Услышь меня со дна

      Лиза не знала, что человек может вынести такую боль. Она впервые, кажется, хотела умереть больше, чем жить. Но сочетание боли и оргазма подействовало на организм как лучшее снотворное. Петрова уснула быстро, но во сне всю ночь видела себя тонущей в какой-то грязи, выйти из которой ей хотела помочь рука, протянутая из тьмы. Рука с таким знакомым шаманским браслетом. А Лиза не хваталась, Лиза отталкивала и не хотела спасаться. Но рука схватила её за шкирку и хорошенько встряхнула.        Проснулась Петрова от звука хлопнувшей двери. Ангелина ушла. Пометила её и сбежала, зная, что Лиза никуда уже не денется. Хотелось плакать и рвать на себе волосы. Хотелось умереть и никогда больше не видеть белого света. Хотелось обработать рану, чтобы она не так зудела. Обработать спиртом. Мозг сразу зацепился за эту крошечную возможность отключения сознания. Нет, нельзя. Лиза, ты же мудрая взрослая женщина, тебе нужно просто с кем-нибудь поговорить.       Взгляд зацепился за телефон и светящееся на экране сообщение “Я рядом” от Халы. Тома. Она выслушает, поймёт и простит. Она выдаст индульгенцию. Ей можно рассказать…  И пальцы сами начали строчить:  “Том, привет. Не хочешь посидеть сегодня у меня за бокалом вина? Поболтаем, посплетничаем”.       Лиза ужасно не хотела, чтобы в сообщении читалось отчаяние, поэтому неумело спрятала его за напускной лёгкостью, надеясь, что Тамара всё увидит сама. Ждать ответа в восемь часов утра не стоило, но переживать это и видеть в зеркале алую воспалëнную букву А на своëм теле Петрова точно не могла. Спас оставшийся со вчерашнего вечера коньяк. Бокал жидкости, конечно, забыться не помог, но делал душевную рану чуть менее заметной. И всё было бы в порядке, если бы в бутылке оставалось всего на бокал. Но там было явно больше. И к тому времени, как телефон издал писк о сообщении Халы, Лиза уже была достаточно пьяна, чтобы буквы расплывались перед глазами. Тома писала: “Буду через полчаса. Надеюсь, вино вкусное”.       Тамара отменила дела, которые запланировала на день. Она убеждала себя, что так сделал бы любой человек, который увидел бы отправленное в восемь часов утра сообщение от Петровой, в котором она приглашала посплетничать. Серьёзно, посплетничать? Лиза терпеть не могла сплетни. Но кто-то внутри Тамары грустно усмехался и говорил: “правда, дело только в том, что Лиза не обсуждает людей за спиной и предлагает выпить с утра?”. Халы было не до разборок с собой, поэтому она решила оставить это до… до когда-нибудь. И впопыхах собралась, даже толком не расчесавшись — так, заплела неаккуратные косы. До дома Лизы она добралась не за полчаса — вышло все полтора. Халы вообще не знала, зачем написала про эти дурацкие 30 минут, она же явно не успевала. Но всё её существо стремилось к Петровой так сильно, что надеялось преодолеть объективные обстоятельства. Расстояние от такси до двери дома Халы преодолела бегом, и почти впечаталась телом в деревянную преграду, которая отделяла её от Лизы. Но на шум вышли не сразу. Тамара барабанила в дверь ещё добрые пять минут и уже готова была разбивать окно. Пусть она лучше оплатит Лизе ремонт, чем опоздает. Хотя куда она опаздывает, Халы не понимала. Но делать этого, слава богу, не пришлось. Дверь распахнулась, Тамара уже готова была рыкнуть на Петрову, но осеклась. Лиза стояла перед ней в темноте коридора, одной рукой опиралась на стену, а вторую почему-то прижимала к боку и была… совершенно пьяна. Тамара на несколько секунд растерялась, застыв на пороге. Хороша картина: пьяная Петрова и растрёпанная Халы стоят друг напротив друга в 12 часов дня. Немой шок разбила Лиза. — Проходи, Том, — женщина развернулась и попыталась пройти дальше по коридору, но сделать это оказалось не так просто — Лизу повело.       Тамара успела в последний момент — она рванулась вперёд, хватая Петрову за рёбра. Но она не ожидала, что Лиза вскрикнет. Халы испуганно дёрнулась в сторону. — Лиза, чёрт возьми, что происходит?        Ответа шаманка не получила. Но вместо него Лиза повернулась и обняла Тамару, утыкаясь ей в шею. Халы заледенела, когда почувствовала на коже влагу. Они стояли в обнимку в тёмной после дневного света прихожей, и тёплая, сильная, светлая Лиза беззвучно плакала, разъедая слезами шею и душу чёрной шаманки.        Короткий шëлковый халат, купленный специально для Ангелины, сейчас намокал от слëз в районе груди и от крови в районе Изосимовской метки. Лиза хотела буквально вжаться в Тому, но боялась испачкать, поэтому лишь крепко держалась за плечи Халы, тихонько приговаривая: — Том, я такая дура. А ты ведь предупреждала, а я не слушала. Том, я идиотка, правда? Совсем долбанутая?        Халы никогда прежде не слышала, чтобы её Лиза так ругалась. Собственно, в таком бессознательном состоянии она видела Петрову тоже впервые. Но расспрашивать Лизу сейчас, когда она ревёт и едва стоит на ногах, не имело никакого смысла, и Тома, как главный рыцарь, решила аккуратно уложить хозяйку дома в кровать. Это оказалось довольно сложной задачей — ноги Лизу слушались плохо не столько из-за алкоголя, сколько из-за боли в рёбрах, куда отдавался каждый шаг. Не заметить на молочно-белом бордовое пятно было просто невозможно. И едва уложив Петрову, Тамара осторожно отодвинула край распахнувшегося халата и с ужасом обнаружила кровоточащую букву А. Халы зажала рот, чтобы заглушить крик…  Петрова совсем пропала.        