Если они разомкнут пальцы

“— Веселитесь, Рыжик?

— Еще бы. Знаете, я тут познакомился с отличным малым, зовут Майлз. Парень хоть куда. Такой, понимаете, общительный. Тем-то и хороши настоящие вечера — знакомишься с настоящими людьми. Понимаете, другого за год и то не узнаешь, а вот с таким малым, как Майлз, сразу чувствуешь себя как с закадычным другом.”

“По дороге Рыжик сказал:

— Этот Майлз, он, понимаете, какой-то странный...”

Апрель, 1946 год — Нет, нет, нет… Все не то. Майлз покрутился перед зеркалом, шагнул ближе к торшеру, но потом все же отошел от него немного в лево, развернулся правым боком, нет, лучше все-таки левым, выставил кончик ботинка блестеть лаком чуть вперед, хотя, нет, назад, а руки лучше в карманы. Или скрестить? Нет, грациозно и непринужденно положить ладони на талию и шагать, вихляя бедрами на манер кошки. Вздор. Слишком откровенно. Тогда слегка покачивать из стороны в сторону, а второй рукой взять его за локоть. Или Эдди будет против? Вот еще глупости, Эдди будет еще как не против. Майлз недовольно выдохнул. Настоящее издевательство. И шарф, кажется, совсем не подходил к пиджаку. Слишком пестрый, полосатый и вообще чересчур шерстяной. — Нет, так совсем не годится. Кашемировый шарфик полетел на вершину небольшой горы из вельветовых, бархатных, батистовых и шелковых лоскутков тканей, смешавшихся в модный салат здорового питания. Вместо лососины, маслин, латука, сладкого желтого перца и прочих разноцветных овощей в него добавили разноперые галстуки однотонной яркой окраски, галстуки в горошек, полосочку, тартан, в крохотный принт с буковками, с кошачьими мордочками или пшеничными колосьями; полупрозрачные шифоновые рубашки и колючие свитера из собачьей шерсти: с горлышками под подбородок и вовсе без них; брюки классические с острыми выглаженными до хрустящего излома стрелками и грубой упругой тесьмой и более фривольные штаны с подвернутым подолом; жилетки всевозможных сортов и размеров: крупной вязки, на пуговицах, с лацканами и округлым декольте, в тканый узор цветочных или совсем солидных орнаментных нашивок. И все это было совсем не то. — А если так?.. Майлз подвязал под воротником белой рубашки бант глубокого вишневого цвета, будто ткань годами отмачивали в полусладком десертном вине. И так стало хотя бы сносно. Не то, чтобы восхитительно, божественно или изобретательно, но, по крайней мере, в той степени симпатично, которая позволяла покинуть квартиру. Хотя если шагнуть вправо, то абажур все портил своим рассеянным светом. Костюм становился не терпкого оттенка оливок, а скорее какой-то болотной трясины и вялых водорослей, перемазанных затхлыми красками из озерных ракушек. И узелок вышел перекошенный, а концы лент — ассиметричные. Майлз окинул взглядом небольшую спальню, где в платяном шкафу одиноко качались голые вешалки, словно тут только что пробегал цыганский табор или свора фешн-грабителей. Зато спинки стульев, изголовье кровати, раскрытые настежь ящички комода, туалетный столик и люстра под облупившимся, выкрашенным известью потолком ломились от тканей. Майлз задумчиво застучал носком ботинок. Наконец, его внимание выцепило под комком неподходящих к туалету носков уголок бордового кружева. Он примерил перчатки в крупную сеточку с волнистыми манжетами в два слоя и ленточкой вокруг запястий, подвязанной узелками в форме миниатюрных розочек. Вроде бы должны неплохо играть на контрасте с костюмом и деликатно оттенять бант. Посмотрелся во вредное зеркало. Не ахти, в этот вечер требовалось нечто невероятно особенное. Майлз упрямо фыркнул. — Думаешь, имеешь право так надо мной подшучивать? Ни капли не смешно. Тем более сегодня. К слову, сегодняшние день и вечер мало отличались от любой другой субботы или любых других дня и вечера в середине апреля, размытого талыми лужами и перешептывающегося с рассыпанными на темном небе, как маленькие бриллианты порванного колье, камушками звезд, по большей части скрытых серыми облаками, похожими на рваную вату. Майлз проводил время почти полностью согласно привычному пульсирующему распорядку дня, за исключением того, что все сегодня удавалось как-то нескладно: проснулся в первой половине шестого еще до того, как зазвонил будильник, поджарил на завтрак воздушный омлет с базиликом и заварил некрепкий кофе в кофеварке с неотмывающейся накипью на алюминиевых стенках, кусок не лез в горло, проехал свою остановку, пришлось идти пешком до библиотеки четыре квартала, на работу опоздал, случайно оставил книги Монтескьё и Бёрка плотно вжиматься друг в друга обложками на одном стеллаже, посоветовал старушке в шляпе с пружинистыми страусиными перьями ознакомиться с творениями Оскара Уайльда, обжег язык горячим эрл-греем, сильно пахнущем бергамотом, разлил чай на техотчёт (и пара капель угодила на карточки посетителей), оступился на лестнице, когда расставлял тома на верхних полках, получил по голове „Дорианом Греем”. („А в разговоре такой порядочный молодой человек. Как не стыдно распространять такую пакостную мерзость.”) Одним словом, день не задался. Зонт он забыл дома еще утром, поэтому до нитки промок под вечерним дождем. Макияж поплыл, и пришлось смывать его полностью. Эдди обещал заехать около восьми, поэтому, по возвращении в квартирку, Майлз не стал терять ни минуты и принялся потрошить свой гардероб. Вещей было достаточно много, но большая часть пережила не одно поколение моли и оставалась висеть в шкафу из уважения к портье и в некоторой степени из-за ностальгии. Предыдущая владелица, миловидная дама в средних летах, всегда находящаяся в неизменном сопровождении своего толстого рыжего кота, который линял и обожал обтираться о диван в гостиной, злоупотребляла вежливостью и алкоголем, а иногда и валерьянкой. Диван она советовала выкинуть, потому что в перине постоянно выскакивали пружины и кололи гостям бока. Но диван остался стоять там же, где и занимал почетное место вот уже много добрых лет, потому что от аллергии на кошачью шерсть Майлз не мучался, повышенной чувствительностью к запахам, особенно медикаментам, он никогда не обладал, а позвать гостей не особо позволял круг знакомых, который с момента прибывания во Франции весьма сузился и не вернулся к своим предыдущим габаритам по возвращении в серый унылый Лондон. Люди, которых он мимолетом встречал пару раз на вечеринках либо были мертвы, либо отдыхали в комнатах с мягкими стенами, задетые взрывами снарядов или залпом оружий, либо с трудом бы вспомнили его имя спустя столько времени. Матушка несколько раз звала его на чай, но отец сразу устраивал сцены, забывая, что сыну уже тридцать с небольшим хвостиком лет, бранился, не самым романтичным языком выражался о его внешнем виде и под конец, как извечная традиция, всегда демонстрировал ордена и золотые медали старшего брата. Единственное, что стоит добавить, но о чем сам Майлз никогда не заикался, это если бы французы во время войны выдавали звания и награды почтальонам, например, за оказание стойкого отпора лапающим немецким генералам с жирными пьяными мордами, то Майлзу тоже было бы что надеть на лацкан пиджака. Друзья, которых можно бы назвать близкими, и те из них, кто остался в живых, обзавелись семьями, детишками или просто неспеша прогуливались по Сент-Джеймсскому парку entourée de pigeons. Нина и Адам обвенчались в Вестминстерском аббатстве под сводами подгоревшей крыши, которая пострадала от бомбардировки. Волосы миссис Нины Фенвик-Саймз уложили в славную прическу с выпирающими из пучка кудряшками и небольшой диадемой. В углу свадебного снимка на стуле сидел мистер Блаунт с маленьким внуком, у которого щеки измазались в масляном креме и посыпке. Пожилой полковник старался стереть носовым платком улики преступного преждевременного поедания праздничного торта, но они засохли и взялись густой корочкой. С другого края фотографии обвенчавший голубков священник и пастор поглядывали на мистера Блаунта с очень странным выражением. Священник все гадал действительно ли светловолосый непоседливый ребенок был приемным, уж очень он походил на жениха. (“Нет, нет, у нас все по праведному, и до свадьбы ничего такого, ну, вы понимаете. Мальчика взяли из приюта сиротки.”) Пастор, единственный приглашенный со стороны невесты, но фактически со стороны ее отца, согласился подвезти их до церкви только потому, что ему пообещали дорогого хереса, и теперь он придумывал отмазки, чтобы не развозить всю эту кипу по домам на своей машине. На регистрацию гражданского брака пригласительных писем отправили чуть больше. Одно из них застряло на таможне, так что Майлз узнал о радостном событии только на званом вечере у Агаты. Но ему очень понравилась фотография, потому что у молодоженов