Любовь между мечами

Усердным взором сердца и ума

Во тьме тебя ищу, лишенный зренья,

И кажется великолепной тьма,

Когда в неё ты входишь светлой тенью.

У. Шекспир. Сонет №27

      — Султан Сулейман!       Доселе неизведанный, всё это время опутанный сокровенным саваном никем не развороченной девственной тайны голос под незатейливую мелодию кем-то властно приструнённой тишины в высшей степени дерзко и бесцеремонно нарушил неприкосновенную атмосферу безукоснительно соблюдаемых правил и непреложной дисциплины, за одно ничтожное мгновение положив конец необходимой подобострастной суете, что существовала в стенах древнего дворца задолго до его запретного рождения. Всего лишь за один короткий миг, явно разделивший выверенную жизнь обитателей гарема на «до» и «после», звонкое, призывное, окрашенное бесстрашными нотками вызывающей смелости эхо умудрилось до основания уничтожить всё, что вплоть до этого момента считалось неопровержимым, священным, вечным: внезапно стёрлось всякое понятие о границах и безвозмездной покорности, выстроенная ещё далёкими предками молодого правителя непробиваемая стена хрупкого покоя с утробным грохотом обрушилась на головы застывших в смиренных, уже несколько искажённых от потрясения поклонах свидетелей столь неприглядной сцены, и в запутанных донельзя сетях многовековых дворцовых устоев, душивших каждого подневольного пленника его же статуса, появилась первая брешь. Всё то, что казалось естественным и таким правильным, способным выдержать любые притязания излишне упрямых мятежников, неожиданно рухнуло, словно сражённая вражеским снарядом неприступная крепость, и тут же обнажилась куда менее пристойная внутренняя сторона всех этих замудрённых традиций, до неприличия ярко и отчётливо отражаясь на мертвенно побелевших лицах застывших в немом изумлении стражей, евнухов и хазнедара с широко распахнутыми от непередаваемого смятения глазами, на дне которых сиротливо приютилось постыдное осознание. Если кто-то по какой-то счастливой случайности до сих пор не ведал, по чьей преступной прихоти остановилось равномерное течение схваченной в напряжённое оцепенение жизни целого гарема, то ему бы от всей души позавидовали те, кто очутились в самом центре назревающего скандала, первые поползновения которого уже начинали угрожающе пробиваться сквозь маску показного хладнокровия. Не имея за собой ни права, ни возможности сию же секунду вмешаться и положить конец затянувшейся похабной выходке одной из рабынь, они с видом обречённых мучеников могли только наблюдать за заторможенным развитием событий, как никогда убедительно ощущая свою беспомощность, и оттого задержавшаяся дольше обычного прозрачная тишина превратилась в один неразборчивый ком надорванного дыхания и тщетно скрываемого бешеного пульса, грозя подмять под себя трепещущее на грани срыва самообладание загнанных в ловушку невинных жертв. И в этом невероятно прочном хитросплетении чужого страха и неуёмного волнения чётко прослеживалась одна-единственная упругая нить необъяснимого взаимодействия и сбивающего с толку сближения, точно два подсознательно ищущих друг друга осколка одного стекла наконец нашли свою недостающую половинку, но едва ли охваченные лихорадочным жаром противоречивых чувств участники непредвиденного столкновения сейчас были способны узреть всю глубину зародившейся между ними тесной связи. Погружённые в некий возвышенный транс, они неподвижно замерли на своих местах, прикованные снизошедшим на них предчувствием, и всем, кто так отчаянно желал, чтобы это мучительное безмолвие наконец осквернилось грозным возмущённым криком или слёзными мольбами о прощении, почудилось, будто минуло ещё несколько столетий со дня восхождения на престол первого султана, настолько долго и невыносимо медленно тянулись отравленные праведным ужасом минуты бесконечных ожиданий. Вероятно, все несогласованно приготовились к самому очевидному исходу: ещё немного, и славящийся своей