Лиза продолжала всхлипывать, но потихоньку отключалась. Тамара всё смотрела и смотрела на порезы, чувствуя, как от поднявшейся внутри ненависти начинает тошнить. Халы старалась магию против людей не использовать, но как же хотелось призвать всех духов-помощников и отомстить, жестоко, до кровавой пены изо рта. Тамара была готова в это ввязаться, даже наплевав на то, хватит ли у неё сил, но удерживала только Лиза. Если Халы не справится с Изосимовой, то отыграется женщина на Петровой. Шаманка глубоко вздохнула и наконец отвела взгляд от тела Лизы. Впрочем, смотри не смотри, но боль и тьма тут витали повсюду — Тамара чувствовала, как к коже прилипла невидимой плёнкой чужая энергия, как она жгла своим ядом, кололась, прогоняла прочь. Халы упрямо сжала губы — чёрта с два она уйдёт. Если пока не получается бороться с источником, то можно разобраться с последствиями. Поэтому Тамара искала аптечку, подрагивающими пальцами обрабатывала Лизе рёбра, начиная шептать что-то успокаивающее, когда Петрова сквозь сон шипела от боли. Когда проклятая буква скрылась за бинтом и пластырем, дышать стало проще. Тамара готова выучиться на татуировщика, чтобы своей рукой перекрыть Изосимовское тщеславие и Лизину ошибку. Тамара вообще на многое готова, чтобы Петрова перестала падать. Халы прошлась по дому, вытряхнула пепельницу и с отвращением выкинула почти пустую пачку сигарет, от которой за километр несло тьмой и запахом полыни. Потом зачем-то помыла посуду, проверила шкафчики на наличие ещё чего-то алкогольного и в конце концов замерла посреди кухни, не зная, что делать дальше. Невидимая рука сжимала сердце желанием лечь рядом с Лизой, обнять её и не отпускать. Но Тамара так не поступит — Лизе это вряд ли нужно, она же… любит Изосимову. Халы чертыхнулась сквозь зубы, унимая пробежавшую по телу волну боли и раздражения. Шаманка ещё в их сезоне смотрела на Лизу чуть больше, чем следовало. Нет, никакой любви до гроба, никаких неловких прикосновений и покрытых румянцем щёк — не в её характере. Но симпатия прорастала глубже, обвивала корнями сердце, и Халы сама не заметила, как начала себя убеждать, что любит Лизу просто как человека, любит их общение, но вовсе не стремится когда-нибудь Петрову поцеловать. А сейчас разницы нет уже никакой, в общем-то, даже если Тамара разрешит себе чувствовать всё. Изосимова Лизу медленно убивает, и Халы непременно встанет между ними, но только для защиты. А потом отойдёт в сторону, когда убедится, что с Лизой всё в порядке, потому что… рвать ранимую Петрову на части ей не хочется, а та уже отдала Ангелине своё сердце. И сколько времени ей понадобится, чтобы забрать его обратно, неизвестно. Признаваться сейчас — значит, быть ничем не лучше Изосимовой. А шаманка уважала Лизу и пыталась уважать себя. Халы залпом выпила стакан ледяной воды, чувствуя, как сводит зубы и как хотя бы чуть-чуть примерзают ненужные чувства. Тамара вернулась в комнату, села в ногах спящей Лизы как верный сторожевой пёс и начала едва слышно напевать шаманскую песню, призванную защитить, разогнать тьму и пустить в замершее пространство другие силы — тёплые, природные, похожие на прохладный ветер. Халы сделает всё, чтобы раны Лизы затянулись, если Петрова позволит, а остальное не так важно.        Лиза спала беспокойно и постоянно вздрагивала, но потом почувствовала какую-то необъяснимую лёгкость. Это Томина песня пробиралась туда, где ранее царствовал хаос, принесённый Изосимовой. Сон прервался резко, будто порывом ветра. Лиза открыла глаза и обнаружила спящую у себя в ногах Тому. Господи, что она наделала? Позвала Халы в гости, а сама накидалась, уснула… А почему бок перестал так сильно зудеть? Вопросы ворвались в голову бурным вихрем. Тома… Тома всё видела. Тома обработала это “искусство” Изосимовой. Лизе было ужасно стыдно. Она не любила выглядеть слабой, особенно в глазах тех, кто ей дорог. А Халы была дорога…        Тома полулежала на Лизиных ногах, обнимая их, будто укрывая от любых невзгод. Петрова чувствовала, что Халы приложила все усилия, чтобы обезболить рану, сделать так, чтобы она меньше беспокоила. Лиза взглянула на часы — пять вечера. Ох и намучилась же с ней Тома. Мыслить рационально не выходило. Но нужно было вставать и как-то приводить себя в порядок.        Осторожно вытащив ноги из-под рук Тамары, Лиза побрела на кухню. Нужно приготовить хотя бы чай. Постоянная тяжесть мыслей об Ангелине отвлекала, но, как только вектор размышлений смещался на Халы, губы Петровой трогала нежная улыбка. Тома всегда была тем человеком, который Лизу из неприятностей вытаскивал: в “Битве” постоянно поддерживала в конфликтах, помогала в подготовке к съёмкам и просто всегда была рядом. Кажется, Тома её действительно любила…  Это осознание пролилось так же внезапно, как горячий чай мимо чашки. А Лиза? Лиза была глупа и слепа… Настолько слепа, что не рассмотрела в Халы своего спасителя. Впрочем, Лиза была настолько увлечена Ангелиной, что просто не хотела, чтобы её спасали…        Тамара проснулась и поначалу запаниковала — мысли неудобными камнями перекатывались в голове, незнакомая обстановка пугала, а тело затекло. Понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, где она. Паника отступила ненадолго, но потом вернулась снова — Лизы рядом не было. Халы пыталась успокоить себя тем, что Петрова просто проснулась и куда-то ушла, но беспокойство всё равно заставило её буквально подорваться и отправиться на поиски хозяйки дома. Выдохнуть напряжение получилось только когда Халы уткнулась взглядом в спину Лизы.  —Ты если пить не умеешь, то не берись, — хриплым голосом сказала Тамара, впрочем, скорее улыбаясь, чем пытаясь отчитывать. — Как ты себя чувствуешь?        Петрова от неожиданности даже вздрогнула, но, осознав, что находится в безопасности рядом с Халы, посмотрела на неё и улыбнулась: —Ты права, пить я совсем не умею, нужно с этим завязывать. Прости, что так получилось. И спасибо, что приехала. Я очень рада тебя видеть, несмотря на то, что мне безумно стыдно за всё, что ты увидела, — Лиза старалась говорить как можно легче, но усталость от боли делала своё дело. — Как твои дела?  — Серьёзно? — Тамара приподняла бровь. — Тебя не это должно волновать, Лиз, это же не у меня на рёбрах чокнутые колдовки алфавит повторяют. Поэтому у меня-то всё прекрасно.        Халы села на стул и упёрлась подбородком в сложенные замком руки, неотрывно следя за Петровой.  — Ты, я надеюсь, понимаешь, что это совсем перебор, что бы ты к ней ни чувствовала?       Чашка с чаем выскользнула из рук и Петрова тут же опустилась на пол, чтобы собрать осколки, но вышло только опуститься на колени и тихонько заплакать.  — Я знаю, Том. Это ужасно. То, что я позволила ей сделать с собой и своей душой, худшее, что может допустить человек по отношению к себе. Но любовь зла, как говорится. А ещё, как оказалось, она слепа и глуха… Прости, что сразу не послушала. Эти чувства буквально вскружили мне голову. Я не хотела, чтобы мне указывали на их неправильность, — всхлипы сопровождали каждое сказанное слово. Петровой было ужасно стыдно за свою слабость.        Халы затормозила слова Лизы про любовь где-то на середине пути к своему сердцу, потому что если позволит им опуститься туда, то не сдержится и наступит голой ступнёй на осколки, чтобы перестать чувствовать ноющую боль. Тамара села рядом с Лизой на колени и прижала её к себе.  — Чувства есть чувства, с ними ничего не поделаешь, — Халы спрятала грустную усмешку в рыжих волосах плачущей Лизы. — Но позволять с собой так обращаться нельзя, Лиз. Изосимова тебя без зазрения совести ест, а ты молча соглашаешься. У тебя в доме дышать нечем, всё ею пропиталось. Я твоего света почти не чувствую, от тебя дымящимися углями пахнет.        Лиза прижималась всё ближе, стараясь спрятать полные боли глаза от назойливых и таких проницательных Томиных.  — Я… я совсем потеряла себя, Том. Я не знаю, кто я и зачем живу. Всё последнее время я жила только ради неё, понимаешь? Я будто забыла, что есть что-то свыше…        Как бы ни было больно и трудно признавать это, но Петрова действительно понимала, что Изосимова засасывала её, словно трясина.       Тамара медленно втянула воздух носом, чтобы не заплакать самой. Вся эта история убьёт не только Петрову, но и её. Нужно держаться, она не может рассыпаться, потому что Лизе тяжелее. Она потом разобьётся на кусочки и соберёт себя.  — Ты — по-прежнему Лиза, тёплый лучик света, который каким-то чудом оказался на земле. Ты по-прежнему женщина, которая заткнула за пояс всех, кто в тебе сомневался, финалистка этой проклятой Битвы. А жить, Лиз, нужно для себя, потому что так никто не сможет тебя присвоить. Бог тебя наградил даром, чтобы ты помогала тем, кто нуждается. А нуждаются многие. И ты столько всего можешь, а бросаешь себя на съедение тьме. Ты нужна многим, ты нужна… мне. Но прежде всего ты должна быть нужна себе.        Тëплые голубые глаза посмотрели в холодные серые. Господи, кажется, Петрова сходит с ума, но Тамара только что буквально призналась ей в любви. Это было больно, но так светло и так глубоко, что Лиза разрыдалась ещё больше, прижимаясь к телу Халы.  — Том, ты… Ты чудесная. Спасибо тебе за каждое сказанное слово. Твои слова, будто бинты, окутывают моё сердце…        Лиза смотрела на Тому опухшими глазами и обнимала её, чувствуя, как Ангелинина тьма медленно вытекает из её тела вместе со струйкой крови, сочащейся из порезанной осколком кружки ладони. Ладони Халы, лежащие на её щеках, были прохладными, как воздух, а сердце, бьющееся совсем рядом с её, горело словно пламя. Кажется, что болотную трясину в сердце начал вымывать маленький ручеёк живой воды. Халы держала Лизу в своих руках как самую большую драгоценность.        Тамара всё-таки сдержаться не смогла — шмыгнула носом и почувствовала, как по щеке ползёт предательская слеза. Шаманка срочно начала придумывать, как скрыть свою реакцию от Лизы, и опустила голову, натыкаясь взглядом на ладонь Петровой.  — Господи, Лиз, что это за подсознательное членовредительство? Ну надо же быть аккуратнее, — Тамара встала, постаралась незаметно стереть слезу с лица и потянула за собой Лизу. Шаманка усадила Петрову на стул, запретив вообще лишний раз шевелиться, поставила перед ней стакан с водой и ушла за аптечкой.       Потом первым делом Халы убрала осколки с пола, потому что хватит уже окроплять кровью дом. А потом нежно взяла кисть Петровой двумя руками. Порез был несильный, но Тамара всё равно обработала его со всей тщательностью. А потом ещё раз не смогла сдержаться — поднесла ладонь Лизы к лицу и коротко коснулась губами костяшки. Не по-дружески, наверное, вышло… Но не в губы же, так что можно, правда? Тамара смутилась, глотнула воды из стакана Лизы, закашлялась и очень захотела уехать в леса родного Екатеринбурга и потеряться там на пару месяцев.  — Ладно, Лиз, я, наверное, поеду. Постарайся оставить тело в целости и сохранности, пожалуйста. И не только тело. И… я… в общем, я с тобой.        Лиза вздрогнула… Если Тома сейчас уедет, оставит её одну, вот так, с этой разлитой нежностью и этим, чëрт бы его побрал, непрямым поцелуем. Да, Лиза заметила, что след Томиной помады оказался ровно поверх следа от её бальзама. И этот факт почему-то очень грел и тревожил душу Петровой. Халы не хотелось отпускать совершенно. Но придумывать причину, чтобы оставить шаманку ночевать, времени не было, поэтому Лиза решила, что главное оружие — честность.  — Том… Ты не могла бы остаться сегодня со мной? Я боюсь, что я не в том состоянии, чтобы оставаться одной. Я могу постелить тебе в спальне, а сама останусь в гостинной, — выпалила Петрова, но тут же осеклась, вряд ли Тома захочет спать там, где спала Изосимова. — Или наоборот. Как скажешь. Можем посмотреть что-нибудь или просто поговорить. Только останься, пожалуйста…        Губы неловко дрожали от накрывающих снова слëз, но выхода им Лиза дать не могла. Не сейчас. Она не хотела, чтобы Тома оставалась из жалости.        Халы напряглась всем телом. Остаться, конечно, хотелось. Но… находиться рядом с Лизой долго было сложно — чувства становились всё настойчивее и не хотели скрываться. А с другой стороны — не могла Тамара оставить Петрову, когда та сама просила не уходить. Шаманка резко выдохнула. Ладно, она просто побудет сегодня с Лизой, а завтра уедет. Ничего страшного, Петровой просто нужна помощь, а Тамара просто хороший друг.  — Без проблем, — неловко улыбнулась Халы. — Где положишь, там и буду спать, я не привередливая. Главное, чтобы тебе удобно было.        И Тамара снова уселась на стул, откинулась на спинку и принялась расплетать и так растрёпанные косички, которыми пыталась в утренней спешке спасти свой внешний вид.        Неловкость постепенно сходила на нет, и Тамара с Лизой возвращались к своему привычному общению. Петрова заварила чай, Халы заказала поесть, потому что готовить ни у кого не было ни сил, ни желания. Они старались не особенно затрагивать тему Изосимовой, потому что Лизе нужно было отвлечься, а Тамара не знала, что ещё можно сказать. И вечер был почти нормальным, если не обращать внимания на стакан с отпечатками их губ, который так и стоял на столе. И всё могло бы продолжаться так и дальше, если бы у Лизы не зазвонил телефон в тот момент, когда Тамара ушла забирать пиццу у курьера.        Лизин телефон истошно орал, взывая к вниманию хозяйки, однако имя на дисплее не сулило Петровой ничего хорошего. Изосимова по всей видимости решила напомнить о своём существовании и снова заявить свои права на душу и тело Лизы. Петрова безумно испугалась. Говорить с Ангелиной не хотелось, но противная телефонная трель давила на мозг. Бежать не имело смысла. Лиза нажала кнопку и осторожно поднесла телефон к уху: — Алло, слушаю.  — Здравствуй, любовь моя, — голос Ангелины был мягким, почти шелестящим. — Ты уж прости, что сбежала сегодня, даже тебя не разбудив. Ты так крепко спала, а поезд ждать не будет, пока я тобой налюбуюсь. Как ты себя чувствуешь, душа моя?       Ангелина не любила звонить по телефону и долго разговаривать, предпочитала писать или решать все проблемы за короткое время. Но сегодня позвонить было просто необходимо. Весь день Изосимова чувствовала, будто за ней наблюдают, будто кто-то смотрит ненавидящим взглядом и словно говорит: “я знаю, что ты делаешь”. Колдовка раздражалась и никак не могла поймать невидимого наблюдателя, поэтому доставалось всем подряд — работникам вокзала, таксисту, который вёз её домой, даже любимая кружка теперь валялась в мусорном пакете с отколотой ручкой. А потом Ангелина вдруг почувствовала, как начинает расплываться до этого ярко горящее перед глазами клеймо, которое она оставила на Лизе. Как будто его кто-то… стирает. И Изосимову затопила ярость. Она же не карандашом на Петровой рисовала, чтобы кто угодно мог ластиком стереть её след. Какого чёрта происходит. Какого чёрта Лиза делает и с кем? Оставлять Петрову без контроля было нельзя, поэтому Ангелина выждала ещё пару часов и позвонила, нарочно сделав голос как можно мягче. Будто она искренне переживает.       Петрова от приторности Ангелининого голоса напряглась ещё больше, шею в плечи будто вдавив. Неужели Изосимова действительно думает, что после того, что она сделала, она имеет право вот так буднично говорить о любви и о том, что скучает? Негодование и гнев начали заполнять Лизину душу, но на счастье из-за двери выглянула Томина макушка и беспокойное сердце Петровой сбавило обороты. Сделав пару выдохов, Лиза спокойно спросила: — Зачем ты звонишь, Ангелин? Ты ведь ни капли не соскучилась на самом деле. Или тебя интересует, как я раны после твоего ножа обрабатывала? — говорить о том, что ей помогала Халы, Лиза не собиралась, она вообще не хотела впутывать Тому в их с Ангелиной разборки.        Тамара раскладывала на столе пиццу, против воли прислушиваясь к разговору. Вспышка ненависти прокатилась по телу после того, как шаманка услышала имя колдовки. Господи, дайте ей Изосимову, и она посоревнуется с ней в том, кто лучше разводит костры. Халы нахмурилась и кинула быстрый взгляд на Лизу. Вроде пока всё спокойно, поэтому Тамара решила совершенно по-детски поддержать: скорчила гримасу, фыркнула, а потом показала Петровой большой палец — мол, молодец, не сдавайся этой вот.        