красиво блестели глаза. Арчи Шверт, кажется, тоже был вполне доволен жизнью и вел свою колонку в районной газете, которую сам же и основал в содружестве с Джимом Вэнбру, который, впрочем, по срочным обстоятельствам вскоре ушел в отставку. В основном писали о качестве ремонтных работ, бездомных животных и агитировали соседей лучше бдеть (а если встретите подозрительные незнакомые фигуры, сообщайте в соответствующую инстанцию, то есть нашу, а мы берем на себя обязанность передать подробную информацию вышестоящим органам Британии). Каждая статья Арчи начиналась обращением “Боже, храни моих земляков!” и заканчивалась просьбой не забывать платить за вывоз мусора. Вышеупомянутая инстанция объединяла под своим началом журналиста Арчи Шверта, камеру со вспышкой (точнее вспышку как бы встроили, но она не загоралась примерно с предыдущего Рождества), старшего редактора Лизу Кремпбелл (она увлекалась выпечкой кондитерских изделий и не терпела пауков) и мистера Берри, которого приняли, потому что у него была печатная машинка и подвальное помещение, которое он согласился сдавать за несколько шиллингов в неделю. Пару раз крысы сгрызли чистовые копии газеты, а один раз кусок потолка чуть не свалился Арчи на голову, пока он менял в полу прогнившую доску. И они сошлись во мнении забыть случай с Лизой, паутиной, ножницами и мягким местом Арчи. Зато на столике возле стопок пыльных журналов, за которым работала главный редактор, можно было бесплатно полакомиться бисквитами с начинкой из абрикосового джема. Рабочая смена Майлза в городской библиотеке длилась с понедельника по субботу с восьми до семи, по субботам — до пяти. Подземное отделение печати находилось в паре кварталов от его квартиры, но в большинстве случаев Арчи не мог пересечься с ним, потому как часы отдыха Майлза так не кстати совпадали со временем, когда как раз случаются самые интригующие вещи, из которых можно состряпать нешуточную сенсацию для первой полосы. Агата Рансибл регулярно посещала модный бутик на углу Оксфорд Стрит, чтобы приобрести новую пару брюк, которые наконец крепко укоренились в женской моде. Ее молодой человек с забавными усами, о которых сама Агата выражалась: “Длинные как у таракана, это же со смеху умереть можно, так сильно щекочутся”, звали его Джордж, и встретились они в порту: — Дамочка, вы в курсе, что у нас война, а вы тут нелегально пытаетесь проникнуть на паром? — Ох, деточка, то есть сер, простите. Я думала сюда можно. Тот молодой человек в фуражке вот поднялся на борт. Мне нужно отправить другу письмо. Вот, смотрите, и марки есть. — Тогда отнесите его в почтовое отделение. — Но его не приняли. Сказали во Францию сейчас не доставляют. Простите за нескромный вопрос, а у вас есть лишняя фуражка? — Дайте-ка сюда. — Знаете, я думаю, все это очень грустно и ужасно. Нина очень милая девушка, и сынок у нее славный. Вот только я совсем ничего не могу подарить им на праздник. Искала что-нибудь полезное или симпатичное, но все, что на витринах очень глупое и скучное, а новых завозов пока не делают. Я имею ввиду, какая плохая вещь эта война, правда? — Во Францию? — Да, там духи хорошие. Я решила, что вдруг мой друг привезет два флакончика: в подарок и для меня про запас, ведь в парфюмерном тоже совсем печальный вид. И марки подходящие наклеила. А фуражку где-нибудь достану. — Знаете, попробую что-нибудь для вас придумать. Потом в сентябре следующего года, когда война уже закончилась, Агата разослала приглашения всем своим давним знакомым. Джордж не понял каким образом она узнала их адреса, но его помощь в этом точно не требовалась, потому что по части званых вечеров Агата была, что называется, знаток своего дела. Народу собралось не много, хотя, на удивление, подтянулись все, кроме Джима Вэнбру. Он запирал ставни на засов и все твердил что-то о том, что их глаза повсюду. Чьи глаза, он не уточнял, но живший на том же лестничном пролете подслеповатый художник, чьи картины не выставлялись в общественных галереях только чтобы не травмировать неготовых к такому перевороту в мире искусства зрителей, предположил, что речь шла о конкурентах или советских шпионах. Арчи высидел до конца мероприятия с трудом, и Агате пришлось подлить ему шампанского чуть больше, чем следовало. Как раз в тот момент нутро подсказывало ему, что на соседней улице наверняка происходит что-то достойное нескольких абзацев, а еще Лиза могла в его отсутствие съесть все бисквиты. Под конец Арчи начал икать, и Нину это невероятно рассмешило. Этого Джорджа Агаты все посчитали славным малым. С ним было весело, и он рассказывал анекдоты про рыбалку и морских шельмецов, которые не мог не рассказать по долгу службы. Адам назвал его своим человеком, но от усов посоветовал избавиться, немного косясь в сторону Рыжика. Затем Нина тоже посмотрела на Рыжика и предложила ему стать крестным отцом их сына Томми, раз уж он сбрил усы и теперь стал очень похож на доброго дядюшку. Адам побелел, как пастернак, но ему от сердца отлегло, когда Рыжик вежливо отказался. — Не расстраивайтесь, Нина, деточка. Главное, что он отказался от крестин, но зато торгует табаком и бреется, в смысле делает хоть что-то, так ведь? Тоскливо было бы, если бы он отказался делать что-либо, вот тогда бы правда это же от грусти умереть бы можно было. Глупости тоже нужно уметь делать хорошо, вы согласны, Арчи? Арчи икнул. Они вспомнили, что война закончилась. Небольшой коттедж недалеко от Спинозы, в который Агата переехала к Джорджу и величала Бермудским Треугольником, потому что там жил как минимум один лейтенант английского флота, и она постоянно теряла ключи от главных ворот, собрал под своей крышей компанию более пожилых, но все еще молодых людей. Увядающий цвет молодежи. Майлзу все это немного напомнило тот случай, когда они навещали Агату в больнице, но сейчас стало немного безумнее. Он подумал об этом. С другой стороны, было спокойно, но и странно в то же время. Как будто в чай все еще сыпали сахар, но теперь он стал соленым. Сейчас Майлзу показалось, что вместо сердца у него в груди зияет черная дыра, но ему не захотелось лепить поверх нее размокшие пластыри, кривенько заштопывать непрочными нитками и ржавыми иголками, штукатурить водянистой грунтовкой нестабильную подложку, мазать поверх толстым сгустком блесток и сверкающих пайеток вперемешку с хозяйственным клеем — хоронить под мишурой декора старенькие декорации, которые больше не годились для театральной пьесы. — Забавно, что после всего я встретил вас именно тут, — обратился к нему Эдди Литлджон. — Пожалуй, это было очень маловероятно, мой милый. Помню, последний раз, когда мы виделись у вас были усы, но описать я их не смогу, вы уж простите. На том дирижабле освещение было слишком душным. — Верно помните, у меня была притошнотворная щётка для обуви, только под носом. А вы тогда красились. — Да, кажется. Не помню, дорогой, это было давно. — Вам шло. Эдди Литлджон подал Майлзу сахарницу, чтобы подсластить чай, который они принялись пить после того, как кончилось шампанское. Точнее большую его часть прикончил Арчи Шверт. — Нина говорила, что вы уезжали во Францию? И как вам там? — Солнечно, пахнет лавандой, и круассаны очень громко хрустят. Но, на мой взгляд, слишком много французов. А как вам в Бразилии? Вы на долго вернулись? — Вам Агата рассказывала? Я, по правде сказать, удивлен, что она позвала меня. Мы ведь все не очень дружны. Точнее, вы-то само собой разумеется, но вот я присоединился почти в самом конце, да и большую часть проматывал с Ниной. Своими усами клянусь, Агата — настоящая колдунья и прохвостка, в хорошем смысле этих слов, конечно же, раз откопала мой адрес. Я, понимаете, пока не значусь ни в каком реестре или там в книге почтовых индексов и всего в этом роде, там в головном офисе полная неразбериха, и циркулируют они не слишком оперативно. Но отдам им должное, очень стараются. Хотя ее молодой человек — сослуживец профессионалов; должно быть, у таких всегда есть связи, если те, естественно, умеют совладать с гибкостью разума. Вы были в Арапираке? — Нет, к сожалению, ни разу не доводилось. И, милый, вы по неосторожности забыли, что больше не носите усов. — Старые привычки, понимаете ли. Мне там слишком знойно, и приходилось носить шорты, а у меня кривые колени, скажу вам по секрету, так что о комфорте и речи не шло. Мой совет, если когда-нибудь решитесь на маленькую авантюру, то не злоупотребляйте багажом. Поверьте мне, половина ваших прекрасных пиджаков накормит моль в мотелях. Серьезно, не ухмыляйтесь так, там даже манишку приличную не нацепить, потому что спустя минуты две-три захочется повеситься на шлейках, лишь бы перестать чувствовать бегущий под