несгибаемой выдержкой и терпеливым нравом молодой падишах разразится гневными речами, воспылав неистовой яростью к невоспитанной наложнице, посмевшей при всех выкрикнуть его священное имя, а вслед за этим те, кто допустил подобного рода оскорбление в сторону самого правителя, понесут заслуженное наказание, которое, в лучшем случае, закончится для них ссылкой. В это злополучное мгновение все в один голос проклинали свалившуюся на них небесную кару в лице самоуверенной русской красавицы, из чьих уст незабвенный титул государя прозвучал на удивление складно и даже гармонично, но весьма деликатно для такой щекотливой ситуации выбивалось среди всеобщего испуга и тайного негодования чужое простодушное любопытство, чей замкнутый обладатель отнюдь не торопился поддаваться нависшему над ним тяжёлому туману повсеместной паники.       Совершенно незнакомое и вместе с тем непреодолимое стремление как-то быстро и безотчётно завладело неподкупным существом привыкшего доверять своему воинскому чутью Ибрагима, и по мере того, как возрастал в нём с каждой секундой подозрительного затишья неприемлемый интерес к развернувшейся у него под боком сцене, в беспристрастное сердце с невиданным упорством вторгалось предательское, почти что греховное желание изменить собственному хвалёному спокойствию и, вопреки закрепившейся за ним репутации сдержанного и порядочного слуги, разогнуть безбожно сломленную глубоким поклоном ровную спину и оторвать бездумно пригвождённый к мраморному полу невидящий взгляд, чтобы своими глазами лицезреть перешагнувшую незримый рубеж дозволенного выскочку, возомнившую о себе слишком многое для чудом уцелевшей в морских скитаниях рабыни. Но по обыкновению, соприкоснувшись с тонкой гранью непостижимого его разуму таинства даже краешком своего неискушённого сознания, бывший сокольничий решительно отогнал от себя непрошеный соблазн, не позволив преступному наваждению взять над ним верх, и какая-то железная воля, напоминающая по своей природе поступивший извне строгий приказ, жестоко пресекла его жалкие попытки украдкой воззриться на творящийся беспредел, хоть он и сам не мог себе объяснить, почему вдруг дерзновенное поведение какой-то наложницы так привлекло его внимание. А самым невероятным ему казалось, что даже после мимолётного колебания зудящий порыв никуда не исчез, будто нарочно насмехаясь над снедаемым неутолимым совращением воином, и тогда чуть дёрнулась в сторону небывалого происшествия аккуратно посаженная на точёной жилистой шее голова, однако на этом его беспрецедентная суета закончилась, ибо внутренние убеждения всегда стояли для него на первом месте. Под неуместно шквальные метания застигнутого врасплох сердца Ибрагим словно через силу потупил глаза, что так и норовили без его ведома свернуть с прямой линии, и настойчиво уставился на заученный им во всех подробностях витиеватый рисунок у себя под ногами, лелея в душе слабую надежду отвлечься от этого недоразумения. Размеренный звук чужих твёрдо поставленных шагов заставил его подобраться всем своим напряжённым телом, точно в ожидании нападения, однако уютно обосновавшаяся под сводами дворца вязкая тишина так и не разверзлась от грозного мужского голоса, что привело нечаянных наблюдателей в ещё большее замешательство. Судя по направлению горделивой поступи, присущей только его лучшему другу, Сулейман приблизился прямо к самонадеянной девушке, остановившись на должном расстоянии, и наверняка наградил её хорошо знакомым самому воину оценивающим взглядом, от которого того исправно пробирал благоговейный трепет, вот только ни слова не слетело с его плотно сжатых губ, из-за чего достоверно распознать истинные чувства повелителя не представлялось возможным. Не выдержав, вконец изведённый нутряным нетерпением Ибрагим коротко покосился на стоящую ближе всех к нему Дайе, перехватив её не менее озадаченный и даже испуганный взгляд, однако открыто посмотреть на замершего напротив рабыни султана