В трубке ненадолго воцарилось молчание. Изосимова не ожидала, что Лиза заговорит прямо. Силы недовольно зашипели.  — Так вроде утром виделись, я так быстро не успеваю соскучиться, уж прости. А раны… интересует, конечно. Мне же не плевать, — наконец ответила Ангелина. Ну давай же, Петрова, поверь. Не усложняй.        Но Лиза верить не собиралась. И улыбающаяся, такая милая, домашняя и смешная Тома, накрывающая на стол, определённо придавала уверенности и решимости. Петрова улыбнулась: — Ангелин, не смеши, ради бога. Ты и беспокойство — вещи несовместимые. Мне твой нож в рёбра вонзился так, что скорую надо было вызывать. Ты действительно думаешь, что я поверю в случайное совпадение в виде кровоточащей буквы А на своей коже? — Лиза осторожно коснулась Томиного плеча. — Я не алая Эстер, я не буду терпеть, Изосимова.        Ангелина поперхнулась дымом и удивлённо отвела телефон от уха, чтобы посмотреть на экран — она точно Петровой позвонила? Внутри ураганом крутились паникующие силы, они орали, разрывая барабанные перепонки, кусались и требовали вернуть всё как было. Гнев обжигал язык.  — Не драматизируй, Петрова. Я же тебя не убить хотела, так что байки про скорую кому-нибудь другому рассказывай, — выплюнула Изосимова. И осеклась. Нельзя же так резко, чёрт возьми. Силы начали кусаться больнее, наказывая за ошибку. — Это, конечно, не совпадение. Но что-то я не помню, чтобы ты сильно сопротивлялась, когда я тебя трахала. Так что перестань играть в оскорблённую невинность.       Громкости динамиков было достаточно, чтобы Халы отчётливо услышала слово “трахала” и фразу про невинность. Тома сжала зубы и крепко стиснула Лизину руку в своей, да так, что Петрова почти вскрикнула. Нужно было что-то ответить Ангелине.  — Ты когда меня трахала, не говорила, что резать собираешься, как закланную овечку. Я к такому не готова была, Ангелин, — Лиза будто теряла силы и начинала оправдываться.        Изосимова слабину в голосе почувствовала и возликовала. Слаба Петрова, чтобы с ней тягаться. Ангелина усмирила гнев и чуть улыбнулась. — Ну прости, прости, девонька моя. Переборщила, не спросила у тебя. Знаю, сложно такое простить, но ты ведь у меня сильная, мудрая. Никаких больше ножей, Лиз, слово колдовки даю.        Халы активно закачала головой из стороны в сторону, как бы говоря: “Не смей её прощать, она сожрëт тебя и косточек не оставит”. Но тут же в знак поддержки поднесла Лизину ладонь к губам и снова, как на кухне, поцеловала. Петрова на несколько секунд перестала дышать. Посмотрела Халы в глаза и медленно кивнула.  — Нет, Ангелин. Ты прости меня, конечно, поиграли и будет. Мне такие игры не нравятся.        Изосимова снова замолчала. А потом рассмеялась — темно, болюче, злобно. Что ж, по-хорошему не получилось, значит, будет по-плохому.  — Ты когда самоуважение-то успела отрастить, Петрова? Не помню, чтобы оно у тебя раньше было, особенно когда ты стонала моё имя и просила ещё. Или когда возвращалась ко мне со своими тортами. Ты — моя. Моей и останешься, что бы ты там ни думала. На тебе моя метка, святоша. И я буду питаться твоей кровью и дальше, у тебя кишка тонка, чтобы мне противостоять.        Колдовка чеканила слова, почти рычала. Она Петрову просто так не отпустит. Лиза — её добыча. И всё останется так, как есть, и плевать Изосимова хотела на всё остальное.        Петрова готова была разрыдаться от того, как больно врезались Ангелинины слова. Словно колдовка снова вырезала на коже свои инициалы. Лиза почти начала всхлипывать, когда Халы выхватила у неё трубку.  — Знаете что, Ангелина Юрьевна, Лиза не является вашей собственностью. Она — человек, тонко чувствующий и открытый. И лишь это позволило вам так близко подобраться к её сердцу. Но у таких людей всегда есть те, кто готовы глотки перегрызть за них, поэтому я настоятельно прошу вас забыть этот номер и никогда не приближаться к женщине, мизинца которой вы недостойны.        Тома говорила быстро и горячо. Так, что Лиза едва поспевала за смыслом её фраз. Халы смела перечить Изосимовой. Халы обещала расправиться с Ангелиной, если та тронет Лизу. Халы… Халы сошла с ума.        Изосимова расхохоталась ещё сильнее. Так вот какую скорую Лиза себе вызвала. Какая надоедливая шаманка, вы поглядите. Изосимова по голосу не смогла бы отличить Халы, но кому ещё в голову придёт с ней так разговаривать. — Ух ты, — отсмеявшись, сказала Ангелина. — Какое благородство, какой праведный гнев. Я всегда знала, что если так долго стучать в бубен, то мозг обязательно повредится. Не на ту сторону ты встала, шаманка. Вела бы себя хорошо, я, глядишь, позволила бы тебе доесть то, что после меня останется. Знаешь, как гиены за львами доедают. А сейчас… Я же вас обеих сожру.  — Смотрите, косточками не подавитесь, Ангелина Юрьевна, — Халы рассмеялась. — Знаете, Лиза говорила о вас с такой любовью, а вы… А вы оказались совершенно недостойны. Даже сейчас, когда Лиза говорит о том, что ей больно и плохо, вы думаете о своей выгоде. Вы её никогда не любили. Потому что любящий человек никогда бы не совершил такого зверства.        