рубахой водопад пота. А москиты, поверьте, вы не хотите знать, какими частями вашего тела они порой не прочь полакомиться. Нет, я слишком привык к дыму старого доброго Лондона. — Надеюсь, не все привычки вы так щадите. Жизнь неутомимо меняется, так что слишком сильно хвататься за прошлое как-то безжалостно, я считаю. Пальцев не хватит на будущее. — Вы чертовски правы. Вот взять, к примеру, здание департамента. Ну, то со шпилями и кирпичной кладкой. Если бы они попробовали реставрировать все те переломанные балки, то наверняка рано или поздно какая-нибудь рухнула бы им на головы. Так что здорово, что теперь все оцепили и завезли новых стройматериалов. (Газета Арчи пользовалась спросом). Но ведь фундамент остался тот же, дробить его было бы кощунством и пустой тратой ресурсов. А вот верхние этажи, да, они пусть остаются только в вырезках из старых газет. На основное блюдо Агата подала запечённого в собственном соку и медовой пропитке фазана со слегка почерневшей корочкой и гарниром из картошки. Она немного суетливо удалилась на кухню и вернулась, уже нарядившись в клетчатый фартук с нарисованной на нем коровой. Она вынесла на серебряном подносе, покрытом кружевной салфеткой, пахнущую чем-то горьким птицу, сама разрезала ее на влажные ломтики и рассервировала гостям. Джордж сообщил, что это новое чудесное хобби Агаты, и что она не позволяет ему или миссис Помп, их домоправительнице, вмешиваться в творческий процесс создания кулинарных шедевров, и даже клюквенный соус намешивала сама. — Агги, деточка, это замечательно, — сказал Майлз, и что-то на его зубах хрустнуло, а во рту он почувствовал вкус чего-то горелого. — Да, Агата, у вас определенно получается с каждым разом все лучше. — Сказал Адам. — Это намного вкуснее пюре с печеньем, которое вы испекли на нашу свадьбу. — Нина пнула его по голени под столом. — В смысле, да, у вас талант. Спасибо. — Он сделал несколько больших глотков цейлонского чая, потом вспомнил, что эту заварку принес Рыжик и отставил кружу на место. — Да, Агата, дорогая, еще раз спасибо за ту шарлотку. И за ужин тоже, все очень аппетитно. И закуски нашинкованы невероятно миловидно, особенно помидоры в форме бабочек. Да, Адам, любовь моя? — Адам кивнул. — Ох, деточки, рада вам угодить. Я ведь знаю, что не самый настоящий повар, но мне очень приятно. Если вам интересно, то рецепт я вычитала в одном журнале для домохозяек. Там еще много глупостей писали, что я и вникать в смысл не стала, но странички про готовку ведет добрющая старушка. Кстати, она коренная француженка, Майлз, так что я вам потом покажу. У меня и ее фотография есть, вдруг вы ее встречали? Я, признаться, ее поклонница. Жаль Арчи не дождался. — Уверен, он очень многое потерял, — дружелюбно заметил Рыжик, укладывая помидоры и ветчину на ломоть пшеничного хлеба. Такие бутерброды были единственным, что он заталкивал себе в желудок весь вечер. Ужин продлился без малого до полуночи, а когда все стали собираться и заказывать такси, Майлз вызвался прихватить Арчи с собой. Оставаться переночевать у Агаты и Джорджа Арчи не соглашался ни в какую, и они побоялись, что он просто сбежит посреди ночи через окно и где-нибудь заблудится или чего похуже. Рыжик сообщил, что он на Бентли 26-го — неплохой такой автомобиль, и может подвезти их обоих, и Майлз не стал отказываться. Раньше они не общались особо тесно, да и вообще самое большое — случайно пересеклись на том дирижабле, где их познакомила Нина. И все же по пути домой отрылось несколько пустяковых тем, чтобы поболтать. Арчи на заднем сиденье прикончил остатки фазана, которые Агата каждому завернула с собой в фольге, а потом захрапел. Арчи, надо сказать, полностью отдавался работе, и иногда (читай: каждую ночь) расстилал себе кресло на посту в своем подвальном бюро и спал на жестких подушках, карауля сногсшибательные новости, не оставляя им даже шанса прошмыгнуть неопубликованными. В любом случае, настоящий адрес он скрывал даже от Лизы Кремпбелл. Напоследок Майлз поблагодарил Эдди, и решил, что это имя ему нравится куда больше прозвища, но в гости не пригласил даже из вежливости. — Все-таки помада вам очень была к лицу, — несколько раз прокрутил в мыслях Эдди, решаясь произнести или нет такую несуразицу вслух. Все же решил, что ничего ужасного не произойдет. — А вам без усов стало намного лучше, — первый раз за долгое время Майлз улыбнулся. Он, конечно, и раньше улыбался. Человеком родился таким, от природы более оптимистичным и склонным к доле инфантильности, но последние несколько лет его обременяла некоторая тяжесть, и радоваться стало труднее. Эта улыбка стала возрождением, настолько же необходимым, насколько и пугающим. Поднимаясь на четвертый этаж, он теоретически прикидывал, где можно приобрести некоторые безделушки по части косметики. Следующим днем Майлз и Эдди пересеклись у Арчи, сами весьма удивленные столкновением, оба с гостинцами. Майлз вынул из сумки бутыль кефира и кислые ягоды, которые забежал купить в ларек недалеко от дома, а Рыжик — целый ящик минеральной воды из багажника. Лиза Кремпбелл угостила их своим фирменным печеньем и долго жаловалась на Арчи, пожиравшего все под чистую, хотя она горбатится на кухне ради клиентов, которые могут прийти в любую минуту. Из клиентов, правда, забредала только круглолицая морщинистая леди, что проживала этажом выше, и доносила на своего сожителя, который (прямая цитата) “как пить дать служит в иностранной юстиции”. Больше никаких криминальных сводок, но Лиза со своим песочным печеньем добросовестно стояла на стороже. Соседи — самые проницательные существа. Рыжик предложил где-нибудь как-нибудь еще отобедать, потому что вот так вот два раза натыкаться друг на друга по случайности как-то глупо, да и к тому же они еще не закончили обсуждать моральный и прочие аспекты книги, которую недавно дочитал Майлз. Майлз постарался выдумать весомую причину отговориться, но счел все аргументы оппозиции логичными и убедительными, поэтому вскоре он завершал представлять свою литературную рецензию под оглушительный звон круглобоких фужеров и шипение шампанского, от которых успел немного отвыкнуть. Это было как ненадолго очутиться в доме своего детства, где от каждой скрипящей половицы веет ностальгией, и ты помнишь расположение каждой фарфоровой статуэтки или вазочки. Они слегка повздорили, не сойдясь во мнениях из-за поступков главного героя, потом Эдди осыпал образ Майлза комплиментами, а тот как-то автоматически прикусил губу и принял лестные слова, предварительно не удержавшись от скромных: „Пустяки, ничего особенного, дорогой” и „На вряд ли настолько чудесно, как раньше, последний раз я держал кисточки будто в прошлой жизни”. Но в тот раз оказалось, что они снова не успели обсудить все детали, и пришлось встретиться еще раз. Несколько прогулок по прохладному осеннему парку под последние трели соловья (они кормили уток, и Майлз собрал Эдди в подарок букет из опавших кленовых листьев), несколько визитов в театр, где под сводами ярко блестели люстры, мелодично звенящие от оперного сопрано и роняющие блестки на малиновые ковры, походы в кино на мыльные оперы, потому что их обожал Майлз, и на комедии — ради Эдди. Потом были литературные кружки, на которых Эдди кивал носом, и выставки иномарок, в которых Майлз ничего не смыслил, но с удовольствием слушал культурно-развивательную программу авторства его друга. И из раза в раз повторялись случайно купленные лишние билеты, любительские музыкальные концерты, первый танец и вскружившаяся от трепета в груди голова. Эдди поцеловал его первым, это случилось в канун Сочельника. Все произошло спонтанно и неожиданно, так растерянно и ошеломляюще волнительно. В тот день приключилось много всего: Эдди смирился с тем, что Майлз не зовет его Рыжиком („Твое имя слишком прелестное, милый, чтобы замещать его забавным прозвищем”), Майлз впервые побывал у него в гостях — на просторной вилле с высокими потолками и в окружении голого зимнего сада. И они варили горячий шоколад и украшали рождественскую елку, доставали из коробок гирлянды, хвойные венки, хрустальные шарики и веточки остролиста. И да, они поцеловались. Эдди весь вечер наблюдал за плавными и неторопливыми движениями Майлза и словил себя на мысли, что залюбовался этим мужчиной. Он совсем не думал о чем-то подобном раньше, а просто позволял приятному волнению охватывать его при каждой новой встрече и все чаще перед сном, укутавшись в одеяло. В белесых лучах сумеречного месяца, в окружении сияющих разноцветных огоньков гирлянд Майлз крутился между кухонных столов, порхая над кружками с напитками и украшая их сливками, посыпкой и прочим, и прочим. Он засучил рукава, открывая вид на