он не отважился и снова отвернулся, всё ещё пытаясь сохранить некое подобие прилежного поклона, в котором ему полагалось пребывать до тех пор, пока правитель не пройдёт мимо. Натянутые до предела жилы под бледной, не утратившей своей безупречной белизны кожей возбуждённо подрагивали, подобно небрежно задетым струнам скрипки, однако внешне мастерски владеющий этим противоестественным влечением воин оставался совершенно равнодушным, как если бы внезапная встреча простой наложницы и великого падишаха его нисколько не трогала. На самом же деле его терзало зверски неутомимое любопытство: хотелось во что бы то ни стало взглянуть на эту храбрую женщину, увидеть своими глазами ту, что осмелилась пойти против всех, заведомо бросив вызов укоренившимся в этих стенах суровым порядкам. А больше всего хотелось узнать, что последует за этой хитрой уловкой. Какое решение примет Сулейман относительно выжившей из ума девушки, не достойной даже того, чтобы просто стоять перед ним? Вынесет ей приговор или же помилует, списав всё на тяготы гаремной жизни и прошлые потрясения?       Долго мучиться в поисках ответов Ибрагиму не пришлось: какое-то новое неопознанное движение раздражающе прошмыгнуло в уголке его глаза, а затем глухой звук падающего, но своевременно пойманного в полёте тела вперемешку с шорохом дорогой одежды таки вынудил его забыть о дворцовых манерах и уже без всякого стеснения повернуться, безошибочно наткнувшись непонимающим взглядом на стоящего к нему спиной султана и бесстыдно повисшую у него на руках наложницу, которую он только что уберёг от встречи с холодным твёрдым мрамором. Со стороны столь вопиющая картина, не предназначенная для посторонних глаз, выглядела даже романтично и трогательно, и всё же прерывистый вздох необузданного недоумения застрял у него в горле, стоило ему по неосторожности мазнуть цепким взглядом по очаровательному объекту его сокровенных исканий, что покоился в соблазнительной невинности на сильных предплечьях оцепеневшего падишаха, беззастенчиво погружаясь в его лазурные очи томным взором. До чего же эта коварная гурия была хороша собой: от природы волнистые густые волосы золотисто-рыжими струями ниспадали к самому полу с женственных плеч, переливаясь в тусклом свете подобно роскошной шёлковой шали, изящная шея и гладкий лоб пленительно обрамлялись мягкими локонами, утончённый аккуратный профиль с выразительным подбородком и плавной линией ровного носа смотрелся ещё более притягательно в сочетании с лёгкой мечтательной улыбкой, мгновенно преобразившей это худое юное лицо. Вот её выдающиеся рельефным выступом губы медленно сложились в повторном произношении чужого заветного имени, в упоении растягивая каждую букву, а затем, словно под влиянием неких колдовских чар, её голова безвольно запрокинулась назад, стройный стан обмяк в руках опешевшего Сулеймана, и неизвестного оттенка глаза, так и оставшиеся для изумлённо наблюдающего за этой сценой Ибрагима в неведении, плотно закрылись, как если бы девушка по непонятной причине потеряла сознание. Было ли это искусное притворство или же действительно наложница только что лишилась чувств от переполнявших её эмоций, воин так и не сумел распознать, да и всерьёз задумываться об этом не собирался. В конце концов, какое ему дело, что движело этой сумасшедшей особой, которую, скорее всего, ожидает справедливое наказание? Чего бы она не пыталась добиться, султан определённо остался под внушительным впечатлением от её провокационного поведения, отчего некая смесь уважения и отдалённого восхищения без предупреждения одолела выпавшего из реальности Ибрагима, впервые в жизни ставшего свидетелем подобного бесстрашия со стороны простой рабыни. Или же это была обыкновенная глупость?       — Дайе! Сюмбюль! — резкий оклик Сулеймана, прозвучавший в натужном затишье подобно громовому раскату, мгновенно выдернул забывшегося воина из неугодных размышлений, наконец вернув ему способность слышать и владеть собой, и, когда он моргнул, окончательно сбрасывая с себя минувшее удивление, названные султаном слуги уже суетились вокруг провалившейся в забытьё наложницы, которую оправившийся после секундной растерянности падишах поспешно передал в их руки, избавляясь от обременяющей его ноши. — Посмотрите, что с девушкой.       Поручив рыжеволосую дикарку заботам главного евнуха и хазнедара, которые тут же на все лады запричитали, Сулейман как ни в чём не бывало направил свой целеустремлённый шаг в сторону поджидающего его Ибрагима, едва одарив друга излишне сосредоточенным взглядом, однако под воздействием недоступной воину отстранённости свернул не туда, неуловимо скрывшись за следующим же поворотом. Ощутившим небывалое облегчение обитателям гарема явно хотелось поскорее стереть из памяти произошедший инцидент, и за возобновившимся оживлением никто и не заметил маленькой оплошности султана, однако вовремя распознавший чужое заблуждение Ибрагим тотчас сорвался с места и устремил в спину решительно удаляющегося падишаха несколько растерянный взгляд, лихорадочно собирая в голове собственные разрозненные мысли, что упрямо не хотели сливаться в осознанную речь.       — Повелитель, — поспешил остановить Сулеймана Хранитель покоев, и тот резко замер, обернувшись, и с долей умело скрытого смятения воззрился на своего слугу, ожидая продолжения. Пока навернувшиеся ему на ум слова отчаянно пытались воплотиться в жизнь в форме тактичного намёка, рука его сама собой указала в противоположную сторону, куда, собственно, изначально и держали свой путь султан и его верный помощник до бесцеремонной выходки невоспитанной рабыни. — Разве мы не идём в кабинет?       Отрезвляющее понимание не заставило себя долго ждать, и заметивший свою рассеянность Сулейман несколько мгновений буравил пустоту незнакомого коридора хмурым взглядом, словно пытался припомнить, какая сила затянула его туда, после чего опомнился и так же быстро вернулся обратно, задержавшись подле Ибрагима, но только для того, чтобы в последний раз кинуть неопределённый взор на оставшийся за спиной гарем, который продолжал гудеть, словно пчелиный улей. С минуту он неподвижно стоял на одном месте, будто подчиняясь какой-то таинственной воле, и лишь спустя несколько мгновений наконец прошёл мимо прилежно приклонившегося к земле друга, исчезая за углом. Напоследок коротко обернувшись, пристроившийся за спиной своего господина воин словно тень последовал за ним, как никогда радуясь возможности разогнать по венам неуютное оцепенение, но мысленно он снова и снова возвращался к той дерзкой рабыне, чей недосягаемый образ сам собой всплывал перед глазами какими-то обрывками, сопровождая каждую его отвлечённую мысль. Страшась даже на миг предаться более глубоким внутренним рассуждениям о представшем перед ним зрелище, Ибрагим с досадой подавлял в себе этот странный, ничем не обоснованный интерес, но её наводящий облик точно околдовал его, вынуждал раз за разом проигрывать в сознании один и тот же сюжет с падающей в объятия падишаха наложницей, а в самых затаённых уголках его пленённого разума почему-то мелькали с хаотичной скоростью самые разнообразные варианты её неизвестного имени, которое могло бы с точностью описать её характер в одно ёмкое слово. Как-то же она нарекает себя, должен же существовать в её имени какой-то сакральный смысл, как единственный источник света величают Солнцем, а его верная спутница с незапамятных времён прослыла Луной. Хотелось непременно выяснить эту ничтожную, но такую значимую для него деталь, что отделяла его от желанного прозрения, хотелось дать название этому неповторимому явлению, которое до сих пор не могло до конца отпустить зацикленного на своём намерении воина, и всю дорогу, что он бездумно шествовал за своим падишахом уже в неведомом ему направлении, не замечая ничего и никого, в голове его всё повторялся один и тот же вопрос, алчно требующий ответа:       «Кто ты такая?»