Томина проповедь была горяча и настолько исполнена страстью, что Петрова не могла оторваться от этих горящих глаз и пылающих щёк. Халы была прекрасна и страшна в гневе.  — Утомили вы меня, обе, — Изосимова сжала переносицу пальцами и раздражённо выдохнула. — Мне любить не надо, мне надо, чтобы мне принадлежали. И так будет, потому что я так хочу. А тебя, Халы, я просто отодвину с дороги. Хотя лучше уйди сама, моралистка. Целее будешь.  — Знаете что, Ангелина Юрьевна, а идите-ка вы нахуй. Нас ждёт ужин и прекрасная ночь без вашего участия, — Халы договорила и нажала кнопку отбоя. Лиза стояла неподвижно и смотрела в глаза Тамаре.        Шаманка тяжело дышала, будто сражалась с Изосимовой не словесно, а физически. Злость ещё бурлила внутри, но постепенно вытеснялась усталостью. Тамара, в общем-то, не конфликтный человек. Во всяком случае, была. Но… за Лизу действительно можно перегрызть глотку. Халы потёрла лицо ладонями и медленно выдохнула.  — Ты в курсе, да, что с твоей колдовкой невозможно разговаривать? Отвратительный человек, — Халы чуть усмехнулась, глядя на по-прежнему застывшую Лизу.        Петрова отмерла и широко улыбнулась: — Она не моя, а я не её. И это, пожалуй, лучшая новость на сегодняшний вечер. Если только ты в действительности не решишь воплотить то, чем пригрозила Изосимовой, — Петрова рассмеялась, чувствуя, как щëки заливаются румянцем.  — Ты про глотку перегрызть? — Халы улыбнулась в ответ. — Если ты от этого станешь счастливее, то могу. Хотя вкус крови не люблю, а у Изосимовой она ещё и отравленная. Но ради вас, Елизавета, потерплю.  — Мы перешли снова на вы?  — Не думаю, — Халы осторожно положила ладонь Лизе на плечо. — Если мы будем общаться на вы, то это нас отдалит. А я этого точно не хочу.  — А чего ты хочешь, Том? Только правду, я больше не выдержу игры чувствами, — Лиза честно и искренне заглядывала Халы в глаза.        Тамара ненадолго крепко зажмурилась. Она не знала, как ответить, потому что всё казалось неправильным и не к месту. Чего она хотела? Она хотела целовать, нежно и робко, хотела прижать к себе и не отпускать. Но это… не сейчас. Сейчас важно другое.  — Я хочу защитить тебя, Лиз. Сейчас и потом.       Халы замолчала. Но потом набрала в грудь побольше воздуха и выпалила: — И я совсем не хочу быть третьей лишней, Лиз. Но это можешь решить только ты. Хотя сейчас этого делать не стоит, потому что важнее сделать так, чтобы больше никто не смел тобой распоряжаться.   — Спасибо, Том. Ты… Знаешь, теперь мной точно никто не будет распоряжаться. Благодаря тебе я поняла, что сама являюсь хозяйкой своей жизни. И я точно знаю, что хочу, чтобы ты была в этой жизни. Никогда не третьей и даже не второй. Я хочу, чтобы ты была рядом. Если ты сама этого захочешь. Я не имею права тебя держать, но я очень хочу, чтобы ты осталась. Не только на ночь, но и в моей жизни.        Лиза стояла, крепко прижавшись к Томиной груди и слушала, как сердце шаманки отдавалось звуками и переливами шаманского бубна. Впервые этот звук настолько успокаивал Петрову, что она закрыла глаза и прислушивалась к тому, как бьётся горячее сердце женщины, готовой её защищать.        Тамара глубоко вдохнула и обвила Лизу руками, целуя в лоб. Наружу просились слова и слезы, хотелось расслабиться и смеяться, но пока… рано. Халы чуть отстранилась, глядя Лизе в глаза.  — Меня не нужно держать, потому что я не хочу уходить. Но прямо сейчас мы ничего решать не будем. Мы наконец поужинаем, потом ляжем спать. А утром я уйду за вещами и пропаду, наверное, на неделю. Нужны ритуалы, потому что недооценивать Изосимову нельзя. Я… сделаю всё, чтобы тебя защитить. А когда я вернусь, мы поговорим, если ты захочешь и если будешь уверена, что я тебе нужна.        Халы чуть прикусила губу и попыталась сдержать те слова и действия, которые настойчиво стучали в голове. Она слишком устала, и контроль давался ей тяжело. Поэтому Тамара почти прошептала: — А ещё я, кажется, сейчас тебя поцелую.  — Если тебе очень хочется…        Лиза осторожно приблизилась к лицу Томы и едва коснулась губами губ Халы, давая шаманке выбор: прервать поцелуй или продолжить. Петрова соврала бы, если бы сказала, что не ждала этого момента почти с начала съёмок Битвы. Лиза обманула бы себя, если бы не признала, что чувства к Халы были глубже, чем ей казалось, и родились раньше, чем сама Петрова смогла осознать. Лиза сошла бы с ума, если бы губы Тамары не накрыли её собственные, прервав бесконечный поток размышлений. Они обязательно поговорят обо всём, а сейчас у них есть сегодняшний вечер с тёплым чаем и пиццей, с горячими объятиями и сном в обнимку.  — Очень хочется, — шепнула Тамара и улыбнулась, наконец целуя Лизу. Мягко и нежно, едва дыша, потому что всё казалось слишком хрупким. Халы бы не удивилась, если бы мир начал рассыпаться на части, как только она оторвется от губ Петровой, но пока всё это не имело значения, потому что прекращать поцелуй шаманка не собиралась.        Только когда к нежности начало примешиваться желание, Халы чуть отстранилась. И совершенно счастливо и беззаботно рассмеялась, прислонившись лбом ко лбу Лизы. Ещё утром она летела сюда с колотящимся в горле от волнения сердцем, а сейчас чувствовала, будто грудная клетка не может вместить в себя всю любовь и трепет. Тамара знала, что в жизни может произойти всё, что угодно, но что с такой скоростью… Халы не могла перестать улыбаться. Пожалуй, вместе с Лизой они со всем справятся. Во всяком случае, Тамара приложит все усилия.        