светлую молочную кожу, и задумчиво покусывал губу, доводя блюдо до совершенства. И в тот момент Эдди подумал, что его друг был ангельски обворожителен. Обычные люди не бывают настолько славными и красивыми, а Майлз был. И когда Майлз торжествующе преподнёс ему стакан с горячим шоколадом, над которым корпел добрых полчаса, Эдди коснулся его щек ладонями и поймал губами удивленное мычание. Было прекрасно, просто волшебно. Майлз словно растаял на несколько секунд и совсем обмяк в его руках, принимая нежные прикосновения губ, но скоро, слишком скоро, осторожно отстранился. “Мне нужно идти, прости, это все… Прости…” — пробормотал он напоследок и, в спешке накинув пальто, выбежал под снежные хлопья, так ни разу и не встретившись с Эдди взглядом. Рождество они встретили в одиночестве, проигнорировав даже конверты с приглашениями от Агаты. А после Нового года Эдди понял, что вся эта ситуация заставляет его жутко нервничать. Не успокаивал даже богатый букет курительного табака и покусывание трубки, поэтому сразу же после зимних выходных он пришел прямо в библиотеку, где они с Майлзом провели очень основательную беседу как два взрослых человека. Началась она с того, что Эдди первую половину дня топтался на пороге, раздражая редких посетителей (дольше не мог — прогноз погоды на январь не утешал высокими температурами), потом вошел, а Майлз спрятался за стеллаж и стал притворяться невидимкой, надеясь, что его не заметили. Его заметили. И как абсолютно зрелые, уверенные в себе люди, подошли к нему на дрожащих коленях. Эдди никогда раньше не целовал мужчин, так он сказал. Принятие такой стороны своей личности происходило медленно, но бесповоротно, с несколькими стадиями внутреннего кризиса и отрицания. Запустил цепную реакцию Майлз и катализировал ее при каждой встрече своей плутоватой улыбочкой и невинно хлопающими ресницами. Отлично помня необычные пристрастия Майлза, Эдди просто не задумывался над этим слишком глубоко, пока в какой-то момент это вдруг стало ключевым звеном цепи. Но он сказал только о поцелуях. Тебе, должно быть, было отвратительно, сказал Майлз как раз за секунду до того, как Эдди собирался с силами попросить прощения, если сделал что-то неправильно. Разрыв с Генри Лабуше Майлз переживал особенно болезненно. Все проблемы навалились горой: и личная жизнь, и полиция, и переезд, и война, так что это ознаменовало начало темной полосы его жизни. Он выбросил всю свою косметику, собственное отражение вызывало рвотные позывы, и Майлз начал задумывался о самоубийстве. Потом попробовал проглотить обиду и заставить себя забыть и Генри, и все свои чувства, чтобы продолжить жить как ни в чем не бывало. По правде, Майлзу никогда не везло в любви, так что смирение было не плохой затеей. Будто он жаждал любви слишком отчаянно или его прокляли во младенчестве. Сейчас он даже благодарил судьбу за то, что не сумел вернуться в Англию, когда желание отыскать Генри, извиниться и вернуть все как прежде, обожгли его особенно остро. Жизнь стала серой, нудной и лишенной смысла, и мысль о смерти снова показалась достаточно прелестной. Дождь размывал намешанные на палитре краски, делал их блеклыми и водянистыми. Границы открыли. Он приехал в Лондон, снова постарался все наладить, даже устроился библиотекарем, благо образование не пропьешь, и снял собственную квартирку, избавляясь от зависимости от средств родителей. Шума и всей этой мишуры больше не хотелось. Праздников, сплетен, интрижек и алкоголя — тоже. Судьба Генри ему известна не была, и узнавать он не планировал даже из любопытства. Обрастать плесенью в полном одиночестве, впрочем, желания тоже не было, поэтому на помощь пришли друзья. А потом появился Эдди, и Майлз все убеждал себя, что он тоже просто друг, что они просто ходят по всем их любимым местам, что Майлз просто так называет его дорогим, что это просто такая манера речи, что все это очень, очень просто. Но Майлз только молча отвел взгляд. — С чего ты взял? — Эдди нахмурился. Он-то подозревал, что слишком напирал, но теперь его сбили с толку. — Это ведь я. У меня не самый благородный список… пассий. Я тебе нравиться не могу. Так же, как и мои поцелуи. Тебе должно быть мерзко от осознания того, где эти губы еще побывали. — А мне не противно. Для меня это, знаешь, в новинку, но я уверен, что никакого отвращения. Мне лишь больно, когда ты говоришь о себе с такой ненавистью. Если в моей компании ты чувствуешь себя так паршиво, то мы можем остановиться. — Дело не в тебе, глупенький. Точнее в тебе, в твоем благополучии. Всем известно, я не самая подходящая для отношений кандидатура. Нина ведь была твоей невестой, тебе следует найти девушку, которую примет общество, с которой вы сможете обвенчаться и завести славных малюток. У них будут твои глаза, губы, нос. А я абсолютная безнадега, всегда лишь все порчу. — Майлза затошнило еще сильнее, чем прежде. Эдди молча на него поглядел. А затем стер слезинку с его щеки. — Знаешь, если твои бывшие тебе это внушили, то я очень хочу плюнуть им в лицо, а потом задушить собственными руками. Все, что ты говоришь не имеет ничего общего с правдой, ­— он в раздумьях покивал головой. — Ну, за исключением разве что пункта про общество, оно действительно порицает всех и вся. Но я думал об этом аспекте случившегося, и все никак не мог найти, сколько бы ни старался, ничего плохого в том, что ты мужчина. Я все гадал, почему же это считается… позорным, нездоровым... Но так ничего внятного и не придумал. Так что единственное, что нам остается — это быть осторожнее с законом, и просто надеяться, что когда-нибудь они поймут, что болезнь — это та гадость, которая гниет в их головах и внушает ненависть к тем, кто ищет свое счастье, которое не местится в их ущербном скупом мирке. — Это самые лучшие слова, которые я слышал когда-либо. — А твои губы — самое прекрасное, чего я когда-либо касался. Поверь. И если бы ты позволил, то я бы сделал это еще раз. Пожалуйста, пудри свой великолепный носик, а не запудривай голову всей той чепухой, которой пичкают тебя ограниченные люди. Ты мне нравишься, — он сглотнул, — и даже очень. — Ты мне тоже. Получается, мы квиты. И я попробую обдумать твои слова. — Что значит попробую? — Притворно возмутился Эдди. — Я эту мысль несколько дней к ряду нормально формулировал и до сих пор не верю, что действительно все высказал. Обдумаешь, примешь и согласишься. И это приказ. Майлз усмехнулся. — А если ослушаюсь? — Будет очень неосмотрительно с твоей стороны. Я сопьюсь с горя в тропических джунглях, а потом меня до смерти закусают комары. — Прохладные пальцы Эдди стерли мокрые дорожки слез на щеках Майлза, и он еще ненадолго задержал прикосновение, безуспешно стараясь насладиться контактом с бархатистой кожей. — Тушь потекла. — Можно. — Что? — Поцеловать. Ты спрашивал можно ли... — Договорить Майлз не успел, прерванный мягким прикосновением губ. К счастью, в библиотеку тогда никто не заглянул, а иначе он обнаружил бы скользящую по стенам тень, сплетающуюся в общий нежный силуэт. Они целовались не торопясь, оставляя друг на друге легкий отпечаток чувств, не углубляя сплетение губ. Наслаждаться близостью искренности оказалось незабываемо. В счастливых глазах Майлза — искупление, в заботливых глазах Эдди — уверенность. В них произошли некоторые изменения, что, впрочем, было вполне логично. Приглашения в культурные обители города систематизировались и приобрели взаимный статус. Они регулярно совершали набеги на рестораны (где платил чаще всего Эдди, потому что обнаружил благодарный румянец Майлза новым покрывшимся платиной удовольствием), в парки, кино. Променады по прекрасным местам, украшаемым присутствием двух влюбленных сердец, сопровождались тоном легкого вандализма, разрушающего культурные ценности старшего поколения. Казалось, тревога из-за подозрительных взглядов была Эдди совершенно несвойственна, поэтому он беззастенчиво ухаживал за Майлзом в публичных местах (в пределах приличий и их плана самосохранения, конечно же), придвигая стулья, водя за руку, невзначай касаясь и незаметно кидая любовные взгляды. Он всем представлял Майлза как старого доброго приятеля, но не переусердствовал в описаниях, сразу сменяя тему на более светскую болтовню, чтобы ко всему прочему не беспокоить Майлза излишним вниманием. Майлз не был в восторге от открытых мероприятий и света софитов, извечно переживая о слишком пристальном внимании и жмурясь от неприятных воспоминаний. Он очень благодарил Эдди всякий раз, когда тот отваживал назойливых собеседников или репортеров, которые слишком переусердствовали в любопытстве. В компании Эдди Майлз держался намного лучше и забывал неприятности, которые ему довелось