В горе и в радости

Little Lamb who made thee 

         Dost thou know who made thee 

Gave thee life & bid thee feed. 

By the stream & o'er the mead;

Gave thee clothing of delight,

Softest clothing wooly bright;

Gave thee such a tender voice,

Making all the vales rejoice! 

         Little Lamb who made thee 

         Dost thou know who made thee

William Blake 

Ее храм утопает в пышной богатой зелени, напоминание о бескрайних зеленых лугах, доме ее мертвых ныне сородичей. Специально назначенные последователи из числа самых верных ее учеников тратят часы на уход за этим живым убранством, а потом стесывают колени о святилище и стирают языки в молитвах, не успевая даже поесть. Так они преданы ей, эти ученики, готовы лишать себя пищи без всякого объявления поста, лишь бы она осталась довольна. О, она довольна. Жизнь, закрутившаяся в удивительную спираль, оказывается просто прекрасной, такой, о какой она не могла даже мечтать будучи смертной. Она понимает теперь, почему побежденные ей боги были такими, и почему их прислужники были такими. Она все понимает, но избирает иной, чем был у епископов, путь. Они, эти древние разжиревшие и обрюзгшие существа, даже не удосуживались взглянуть вниз, на своих последователей. Но она не такая. Ей нравится быть среди них, ловить восхищенные благоговейные взгляды, видеть ужас пополам с обожанием в широко распахнутых глазах. Она владеет своими последователями, а потому не может не заботиться о них. Она кормит их до отвала, нежно гладит по голове их маленьких очаровательных детей, плачет вместе со всеми, когда умирает очередной старик… и лично пускает его тело на мясо. Она не против жертвоприношений, но ей кажется расточительным вот так просто лишать себя рабочих рук, лишними они не будут никогда. Хотя теперь Культ разросся, считать его последователей уже не приходится. Они плодятся, множатся, рождаются, живут, молятся, плодятся, молятся, плодятся, молятся, умирают. Должно быть, это какая-то старая привычка еще из времен собственной смертности, когда Культ только-только рождался, и их можно было пересчитать однозначным числом, и все они спали под открытым небом на подобии кроватей, сложенных из травы. Теперь все иначе, их поселение огромно, двенадцать ее ближайших учеников то и дело отправляются в паломничества и приводят все новых и новых последователей, готовых молиться и отдавать свои жизни. Да и повод для жертв теперь есть… радостный. Наверное, Нариндер — ей нравится так его звать, он больше не Тот-Кто-Ждет, он уже давно дождался… на свою голову — считает, что она смеется над ним. Наверное, ей действительно смешно с того, как все повернулось. Те, кто хотели принести ее в жертву, сами теперь ходят под ее началом, склоняют перед ней головы, падают на колени, смотрят огромными испуганными глазами. Но она — милосердная новорожденная богиня, она не держит бывших епископов в кандалах, не морит их голодом. Она даже соглашается сопроводить их обратно в их бывшие владения, чтобы они могли взглянуть на них в последний раз. Настолько она к ним добра. Ей нравится, как теперь они вынуждены ползать перед ней, боясь смотреть в глаза. В такие моменты она вспоминает занесенный над ней кинжал, и что умирать было больно и очень страшно… а воскресать было еще больнее и страшнее. Так вот, повод. Их божественная свадьба уже на носу. Вообще-то она может заиметь себе супругов в любом количестве. Это ее Культ, для любого последователя это было бы такой честью, в которой можно захлебнуться. Она развлекалась этим поначалу, играла свадьбу с кем-то новым через день, наблюдала, как ссорятся ее супруги. Но потом это перестало быть в новинку, перестало быть интересным. А потом сам Тот-Кто-Ждет встал перед ней на колени. Побежденный, залитый ихором и плюющийся проклятиями и оскорблениями. Называющий ее жалкой и ничтожной, находясь в самом жалком и ничтожном положении из возможных. Эта идея ей приходит, правда, не сразу. Сначала она присматривается. Следит, чтобы он не вытворял ничего, что помешало бы ее Культу процветать. Он лишен своих сил, но даже так тысячелетнее существо не может не быть опасным. Нариндер расхохотался ей в лицо, когда она озвучила ему свое решение. Она не спрашивала его руки, вот еще, ничего такого. Она благодушно поставила его в известность, чтобы день свадьбы не стал для него таким большим сюрпризом. Он хохотал и хохотал, показывая белые острые зубы, а вокруг его третьего всегда закрытого глаза собирались смешливые морщинки. — О. Так ты серьезно, — выдавил он сквозь смех. — Вот ты дрянь. Пусть плюется словами сколько хочет. Это все, что ему остается. Любого другого последователя она бы за такое подвесила за ребра под своды своего храма живьем. Но Нариндер — другое дело. Да и если его так подвесить, он не умрет. Она всецело принадлежала ему совсем не так давно. Ему она обязана была своей возвращенной жизнью и своими силами. И теперь… — Я владею тобой. Желание обладать — это ближайшее к любви чувство, на которое боги способны. Когда ты всего лишь последователь, слуга, раб, ресурс — ты даже не смеешь такого желать. Ты можешь любить своего