. Теперь знает даже слишком хорошо. Нельзя просто сесть в машину и забыть, что рядом человек, который может спасти тебя, солгать тебе и купить сладкий капучино, потому что однажды запомнил, что тебе понравилось. Паркер делает ещё один глоток и смотрит на дорогу впереди. Уэйд тянет песню увереннее, чем раньше, но Питер больше не подпевает. Какая-то упрямая, отчаянная часть внутри него держится за это сильнее, чем следует, а понимание, что следующий шаг может стать катастрофой — ничего не меняет. Питер всё равно хочет сделать его. Хотя бы ещё один. Уэйд сворачивает с широкой улицы на более узкую: машин становится меньше, а людей больше. Музыка всё ещё играет, но тише — Уэйд сам убавил громкость пару кварталов назад. Он думает, что Уэйд остановится где-нибудь у края улицы, но Dodge катится дальше, прямо к главному корпусу, низко урчит двигателем и вообще не пытается быть незаметным. Питер поворачивает голову к Уэйду, но тот смотрит на дорогу с таким невозмутимым видом, словно всё идёт по плану. Питер открывает рот, чтобы сказать ему остановиться хотя бы не у самого крыльца, но в этот момент замечает Гвен. Она сидит на лавочке сбоку от входа, поджав одну ногу и положив тетрадь на колено. Двигатель рычит ниже, когда Уэйд притормаживает, и Гвен вскидывает голову. Уэйд плавно останавливает машину у ступеней. Питер уже тянется к ремню, когда замечает, что смотрит не только Гвен. У ступеней оборачиваются ещё двое студентов, парень с портфелем в руке замедляет шаг, девушка у велопарковки откровенно пялится на машину. Со стороны это выглядит не как тактический ход, а как нечто совершенно другое. — Господи, — выдыхает Паркер. — Я только сейчас понял, как это выглядит. — Не переживай, малыш, — улыбается Уэйд. — Я всегда мечтал примерить на себя роль главного героя из ромкома нулевых. — Уэйд. — Каноничного кабриолета у меня, конечно, нет, но пара песен Бритни Спирс в плейлисте точно найдётся, — добавляет он и тянется к магнитоле. — Уэйд! На этот раз с его губ срывается тихий смешок, а Питер закрывает глаза, потому что иначе придётся смотреть либо на Гвен, либо на Уэйда, а оба варианта сейчас кажутся одинаково ужасными. — Ты придурок, — вполголоса роняет он. — Как и положено по сценарию, — хмыкает Уэйд. — Во сколько ты заканчиваешь? Питер замирает с рукой на ремне. Он не идиот. Уэйд спрашивает, потому что собирается приехать за ним потом, и это можно прикрыть безопасностью, но после вчерашней ночи не хочет даже пытаться. Паркер открывает глаза и смотрит на Уэйда. — Ты серьёзно? — Смертельно. Учитывая мой анамнез, это довольно смешно. — Уэйд. — Пит. Питер выдыхает. Можно сказать, что он сам доберётся. Можно выйти из машины и сделать вид, что ничего не произошло. — У меня стажировка после университета, — тихо говорит он. — Хорошо, — Уэйд ведёт плечом. — Так во сколько мне приехать? — В три пятнадцать. Только не у кампуса, а у библиотеки сзади. Там меньше людей. — Договорились, малыш, — отзывается Уэйд. Паркер качает головой и выбирается на улицу. Он толкает дверь плечом, закидывает рюкзак и успевает пройти лишь несколько шагов, прежде чем Challenger коротко сигналит. Питер вздрагивает так, что кофе едва не выплёскивается, и останавливается посреди дорожки. Он оборачивается через плечо, и хоть за затемнённым стеклом ничего не видно, Питер почему-то уверен, что Уэйд сейчас снова улыбается как полный кретин. Машина срывается с места с низким рыком двигателя, который заставляет ещё пару человек у кампуса обернуться. — Питер Паркер! — доносится голос Гвен, и Паркер чувствует, как реальность схлопывается в одно мгновение, потому что она уже направляется к нему, и отмазаться не выйдет.