Сил у них хватило только на то, чтобы поужинать и действительно уснуть в обнимку. Правда перед сном они долго и нежно целовались, и Тамаре стоило невероятных усилий остановиться, когда слуха коснулся тихий стон Лизы. Халы хотела эту женщину до внутренней дрожи, но сейчас никак нельзя поддаваться желаниям — Петрова ещё очень слаба, а самой шаманке завтра отправляться… почти на сражение. Поэтому Тамара только крепко обняла Лизу, шепнула ей “я рядом” и закрыла глаза, не выпуская женщину из кольца своих рук.        Халы ушла на рассвете. Будить Лизу не стала, но коротко поцеловала её в висок и оставила на столе записку о том, что будет какое-то время недоступна, но обязательно вернётся. Под строчками чернел прямоугольник плотно заштрихованного текста. А под ним ещё одна фраза: “Я тебя люблю”. Тамара честно пыталась бороться с собой, чтобы не бежать впереди паровоза, поэтому в первый раз эти слова зачеркнула. Но потом… потом борьбу с собой проиграла. Надеялась только, что Лизу её скоропалительное письменное признание не смутит.       Халы съездила в квартиру, забрала всё необходимое и не очень, а потом уехала в лес. Она забралась так далеко, как смогла, и даже не была уверена, что сама потом найдёт дорогу обратно. И в небо взвился костёр. Халы была полна решимости, гнева и любви. На этих трёх чувствах можно было сделать всё что угодно. Тамара молилась, пела, кричала, рисовала на своих руках и лице магические знаки тёплыми углями, задабривала духов и почти не выходила из транса. Отзвуки ударов бубна будто пробудили весь лес, сделали его защитником, соединили шаманку и природу воедино. Халы просила сберечь Лизу, просила мести для Ангелины, ставила ловушки для тьмы колдовки и плела вокруг Петровой прочную паутину из огня костра и собственной любви. Шаманка почти не прерывала ритуалы, только глубокой ночью, когда уже падала от усталости на еловые ветки и засыпала на несколько часов, толком не выходя из транса. Чем она питалась и питалась ли вообще не знала даже сама Халы. Её лицо оставалось сосредоточенным, между бровями пролегла глубокая складка. Тамара улыбнулась только один раз, когда вдруг почувствовала, как со спины обнимают чужие силы — тёплые, аккуратные, до боли знакомые. Лиза за неё молилась. И Халы с ещё большим рвением вступила в бой.        Изосимова времени тоже зря не теряла. В тот же вечер, когда шаманка позволила себе её послать, Ангелина чуть не утонула в собственном яде. Силы продолжали разрывать барабанные перепонки, от их крика невозможно было избавиться, с ними невозможно было договориться. Колдовка собралась и уехала на погост. Во тьме старого кладбища тоже взвился костёр. Ангелина начала колдовать раньше, чем Халы, делала это злее и напористее, шептала проклятия, поднимала мёртвых из могил, отчаянным рычанием приказывала им служить, до боли в пальцах держала в узде собственные силы. Но они не подчинялись. Они перестали верить колдовке. Изосимова больше не была их победительницей, поэтому силы работали спустя рукава. Ангелина роняла свечи, забывала строчки из заговоров, резала пальцы глубже, чем хотела, и отвлекалась на пульсирующую боль.        Противостояние, не видимое для чужих глаз, длилось долго. Изосимова с погоста уходила и возвращалась вновь, меняла места и способы, но чем дальше, тем сильнее билась о стену, которая выстраивалась перед Лизой. Первые несколько раз у Ангелины ещё получилось вытянуть из Петровой немного сил, получилось сделать так, чтобы метка на её теле начинала гореть огнём, и тогда колдовка с наслаждением втягивала в себя отголоски боли Лизы. Но потом всё прекратилось. Ангелина чувствовала Петрову, тянула к ней испачканные в могильной земле пальцы, но натыкалась на преграду и с отвращением слышала в ушах ритмичные удары. Тамара же из леса не выходила и пела шаманские песни до тех пор, пока голос не пропал окончательно.        Всё решилось промозглым утром. На траве одинаково блестела роса, из губ одинаково вырывались облачка пара. На землю одинаково рухнули две женщины. Только одна — победительницей, а вторая — проигравшей. Ангелина впервые за долгое время заплакала, Халы наконец-то вытерла слёзы. За спиной Тамары плотным полукольцом стояли духи, Изосимову до крови кусали больше неподконтрольные тёмные силы. Шаманка сквозь одолевающий сон увидела, как всходит мудрое, вечное солнце. Колдовка почувствовала, как на лицо капает холодный дождь. Две женщины одновременно встали и направились домой. Изосимова — в пустую квартиру, где ей предстояло провести много ночей в кошмарах и дыме от свечей и трубки в попытках договориться с силами вновь. Она это, конечно, сделает, мастерства ей не занимать, даже пообещает им новое сражение, но останется совершенно выхолощенной. Тамара — к Лизе, в светлый и спокойный теперь дом, который защищают духи леса.       Халы вернулась, как и обещала, спустя неделю. Она не могла разговаривать, потому что голос запрятался глубоко внутрь и пытался восстановиться, похудела килограмма на два и промёрзла до костей. Ей казалось, что холод заменил кровь и теперь растекался по телу, не давая ему согреться. Одежда Халы была разодрана если не в клочья, то где-то очень рядом, лицо и руки перепачкались в золе, и Тамара не была уверена, что отмоет их с первого раза, волосы напоминали скорее гнездо, в них застряли листья, ветки и еловые иголки. Халы держалась на ногах из последних сил, но не могла сначала поехать к себе, а потом к Лизе, потому что знала, что Петрова будет волноваться. А ещё потому что чертовски сильно соскучилась. Шаманка с грохотом уронила объёмную сумку на порог дома Лизы, постучала в дверь и прислонилась лбом к косяку, надеясь увидеть Петрову прежде, чем вырубится.        