бога, но он никогда не будет тебе принадлежать. Слишком хорошо она помнит это чувство, и теперь хочет всего, сразу и без остатка. Он назвал ее жалкой, когда она пощадила его и оставила при себе. Она не видит в желании владеть ничего жалкого. Она велит пошить для него белоснежное платье из тончайшего паучьего шелка. — Ты глумишься надо мной, — говорит он только, когда смотрит на готовое изделие, не моргая. — Вовсе нет. Белое тебе к лицу. После следующей утренней проповеди она объявляет, что после свадьбы будет праздничный пир. Так они рады, ее последователи, что ей тоже становится радостно. Как мало им нужно для счастья! Праздник да обещание обилья еды. Время до вечера тянется и тянется, ей нечем заняться. Обо всех приготовлениях хлопочут ее ученики, часть она отправила к Нариндеру, еще часть занята не менее важным делом. Последователи то бьются коленями о святилище, то бросаются готовить к столу, то подводят к ней своих детей для благословения. А вечером все собираются в храме, и Нариндер приходит сам, в белом, как она и хотела, молчаливый, холодный, с плотно сжатыми губами и хмурым взглядом. Его свадебное платье похоже на погребальный саван, самое подходящее одеяние для бывшего бога смерти. Ученики подводят его к ней на амвон, отступают, и он даже не двигается. Похоже, не планирует ничего срывать. То ли смирился, то ли находит в этом большую смешную иронию, то ли… по глазам ничего не понять, там пусто. — Сначала свадебный подарок, — говорит она, и Нариндер приподнимает бровь. — Приведите жертву! Последователи приводят бывших епископов в цепях, и один из учеников подает ей ритуальный кинжал на красной шелковой подушечке. Епископы дрожат, прижавшись друг к другу, последователи вокруг сливаются в сплошную черную шевелящуюся массу, их так много, что они едва влезают в храм, толпятся, топчутся, наступают друг другу на ноги и хвосты. Она оборачивается на жениха, но тот молчит и только смотрит, не моргая. Сказать по правде, это подарок скорее себе самой. Конечно, ему тоже будет приятно. Хотел же он их убить когда-то. Она хочет того же. Хорошо ведь, когда у супругов совпадают желания и жизненные ценности. Вот они цепи, которыми его столетиями держали в заточении, и вот он кинжал, которым ее выпотрошили. Она улыбается им, когда спускается с амвона. — Настал час последнего жертвоприношения, — говорит она и простирает над ними руки, — и придет конец Древней вере. Она потрошит их по очереди, цитируя для них то, что они говорили ей самой когда-то в прошлой жизни, когда она еще была смертной, напуганной и одинокой. Ее последователи одобрительно кричат, натягивая цепи, которыми скованы бывшие епископы. Они вопят тоже, они воют, те, кто еще живы, падают на колени и умоляют ее оставить им их жалкую жизнь. Она не слушает — ни ее, ни ее родных никто не слушал — она широко улыбается, горячий черный ихор заливает ее руно, она запускает руки в теплые внутренности, вываливает на пол, к своим ногам, все лишнее, и остальное оставляет своим поварам. Пусть они разделывают их дальше, пусть готовят пир, которого так ждали. Так она приносит в жертву их союзу всех четырех. Когда заканчивает, ломит от работы руки и спину, но на душе ей так хорошо, так легко дышится, так легко двигаться, будто вот-вот воспарит! Она широко улыбается, возвращается к Нариндеру, застывшему, почти не дышащему, и протягивает к нему, к последнему в своем роде, окровавленные руки, и пачкает этой угольной кровью его белоснежные рукава. — Славою и честью своею венчаю нас! — говорит она, голос бьется о храмовые своды, тонет в благоговейных вздохах последователей. — И смерть не разлучит нас, ибо я и есть сама смерть. — Ты даже не спросишь, согласен ли я? — говорит Нариндер, его почти не слышно в шуме хлопающих рук и одобрительных криков. — Это неважно. Он почти смеется. — Ты в любом случае принадлежишь мне, — продолжает она. В храм втаскивают столы, ломящиеся от яств. Она усаживает супруга возле себя и испачканными в ихоре руками подает ему горькое мясо. Нариндер смотрит ей в глаза, приоткрыв третий, когда с ее пальцев берет в рот кусочек кого-то из своих братьев или сестер. Она почти не дышит. Когда ночь перекатывается ближе к рассвету, и когда опьяненные отъевшиеся последователи засыпают, кто где, и большинство из них далеко не в своих жилищах, она раскладывает Нариндера на своем алтаре, мажет жирными пальцами по уже давно не такой белоснежной ткани, и он все продолжает посмеиваться, кривить лицо и скалить острые зубы. — Я был на твоем месте однажды, — говорит Нариндер потом. Он на полу, весь в ихоре и следах от рук. — Я был новорожденным богом с преданным стадом, готовым ради меня на все. Посмотри, где я теперь. И ужаснись. Ведь то же самое ждет тебя. Она почти не слушает его, его слова, его голос — просто фоновый шум. В венах течет божественность, ее бывший спаситель и мучитель у ее ног. Сейчас ей ничего больше не нужно. — Я не совершу твоих ошибок. Нариндер хмыкает. — Да будет воля Твоя, — говорит он, и уголок его губ, испачканный в жире и черноте, подергивается в конвульсивной усмешке. — на земле, как на небе. — Аминь.