пережить, постепенно становясь словно лучшей версией себя с помощью разговоров, заботы и всех тех ощущений, которыми его окружили, будто пряча в кокон от неприятностей и опасностей. Майлз превращался в прекрасную бабочку имаго, готовясь вот-вот выпорхнуть на волю, смахивая с крылышек пепельную пыль. Иней на ветвях рябины растаял, горожане высушили свои ботинки от слякоти, и солнце пробилось через перья мрачных туч. Поцелуев слишком много не бывает, так всегда считал Майлз. А если бы сменил позицию, то назвал бы их случай безнадежно запущенным в наглости любовных покушений. Эдди обладал маниакальной тягой к непосредственности, отчего Майлз задыхался в погоне за его желаниями. Медленные, томные поцелуи, из-за которых Майлз поскуливал и ластился к упругому телу перед собой; мимолетные дразнящие мазки, оставленные впопыхах, заставляющие щеки гореть весь оставшийся день; жаркие жадные укусы и требовательные ласки, наливающиеся пятнами синяков, болезненно-сладко ноющих, когда он позже смазывал их лосьоном. Все телесные удовольствия, которые ему довелось пережить раньше до невыносимого поблекли, потому что сейчас он чувствовал нечто большее. Майлз будто открывал чувствительность своего тела с самых азов, и не мог сдержать стона при мысли о слегка загоревших во влажной Бразилии пальцах, жаждущих его кожи. Будто это Майлз был неопытным юношей, едва раскрывшим для себя всю сферу возможностей своего тела. Ему невероятно нравилось играть эту маленькую роль. Как загадочная и недоступная восточная танцовщица, лишь гибко виляющая бедрами, звенящая золотыми подвесками, маняще хлопающая ресницами и словно неосознанно провоцирующая Эдди пылать изнутри и тонуть его радужки в черноте зрачков. Майлзу нравилось распалять его. Оставлять его губы блестящими и припухлыми, а затем продолжать болтать о сортах французского вина. Грязный провокатор. Ужин в ресторане не являлся чем-то экстраординарным сам по себе, но продолжение, которое должно было за ним последовать, вот оно и заставляло Майлза крутиться с самого утра как на иголках, становиться растяпой, скептически смирять взглядом каждую тряпку своего гардероба и представлять, как в этот раз он не останавливает ненасытные ладони, позволяет им зайти в прикосновениях слишком далеко за пояс брюк, размазать каплю жемчужной вязкой жидкости по наливающейся желанием плоти. Как не сдержит удовлетворённого стона, как Эдди царапнет кромкой острых зубов под подбородком (он с маниакальной страстью обожал пускать в ход зубы, у него буквально глаза закатились, когда Майлз впервые описал насколько это приятно и просил делать так почаще), разбавляя агонию наслаждений сладкими мучениями. Майлз поерзал на стуле, плотнее скрещивая ноги, но ненамного облегчая свою проблему. Румяная пудра придает скулам более свежий и живой эффект, но Майлз в тот вечер в ее помощи не нуждался. Ему бы пригодилось немного времени, чтобы закончить подводку, тушь, тени, определиться с помадой и парфюмом, и в лучшем случае выйти на короткую прогулку, на прохладный воздух. Немного остыть и разобрать по полочкам ворох фантазий, чтобы достойно высидеть в компании спутника хотя бы до конца ужина. Стоило признать, что тянул он достаточно долго, а отговорки придумывал донельзя скверные (“Дорогой, прости, мне нужно поправить помаду”, “Эдди, милый, извини, мне завтра рано просыпаться на работу”, “Душечка, я совсем забыл поставить твои хризантемы в вазу, скоро вернусь”). Это же со стыда сгореть можно, Майлз, так изводить бедного влюбленного мальчика, как сказала бы Агата. Если бы Эдди настаивал или обижался, то Майлз, возможно, рассказал бы ему, что каждый раз при виде него ему хочется опуститься на колени и отсасывать до потери пульса, и не важно, чьего. Но, во-первых, Эдди, к счастью, не спрашивал, а во-вторых, Майлз скорее всего поддался бы искушению в ту же секунду. Только он боялся, что после такого их отношения пойдут на спад. Глупости, очевидно, но после неоднократного неудачного опыта, это его тревожило. За что, впрочем, Майлз начинал себя ненавидеть. Звонок в дверь раздался аккурат, когда Майлз выбирал между горчичным и бордовым беретом, но в итоге нацепил черную шляпку, в которой его макушка не напоминала сплющенное перепелиное яйцо. Он запорхал к парадному, и вообще-то единственному, входу, по дороге ушибив колено о старый диван, пахнущий валерьянкой. — …, — сказал Эдди, когда увидел его. — Я уже готов, можем бежать. Надеюсь, мы не сильно опаздываем? — Майлз чмокнул его в уголок губ. — Ах, да, привет, дорогой, прости я сегодня немного не в себе, все сыпется из рук и вылетает из ушей. Спустя несколько минут Эдди снова обрел дар речи и даже кивнул, что означало, что он тоже здоровается и внимательно слушает щебет Майлза. — Выглядишь потрясающе. Майлз потянулся, чтобы стереть следы помады с его лица носовым платком, но Эдди перехватил его запястье, стягивая перчатку, и взял в рот два пухлых пальца. Майлз смотрел, словно зачарованный, как фаланги его указательного и среднего пальцев исчезают в горячем рту, как язык скользит по ним от кончика и до разделительного хрящика, чуть пощекотав, а затем как губы выпускают блестящую влажную кожу, напоследок чуть ущипнув зубами за подушечку. И Эдди стирает косточкой сливовый развод с уголка губ. — Оу, — вообще-то Майлз мечтал придумать какую-нибудь глупую причину, чтобы не ночевать дома и намекнуть, что примет приглашение на поздний чай со всеми вытекающими, но все слова упорхнули из головы. Прибережет признание чуть на потом, а иначе до ресторана они не доедут. — Нет, мы как раз двигаемся в правильном темпе. — Эдди будто намеренно не скрыл легкую хрипотцу в голосе, а то и создал ее абсолютно нарочно. В любом случае, Майлзу она пришлась по вкусу и, взяв его твердое плечо обеими ладонями, он привстал на цыпочки и горячо прошептал на ухо: — Боюсь представить, что еще ты так талантливо можешь облизывать. — А потом в мгновение ока переменился и непринужденно, так по-светски, улыбнулся, словно между ними только что не случилось нечто, налившееся тяжелым возбуждением в брюках. — Я надеюсь, у тебя в машине есть какие-нибудь сладости. Не доеду до ресторана с совершенно пустым желудком. Только не мятные леденцы, дорогой, ты же знаешь, я их не переношу. Легкий флер приподнятого и приятно неудовлетворенного настроения покалывал кожу, но задавал идеальное настроение на весь вечер. Когда они спускались по лестнице, Эдди сказал: — Я уже говорил, что ты восхитителен? — И не один раз, милый. — А что узкие брюки слишком аппетитно обклеивают твои ягодицы, и если ты немного раздвинешь ноги, то я подавлюсь слюной?

⛧°｡⋆༺♱༻⋆｡°⛧

(Дальше просто порнушка без сюжета).

⛧°｡⋆༺♱༻⋆｡°⛧

Рыжик душил в себе желание разложить Майлза на белой кружевной скатерти и оттрахать его так, чтобы богатенькие снобы за соседними столиками подавились своими фуагра или задохнулись от анафилактического шока. Можно было биться об заклад, что Майлз провоцировал его специально. Серебряная ложечка подвергалась тщательному досмотру на предмет шоколадного пудинга, ее вылизывали настолько дотошно, что, казалось, вот-вот соскребется сверкающее покрытие. Все это время пухлые губы блестели, мягко лепеча несуразицы о погоде, книгах и косметике, будто хоть кого-то из них это интересовало взаправду. Но Майлз талантливо держал планку, смотря такими ангельскими глазами, словно был оплотом невинности и кротости, как хористки миссис Оранг. Иллюзия святости. От картинки Майлза в белом платье и с прицепленными к спине крылышками, стоящего перед ним на коленях посреди огромной залы, блестящего потемневшими оленьими глазками и берущего член глубоко горлом, при этом мычащего серенады о прелести алмазной россыпи звезд и оставляющего потеки сливовой помады по всей длине ствола, Рыжик плыл как оставленный на солнце кусок сливочного масла. Слишком жарко и влажно. И каждый раз, когда он был готов послать все к чертям и перегнуть тушку Майлза через стол, сметая тонкие керамические тарелки и вдребезги разбивая их под симфонию громких стонов, все обрывалось в пропасть глупого диалога, в котором его вынуждали участвовать. Ну, по крайней мере делать вид ровно так же, как и поступал Майлз. — У меня отключили горячую воду, можно я переночую у тебя? — Мимолетом заикнулся Майлз, и Эдди готов был в тот же момент затолкать его в свой новенький глянцевый Бентли. — Конечно, без проблем. Майлза вжимали во все вертикальные поверхности, лишь переступив порог коттеджа. Перед его носом мельтешили цветочные обои, пока он с улыбкой откидывал затылок Эдди на плечо. В таком часу вся прислуга удалилась на покой, и вскоре дверной косяк вдавился ему меж лопаток, а шею обожгло горячим поцелуем, целью