Дверь открылась сразу же, тёплые нежные руки втащили Халы буквально за шиворот. В доме пахло ладаном и выпечкой. Лиза молилась непрестанно. Молилась и плакала. А потом, когда поняла, что больше ничего Томе не угрожает, поселилась на кухне, чтобы к приходу Халы была горячая еда. Тамара от еды отказывалась, но Лиза была бы не Лизой, если бы не уговорила её выпить хотя бы немного куриного бульона с пирожком. Тома ела и жмурилась, словно кот от тепла камина. Петрова сидела рядом и рассматривала лицо шаманки, вытирая его влажными салфетками от золы и пыли, вытаскивала из спутанных волос веточки и листики. Даже грибок один нашла, и откуда только он взялся?        Лиза Халы обогреть хотела и поблагодарить за то, что та её спасла путём такого нелёгкого сражения, но сейчас Томе были необходимы спокойствие и уют. Ванна с травами и солью приняла Халы в свои объятия, а Лиза сидела рядом и поливала из небольшого ковша голову, пытаясь промыть спутанные прядки. Не было никакой неловкости от того, что Тамара была обнажена, они обе будто приняли тот факт, что их души срослись намного раньше — до тела теперь никому не было даже дела. А потом Лиза окутала Халы огромным махровым полотенцем, закрутила в кокон, помогла дойти до кровати и принесла горячий чай. Тома почти засыпала, когда Петрова забрала из её рук кружку и осторожно прилегла рядом, обвивая талию Халы руками. Теперь Лизина очередь защищать покой Тамары. И она готова это делать беспрестанно…        Лиза заснула рядом, обнимая спящую Халы и чувствуя, что теперь жизнь и судьба точно в её руках. А с Томой они обязательно поговорят, всё обсудят, особенно её маленькое признание. Петрова готова была заплакать, когда увидела на бумаге три слова, но теперь они звенели в её голове соловьиной трелью и пророчили счастье с той, что спасла её ударами бубна.        Тамара проспала около полутора суток, даже практически не меняя положения — сил у тела не было совсем. Но снилась ей широкая река, в которой отражалось безмятежное небо и неожиданно-рыжее солнце. Во сне было тепло и спокойно, так же, как в ванной, когда Лиза прикасалась к её волосам. Выныривать в реальность совершенно не хотелось, потому что Халы привыкла, что от неё редко приходится ждать чего-то хорошего. Но… может, сейчас всё иначе? Тамара проснулась и с хрустом потянулась — неделя в лесу будет ей ещё долго аукаться. В доме было тихо, но… спокойно. Тьма не ощущалась, полынью не пахло. Слышались только отзвуки молитв, а пахло по-прежнему выпечкой. Шаманка хотела позвать Лизу, но голос по-прежнему прятался, поэтому удалось только едва слышно просипеть. Как вот она теперь с Петровой общаться будет? А столько всего хочется сказать…        Халы встала, побродила по пустому дому и вдруг застыла рядом с собственной запиской на кухонном столе. Лиза её сохранила? Тамара смущённо улыбнулась. Казалось, что слова были написаны в какой-то прошлой жизни, когда всё было страшно и непонятно. Но сейчас… что ж, силы своей они не утратили. Из трепетного оцепенения шаманку вывел звук открывающейся двери. Халы вышла в коридор и снова застыла, освещаемая со спины закатным солнцем, с дурацкой улыбкой на лице. Лиза вошла в дом с пакетами наперевес, повернулась к Тамаре и тоже остановилась. — Я соскучилась, — голос сипел и срывался, но молчать об этом Халы больше не могла.        Лиза уронила пакеты на пол и бросилась в Томины объятия. Господи, зачем Халы встала, она ведь ещё очень слаба? Но эмоции бежали впереди Лизы, поэтому она обнимала так крепко, что отпустить сейчас эту женщину из кокона рук казалось шагом в пропасть. Петрова осторожно коснулась губами лица Тамары и начала его покрывать невесомыми поцелуями, а когда Тома рассмеялась от щекотки, отстранилась и, положив ладони на тёплые щёки Халы, заглянула в глаза: — Я тоже очень соскучилась, Том. Я очень боялась за тебя, но ведь теперь всё будет хорошо? Надеюсь, что слова на листе ещё в силе? Потому что мне бы очень хотелось ответить. Теперь, когда я свободна, я могу сказать, что люблю тебя, — Лиза улыбалась широкой и яркой улыбкой. И с замиранием сердца ждала того, что скажет ей Тамара.        Халы сама от себя не ожидала, что смутится и, кажется, покраснеет. Лиза со своими трогательностью и нежностью могла растопить любое сердце, что уж там влюблённое сердце шаманки. Тамара не знала, как всё будет, долго ли всё продлится и как они в целом будут уживаться, но… Кого это волнует, когда душа рвётся навстречу этой хрупко-сильной женщине, которая сыпет вопросами. Халы не помнила, когда последний раз кто-то так же отчаянно и трепетно ждал её ответа. Поэтому Тамара улыбнулась открыто и широко и следующие слова произнесла Лизе в губы: — Меня теперь никто не остановит от того, чтобы любить тебя.        И поцеловала. Так, как будет целовать ещё много раз, пока им будет отпущено любить друг друга. И Тамара не врала: её не остановит никто и ничто, а если будет надо — она за Лизу будет сражаться.