которого будто было протереть дыру в тонкой коже или высосать из тела душу. Майлз самодовольно улыбнулся, прикрыв глаза и подняв подбородок, предоставляя больше возможностей жадным губам. Эдди стер благоговейное самолюбование с его лица, обхватив ртом хрящик кадыка и промяв кожу зубами. Губы Майлза распахнулись, и тишину фойе прорезал несдержанный стон, когда по еще горящим острой болью покраснениям ласково прошлась шершавая поверхность языка. — Подожди, пойдем в спальню? — Майлз встревоженно огладил крепкие плечи. Планомерно теряющий самообладание Эдди поднял затуманенный похотью взгляд на запыхавшегося, но светящегося от счастья Майлза и кивнул, собрав в кучу ворох оставшихся здравых мыслей. Даже на секунду оторваться от нежной сладкой кожи было настоящей пыткой, но беспокойный взгляд немного отрезвил его, предостерегая от жизненно опасных глупостей. — Нас могут увидеть. — Майлз закусил губу и захлопал ресницами, смотря на него щенячьими глазками. — Я клянусь, что завтра ты не сможешь сидеть, а твое горло будет издавать только хриплый шепот, если ты хоть на минуту не перестанешь выглядеть так чертовски восхитительно. Я сорву с тебя эти шерстяные тряпки и оставлю один бант и перчатки, чтобы потом ни один порошок не вывел с них пятна. — Осторожней, милый. Гордыня — страшный грех. — Майлз хитро ухмыльнулся, и его глаза дерзко заблестели. Маленький бессовестный праведник. Толковал о благодетели, но Эдди был уверен, стоило немного податься вперед и надавить коленом чуть сильнее, как набухший возбужденный член упрется ему в бедро. Вызов принят. Эдди сквозь брюки нащупал его пах и смял шерстяную ткань, впитывая пронесшийся по выразительному лицу ураган эмоций. Глаза Майлза чуть закатились, и измазанную в сливовой помаде губу закусили, подавляя стон. Колени мужчины задрожали и подогнулись, и он упал бы, не придерживай Эдди его талию. Такой чувствительный. С трудом преодолевая лестницу, ведущую на второй этаж, Майлз восхищенно поскуливал и подставлял изгибы тела под прикосновения, краем глаза смотря по сторонам. По крайней мере, стараясь в перерывах между помутнениями рассудка. В любой момент какой-нибудь дворецкий мог выглянуть из-за угла и замереть столбом, лицезрея как руки Рыжика лапают его задницу, а губы оставляют отметины на сгибе шеи. Грязно и влажно. И как ему было не стыдно? Риск быть замеченными подстегивал и накалял жилки, как трещащая от жара печь — кованное железо. Забывать об опасности было верхом беспечности, но вжимающийся в талию эрегированный член выбивал из головы крупицы здравого беспокойства. В спальне Майлз уселся на край широкой кровати, заправленной черным китайским шелком, и потянулся за новым поцелуем, наконец перехватывая инициативу, нарочно делая ласки глубокими, но мучительно тягучими, чтобы снизить градус возбуждения. Он оставлял Эдди томиться, как молоко в сотейнике на среднем огне. Хотел соблазнять его долго и умело, чтобы вдоволь насладиться искривившейся в экстазе линией губ, пока тот будет скользить вниз с вершины стоического флегматизма. Потому что Эдди подарил ему больше, чем счастье. Он стал для него смыслом жизни. Майлз расстегнул пояс черных брюк, не прерывая поцелуя, и почувствовал сплетением языков подавленный стон, затем завибрировавший в собственных гландах и проглоченный без остатка. Вседозволенность опьяняла. — Я хочу кое-что сделать, ты не против? — Прошептал влажными губами Майлз, отстранившись на несколько дюймов и невесомо соприкасаясь носами. Прохладный воздух пропитался их парфюмом, смешиваясь в поразительно сладкий фимиам. Эдди застонал. — Черт, я надеюсь, ты шутишь. По-твоему, я буду против вообще чего-либо? — Мне нужно знать, милый. Ответь, пожалуйста. — Мягко и серьезно сказал Майлз. — Я вверяю себя полностью в твою власть, ты волен лепить из меня как из глины и придавать любые непристойные формы, которые заблагорассудится. Майлз не сдержал усмешки. — Из всех возможных ответов ты выбрал самый пафосный. Но спасибо. — Просто я заметил, насколько тебя возбуждает мой талантливый язык. — Лукаво подмигнул Эдди, заползая вышеупомянутым языком в завиток ушка и царапая клыком нежную мочку. Этот мерзавец изводил его с самого Рождества, с тех самых пор, как они поцеловались первый раз, а потом Эдди дрочил в пустой спальне, пока кровь шумела в висках. И наконец это ласковое чудо оказалось в его руках. Весь такой мягкий и покладистый, сверкающий хитрым взглядом. Ароматный, сладкий, пахнущий чем-то вкусным и цветочным. Эдди осторожно огладил его талию и подчинился, когда Майлз потянул его сесть рядом, а затем сам сполз на пол. Эдди опустился на локти и приподнял бедра, когда его брюки и нижнее белье потянули к коленям, а потом отпихнули ненужным балластом в сторону. Одна из сладостных пыток для чувствительной кожи паха прекратилась, и Эдди слабо застонал, приподнимая голову и сходя с ума от вида Майлза, сидящего между его широко расставленными коленями. Он все еще оставался в дьявольских перчатках и поглаживал напряженные мышцы от коленей и до тазобедренного сгиба, щекоча кожу сеточкой, поглощенный разглядыванием плоти, налившейся кровью и оплетенной паутинкой венок. Майлз поднял взгляд и мягко улыбнулся. Чистой и любящей улыбкой, словно посмотрел на смешную рыбку в аквариуме. А потом он опустился ртом на член Эдди, еще сильнее размазывая помаду за контуры, и мужчина прогнулся в спине, силясь не кончить от одной степени развратности этой картины. Кудрявая растрепанная макушка стала медленно двигаться вверх и вниз, заставляя локоны слегка подпрыгивать, как от дуновения ветерка. Эдди сжал в пальцах темные простыни и откинулся назад, из-под полуприкрытых ресниц наблюдая, как по его члену скользят распухшие от поцелуев губы, несколькими минутами ранее выскуливающие его имя. Так всегда. С дразнящей непосредственностью Майлз распалял воображение плутоватыми скользкими улыбочками, а потом снимал с себя всю ответственность, будто ничего такого ввиду не имел. Даже сейчас все его движения словно сочились безгрешной невинностью и опьяняли похлеще выпитого шампанского. Эдди потерял счет времени, пока гладкое узкое горло скользило вокруг шелковистой головки и Майлз тихо постанывал, как вечером накануне, вылизывая с ложечки дурацкий шоколадный пудинг. Эдди бы не удивился, если бы в итоге оказалось, что вместо члена Майлз закрывал глаза и представлял сахарный леденец. Яблочный или клубничный. Точно не мятный, от них бы его замутило. Он чуть не засмеялся от бредовости сравнения. Майлз делал ему первоклассный минет, а он размышлял о вкусовых добавках, это ли не безумие?! Но Майлз втянул щеки и надавил языком, дразня крайнюю плоть, добиваясь все-таки долгожданных вскриков. Он придержал Эдди, давя ухоженными ноготками на тазовые косточки, чтобы предотвратить слишком грубые рефлекторные фрикции, и Эдди вплел в его спутанные локоны пальцы. Не настойчиво, а только чтобы ощутить кожей воздушные благоухающие кудряшки. Узко, влажно. Майлз сжал губы плотным кольцом, насадившись почти на всю длину и сглотнул, одновременно смотря на Эдди почерневшими стеклянными зрачками. Оргазм настиг сладим электрическим разрядом по всей поверхности кожи, выбивая из груди гортанный стон. Кожу пощипывало от капелек соленого пота. Под пристальный затуманенный взгляд медовых радужек Майлз чуть отстранился, не выпуская пульсирующей плоти полностью и сглотнул терпкую жемчужную жидкость. — Господи, я тебя обожаю, — слабо пробормотал Эдди, падая на спину. Майлз подполз к нему, укладываясь рядом и невесомо закружил пальцем, обводя пуговки рубашки. — Рад, что тебе понравилось. — Пожал плечами Майлз и стянул с себя пиджак. Было слишком жарко. — Да это лучшее, что я когда-либо испытывал. Ты восхитителен. Майлз и не стал скрывать самодовольной ухмылки, положив голову Эдди на плечо, вдыхая его горький одеколон с примесью букета дорогого табака и прикрывая веки. По его спине забродили аккуратные поглаживания, опаляющие кожу сквозь тонкий материал измятой рубашки, и ресницы слегка затрепетали. Майлз расслабился, и по его телу прокатились мягкие приятные волны. Пальцы Эдди потерли линию поясницы, пробежались по каждому позвонку, и Майлз почти замурчал, притираясь щекой теснее. Тепло, уютно, и только их тихое сопение разбавляло тишину. Эдди скользнул по ложбинке между лопаток и поднялся выше, осторожно, но достаточно настойчиво оттягивая бант, чтобы кромка ленты пощекотала трахею. — Дорогой, что ты делаешь? — Я все думаю, как мне тебя называть? — Бесцветно протянул Эдди, ослабив давление на шею и возобновляя поглаживания. — Нужно придумать что-нибудь более интимное. Мои родители звали друг друга котиками. Что думаешь, котик? Майлз искренне хихикнул. — Это ужасно звучит. — Да, ты прав. — Улыбнулся Эдди. — Если тебе так хочется чего-то необычного, то можешь звать меня как Нина "моей радостью" или "деточкой", как Агата. — Прикинул Майлз. — Да, в любом случае лучше, чем котик. — Усмехнулся он. Эдди скептически сморщил рыжие брови и посмотрел на него, придумывая ассоциации. — Хм, нет, все не то. Не подходит, чтобы кричать, пока ты мне отсасываешь. Он деликатно прихватил ртом верхнюю губу Майлза и лизнул ее, стирая остатки помады и вытягивая из мужчины довольное похныкивание. Поцелуй был мягким и нежным, их губы ласкали друг друга с тихим влажным похлюпыванием, пока бархат банта продолжали теребить, чуть оттягивая и ослабляя натяжение, отчего Майлз закатывал глаза, теряя биение сердца. Язык проник в рот, и Эдди почувствовал на внутренней поверхности щек пропитавший их, как сахарный сироп свой кисло-сладкий вкус, не сдержав очередного стона. Майлз отстранился, окутанный дымкой пьяного тумана. — Что такое? — С тенью обеспокоенности спросил Эдди. — Нет, ничего, просто... может, просто полежим? — В чем дело, Майлз? — Он пробежался пальцами по обрамляющим румяное лицо кудряшкам, пытаясь расшифровать грустную загадку закушенной губы. — Все в порядке, просто ты не должен пока заходить слишком далеко, я все понимаю. А вот Эдди ничего не понимал. Давить он не хотел, но дело явно было не чисто. — Поясни. — Ну, ты не обязан беспокоиться о моем удовольствии, это вовсе не обязательно. Меня все устраивает. Ты и так вознес меня на вершинку счастья, так что не беспокойся о продолжении. В одно мгновение ока Эдди мягко толкнул Майлза на спину, прихватывая под коленной чашечкой и раздвигая его ноги пошире, сам усаживаясь посередине на болезненно коротком расстоянии от выпирающей под зелеными брюками эрекции, скользя своей снова наливающейся вожделением плотью по грубой ткани и оставляя на ней белесые влажные пятна. Майлз всхлипнул и прогнул спину, напрягшись в пояснице. Все его устраивает, конечно. Его дрожащая кожа сама по себе была сладкой мучительной пыткой, он весь был таким прелестным и отзывчивым. Опытным, но млеющим от совсем лёгкого поддразнивания. Податливым. Эдди облизнулся. — Мой бедный, бедный мальчик… Ты надеялся, что я так легко тебя отпущу?.. — Он задержал дыхание, наблюдая за тем, как молочная кожа покрылась мурашками, а простынь смяли кулаками. — Ты очень, очень наивен… — Эдди зашептал ему на ухо, предварительно поглотив губами капельку пота на виске. От черных рубашки с пиджаком небрежно избавились, и золотистое, загоревшее под бразильским солнцем тело Эдди, покрытое жидкими рыжими волосками, обнажилось полностью. Следом ловкие пальцы принялись вынимать светлые пуговки из петелек другой кофты. — Я весь проклятый вечер мечтал, как ты будешь кричать с моим членом внутри, как ты сдерешь горло, пока я мучаю твою задницу, и она покрывается потеками и ссадинами от моих ногтей. Как ты кончаешь и все трещишь рецензии на пошлые запрещенные книги. Так, чтоб твои хрупкие острые локти обессиленно дрожали, и ты стонал от одного моего взгляда. Слова явно возымели ожидаемый эффект, выбивая из спесивой своенравной головки пренебрежение к себе. Майлз отдавал себя без остатка, а Эдди спасал его от опустошения. Самое важное в их маленькой скользкой игре — убедить наконец Майлза в его значимости, поэтому в ход шли даже грязные методы. Если быть до конца откровенным, то от выражения сладостного томления на нежном личике, Эдди тоже выигрывал. Терял терпение и хотел поглотить его всего и сразу, вобрать без остатка и захлебнуться его стонами. Так что они попадали в двух зайцев одним выстрелом. — Как с твоей стороны самоуверенно, — не удержался Майлз, и его заткнули неторопливым глубоким поцелуем, вынуждая приподняться, чтобы оголить плечи. Одежда скользила слой за слоем, открывая прохладному комнатному воздуху полные бока и мягкие сгибы пухлой фигуры. Перчатки и бант Эдди оставил, как и обещал. Их кожа мерцала в сдавленном свете ночных торшеров и образовывала пограничные сплетения молочного и золотого оттенков. — Мне все равно нужно уйти, чтобы подготовиться. У меня давно уже не было отношений... Ты, эм… ведь никогда раньше не занимался любовью с мужчинами? — Нет, но примерно имею представления... я хотел бы тебе помочь. — Эдди поднес его ладонь к лицу к поцеловал каждый пальчик. — Я правда хочу, чтоб тебе тоже понравилось. Улыбка Майлза засияла ярче, и он прикрыл глаза, наслаждаясь нежными поцелуями и мучительно приятной тяжестью внизу живота. — Подскажи, если что-то сделаю не так. — Эдди огладил прохладную кожу ягодиц и невесомо заскользил по промежности. Неожиданно его ладонь оказалась чуть выше, пощекотав тонкое соединительно место и захватывая в нетугое кольцо основание опухшего члена, проходясь вдоль него к самой головке и растирая капельку спермы по покрасневшей мягкой ткани. Майлз задохнулся, шумно вдыхая воздух с примесью смешавшихся ароматов, которые так и застряли в горле. — О Господи! Эдди большим пальцем покружил по шелковистой плоти, которая слишком чувствительно реагировала на любые прикосновения, лишая Майлза всех прочих ласк и заставляя его искать телесного контакта, елозить задницей, буробя простыни, и жалобно похныкивать. — И кто теперь тут грешник? — Эдди шептал в самое ухо, опаляя слух вязким жарким дыханием. Майлз реагировал на его голос закатывающимися склерами и постаныванием. И еще под вопросом оставалось что было лучше — когда Майлз заглатывал так глубоко, как только мог и доводил до белого каления влажными сдавленными хрипами или когда он сам так сладко нуждался во внимании, готовый умолять коснуться теснее, жирнее лизнуть скулу. Его так вкусно было вынуждать. — Боюсь, так ничего не выйдет... — Пробормотал он и с шипением откинулся назад, изгибая спину, когда губы Эдди опустились на горошинку соска. — Эдди, мы не успеем... Сделать все необходимое... Это слишком... Эдди улыбнулся и лизнул вершинку соска, размазывая слюну вокруг покалывающей кожи и чувствуя, как она твердеет. Он подул, охлаждая влажную горошинку, делая ее до боли чувствительной к любому воздействию. Майлз зарылся носом куда-то в подушку, лепеча несвязную вакханалию и вскрикнул, когда Эдди деликатно прикусил ореолу. — Боже, я этого не вынесу... — О, так мне остановиться? Эдди заглянул в родное лицо, находя там ровно то, что надеялся найти. Немую просьбу. Поглощенные чернотой одержимые радужки. Раскрытые в глухом стоне губы. Ответ очевиден. Еще несколько махинаций со вторым соском, который он мягко оттягивал, теребил и вминал, чувствуя рваное дыхание под ребрами и льющиеся в уши просьбы не останавливаться, и он обхватил член кулаком, двигаясь уже не дразняще-искушающе, а быстро и рвано. По влажной скользкой коже, горящей и пульсирующей. Последний вскрик Майлза отдался болью в собственной ноющей плоти, требующей разрядки, но это неудовлетворение погрязло в любовании прекрасными трепещущими ресницами, блестящими от капелек испарины. На несколько минут Майлз потерялся, подрагивая всем телом и мыча в удовольствии. — Наелся? — Хмыкнул Эдди. Его голос сел и стал низким, вязким как смола. Майлз в ответ только поверхностно дышал и шарил невидящим взглядом по потолку. — Где у тебя какая-нибудь смазка? — Гель. Самый большой карман. — Пробормотал Майлз и ткнул пальцем в сторону прикроватной тумбочки, на которой валялась его сумка из дермантина. Рыжик запечатлел на опухших от укусов губах очередной поцелуй, будто они стояли на перроне, прощались навсегда и не могли насытится перед расставанием. Он порылся в сумке и нашел неиспользованный ранее тюбик лубриканта. — Не уверен, что смогу еще раз... — Пробормотал Майлз, когда Эдди придвинулся на то же место и огладил теплыми ладонями все еще широко расставленные и обессиленно дрожащие колени. Его кончики пальцев щекотали влажную от пота кожу и ненавязчиво подступали к паху, но оставляли тянущую приятной истомой плоть без внимания. — Ничего, у нас полно времени. Эдди пожирал взглядом расплывшегося от удовольствия мужчину и все думал как ему повезло встретить его, как ему хотелось теперь заботиться о нем, защищать от этого жестокого мира своей любовью. Эдди легко поцеловал его выемку между ключицами, улавливая судорожный вдох. Мягкие, невесомые поцелуи вминали вздымающуюся грудь нежными прикосновениями. Он медленно опускался все ниже, и сердцебиение Майлза мягко ускорило темп. Эдди очертил губами замысловатые узоры на пухлом животе, таком нечеловечески нежном, и нырнул языком в ямку пупка. Он поласкал талию дразнящими мазками и прикусил сквозь хрустально светлую кожу тазобедренную косточку. Майлз снова тихо застонал и ухватился за рыжие волосы, слишком сильно оттягивая их назад и в то же время приподнимая бедра. Словно теряясь между двумя огнями, желая отстраниться и получить новую дозу ласк. Огниво зажгли и оставалось лишь мимолетно прикоснуться пламенем к ржаным колосьям, чтобы спалить целое поле сухих трав. — Сверху тебе будет удобнее. — Сказал Эдди и перекатился на спину, потянув Майлза нависнуть над собой с удивленно хлопающими глазами. — Я весь твой. Майлз сглотнул, немного помедлив, и ласкающими поцелуями прошелся по линии нижней челюсти Эдди, руками оглаживая его плечи. — Мне очень понравились твои колени. Зря ты на себя наговаривал. — Прошептал он в перерывах между влажными касаниями к жилистой шее. Эдди откинул макушку и засмеялся, отчего венки на его горле напряглись и Майлз лизнул одну из них. — Это дьявольски уместно сейчас. Майлз усмехнулся и приподнялся, смотря прямо Эдди в глаза. Он выдавил в ладони немного геля, растирая его в пальцах, чтобы чуть разогреть, а затем завел руку за спину и ввел фалангу указательного пальца. Его веки задрожали и он глухо замычал, закусывая губу. Эдди смотрел в его лицо, чувствуя как собственный член болезненно дернулся, и капелька спермы просочилась и потекла по чувствительной плоти. Майлз широко заулыбался, явно довольный реакцией на свой спектакль. Чёртов актер. Эдди облизнулся и нащупал рукой скользящую ладонь Майлза. Он огладил ее и потянул прочь, заставляя Майлза выдохнуть от появившегося чувства опустошенности. — Моя очередь. — Эдди собрал остатки липкой теплой смазки с пальцев Майлза и растер ее между подушечками своих пальцев, затем бережно ощупав ими трепещущие немного разработанные края и вошел одной фалангой. Медленно, аккуратно. Боясь создать какой-либо дискомфорт. Но палец вошел легко, охватываемый жаркими стенками. Майлз выгнул спину и выругался сквозь зубы. — Правильно? — Божественно, дорогой... — Закивал Майлз. — Теперь попробуй немного поглубже... мхм... Да, так. И снова выйти и повторять... Черт... Эдди прислушался к руководству, осторожно скользя туда и сюда, пожирая взглядом прекрасную изнывающую фигуру над собой, которая неестественно изгибала хребет и жмурилась от чудесных ощущений. Лучшее, что он когда-либо видел. Потом закажет портрет и повесит у себя в кабинете, чтобы коротать скучные вечера с обнаженным нарисованным Майлзом. — Попробуй второй. Эдди выскользнул и осторожно ввел два пальца, раздвигая узкие стенки планомерным скольжением. Спустя несколько фрикций он задел особенно чувствительную плоть, и Майлз вскрикнул, будто его прошибло электричеством. Эдди с удовольствием повторил толчок, погладив внутри, по-видимому, простату. — Ты мне врал... — Пробормотал Майлз, нагибаясь чуть вперед. — В смысле? — Я у тебя не первый. Не поверю. — Льстишь мне, ангел. — Улыбнулся Эдди и ввел три пальца, заскользив более уверенно и ловя комфортный для Майлза ритм, заставляющий его стонать особенно громко. — Господи, Эдди... — Еще несколько движений и Майлз опустил свой затуманенный взгляд, стараясь схватить его а запястье, чтобы отодвинуть руку. Эдди без сопротивления покинул дрожащие жаркие стенки, которые будто облили горячим маслом, и театрально обтер пальцы о возбуждение Майлза, не удержавшись от довольной улыбки. Он будто кипел изнутри, бурлил от желания, но хотел сделать все правильно, не торопясь. Запечатлеть момент в сердце и памяти. Чтобы Майлз светился от счастья, чтобы задыхался всхлипами и тонул в любви. Майлза повело от картины внизу своего тела, и он стиснул зубы, когда блестящая в приглушенном свете ладонь Эдди проскользила по нему. Он судорожно вдохнул и перевел взгляд, встречаясь в радужками оттенка мутного гречаного меда. Майлз снова одарил его своей нежной, мягкой улыбкой, непринужденно вздернув уголки губ, и насадился Эдди на член, выбивая из того все здравое осознание реальности. Эдди чуть не кончил в тот же миг, когда на его ноющую нуждающуюся плоть опустились скользкой кожей. Пальцы растянули Майлза достаточно хорошо, но член оказался толще, поэтому каждую соприкасающуюся клеточку свело судорогой от томительного давления. Майлз решил свести их обоих с ума окончательно, покружив бедрами, пока крайняя плоть не потерлась о его простату, вырывая из их грудей слившиеся в унисон стоны. Он не дал им опомниться, начав приподниматься и снова насаживаться с хлюпающими звуками смешавшихся жидкостей. — Назови меня так снова... — заскулил Майлз. Эдди выдохнул нечто схожее с самодовольным смешком, но тут же шумно втянул сквозь стиснутые зубы воздух, когда Майлз насадился глубже. — А-ангел... — протянул он, и впервые сам подался вперед, уже не так беспокоясь о возможном дискомфорте. — Такой невинный, славный... Майлз захныкал, и Эдди продолжил. — Такой мягкий, такой заботливый... — Пожалуйста, не останавливайся... Эдди закусил клыком губу и вдруг прекратил покачивание бедрами, а затем перекатился, оказываясь сверху мужчины, который скорее неосознанно попытался насладиться снова. Эдди вышел из него, разворачивая Майлза на живот и заставляя встать на колени. Он надавил на поясницу, и Майлзу пришлось подчиниться, опускаясь щекой на простынь и прогибаясь в спине. — Эдди, пожалуйста... Скажи мне еще что-нибудь... Эдди потёр красной налившейся головкой по влажному, трепещущему входу, дразня, хотя сам едва ли сдерживал рвущуюся на волю разрядку. — Хочешь услышать что-то хорошее? М? Про то, как ты глотал все до последней капли, и смотрел прямо на меня своими блестящими глазками? Эдди потянул за бантик на шее, вырывая из Майлза хрип, переходящий в рваный вскрик, когда он до боли медленно вошел в него, превращая томление в сладостную пытку. — Или как твои губы вылизывали крем с пирожных, а потом скользили по моему горячему возбуждению? Майлз захныкал и уткнулся лицом в сгиб локтя. Ледяную тишину спальни разрезали несдержанные стоны. Майлз не любил молчать, он срывал глотку до покрасневших першащих гланд, пока Эдди наращивал темп, хлюпая от трения с гладкой влажностью. Майлз принимал его без помех, впуская внутрь, жадно подаваясь навстречу. — Ты течешь от моего голоса и послушно расставляешь колени. Я обожаю, как ты кричишь и молишь не останавливаться, как сверкаешь своими чертовыми мокрыми глазками. Мой извращенный ангел. Это стало последней каплей и оргазм настиг их почти одновременно. Майлз дернулся вперед и почти свалился, а Эдди еще несколько раз толкнулся внутрь, раздражая ставшую очень чувствительной плоть, пока дрожащие стенки не сдавили его, взрываясь эйфорией. Майлза изнутри заполнило тепло, и Эдди вышел из него, рухнув рядом на помятый, намокший комплект белья. Майлз сдавленно захохотал и встретился с любопытствующим вымученным взглядом Эдди. — Нам придется самостоятельно загружать стирку, а не то твоя горничная и правда решит, что ты ел пирожные в кровати, и задаст тебе трепку. — Ответил он на немой вопрос. Эдди неверяще пялился на светящегося, смеющегося Майлза. Будто несколько секунд назад он не упрашивал шептать ему пошлости и не трясся от одного упоминания близости. Теперь он так легко сводил весь интим к дурацким пирожным. Словно есть и трахаться это два его равносильных хобби. Эдди прыснул и притянул Майлза к себе, поцеловав в губы. Сочно, но не предполагая продолжения. По крайней мере пока. Они повалялись в объятиях друг друга, пока Майлзу не пришло в голову снова обсудить греческую литературу, и он, укутавшись в простынь, соскользнул на пол, расхаживая по комнате как римский император с размазанной тушью и все еще в своем бордовом банте. Эдди внимательно его слушал. Точно ангел, мелькнуло в его голове. Черная простынь струилась по телу, как свадебное платье, и шелк мерцал в приглушенном свете торшеров. — Майлз, ты выйдешь за меня? Эдди прервал цитирование Гомера, заставляя Майлза удивленно застыть скульптурой Микеланджело. Майлз стал бы одной из самых восхитительных его работ, высеченной из тонкого гладкого мрамора. — Но, милый... — Мы никому не скажем. Это будет наша тайна. Эдди перегнулся через край кровати и порылся в ящичке шкафчика, а затем протянул Майлзу коробочку, обитую зеленым бархатом. Майлз приоткрыл ее и достал изящное колечко, усыпанное крохотными сапфировыми камушками. — Никто не догадается, — сказал Эдди. Блеск драгоценных камушков запереливался в глазах Майлза, а на его лице растянулась широкая улыбка с ямочками на щеках. Про Гомера все благополучно забыли, когда Майлз плюхнулся на кровать, протягивая коробочку Эдди. — Хочу, чтоб ты его одел. — И выпятил ладонь, восторженно дыша, пока Эдди стягивал перчатку. Безымянный пальчик скользнул в обрамление из белого золота. — Люблю тебя, — шепнул Эдди, поцеловав тыльную сторону ладони Майлза. — И я тебя. И свою мечту они нашли в нежных глазах друг друга.