♤♤♤

      — Держите за ножку так и потихонечку сгибаете колени. Держите за ножку очень нежно и слегка приседаете…       Звонкий поучающий тон добросовестной труженицы Нигяр калфы беспрепятственно разносился по просторному помещению скрытого от чужих глаз гарема, решительно и с долей умеренной властности покидая пределы его неприкосновенной территории, и давно привыкшие к родному звуку её милого голоса холодные стены услужливо возвращали хозяйке стройные колебания приглушённого эха, усиливая присущие ему авторитетные интонации. Словно заворожённые дотошными и предельно ясными объяснениями наставницы, выстроенные перед ней в одну ровную линию девушки, одетые в одинакового кроя голубые накидки поверх длинных рубах, все как одна послушно присели перед ней в безукоризненно выверенных поклонах и при этом выставили перед собой руки, изящно придерживая воображаемый кувшин. Под придирчивым взглядом строгой, но справедливой калфы они одновременно распрямились, старательно отслеживая правильность своих движений, а стоящая подле Нигяр верная помощница уже приготовила настоящий кувшин, водружённый на железный поднос, с которым будущим служанкам предстояло практиковать, оттачивая необходимые навыки ухаживания за госпожами. Однако, прежде чем перейти к наработке полученных знаний, наложницы ещё несколько раз повторили движения вслед за своей наставницей, с жадностью пожирая глазами каждый её незначительный жест, и у всех без исключения на лицах застыло усердное сосредоточенное выражение, которому противостояла одна-единственная ослепительная улыбка, по неизведанной причине сияющая на устах рыжеволосой рабыни. Точно проклюнувшийся сквозь плотную завесу грозовых туч лучик солнца, она чудесным образом разгоняла вокруг себя навязанную атмосферу умственного напряжения и серьёзности, нисколько не стесняясь столь разительного несоответствия, и некая лёгкая задумчивость оттенила необъяснимым весельем её привлекательное лицо, как если бы она вдруг вспомнила что-то смешное и теперь едва удерживалась от всплеска эмоций. Никому не дано было познать её истинные мысли и проследить явную взаимосвязь с произошедшим совсем недавно происшествием, и только самый пристальный, беспардонно проникающий прямо в душу пытливый взгляд был способен безошибочно разгадать эту весьма любопытную деталь, слишком уж броскую, чтобы остаться незамеченной. Пока беспечная девушка, не подозревающая о том, что с недавних пор стала объектом постороннего взыскательного внимания, то и дело прятала горящие хитринкой глаза, наивно полагая, что её невинные проказы остаются в неведении, притаившийся за решётчатым окном терпеливый наблюдатель, точно нацеленный на беззащитную жертву охотник, бесцеремонно прощупывал её подтянутую фигуру оценивающим взглядом, сведя лукоподобные брови к переносице.       Вблизи ангельский лик русской рабыни с недавно сформировавшимися зрелыми чертами истинной женщины казался ещё более обворожительным и безупречным, не лишённый врождённого очарования: по-детски округлые скулы алели здоровым румянец, словно последние истлевающие поцелуи минувшего детства, под пухлыми губами розоватого оттенка проглядывали ровные белоснежные зубы, пышные рыжие волосы с золотистый отливом с замысловатым изяществом обнимали тонкую шею и осанистые плечи, спускаясь завитыми прядями по ровной спине и полностью закрывая собранные лопатки, а умеренно широкий, но будто бы нарочно раздвинутый ворот рубахи нескромно обнажал выступающие ключицы и часть гладкой груди. Неторопливо, с нарочитым промедлением непроницаемый взгляд рассматривающего её в упор Ибрагима скользнул вниз, охватывая высокую статную фигуру наложницы, в горделивых манерах которой прослеживалась некая природная властность, и всем своим независимым обликом она больше напомнила ему царственную госпожу, нежели избитую жизнью пленницу с пиратского корабля. Какая-то схоронённая могущественная сила и манящее величие, о котором едва ли догадывалась сама обладательница, читались в её чуждой внешности, порождая всё новые и новые предположения о её неизведанном происхождении, и, несмотря на свой юный возраст, она уже могла похвастаться весьма видными изгибами и покладистыми рельефами грациозного тела, что придавали ей ещё больше достоинства и затмевали даже малейшие недостатки, которые, по скромному мнению воина, у неё попросту отсутствовали. Мягкие наставительные воркования Нигяр, как раз в это время поправляющей недочёты одной из девушек, слились для него в один неразборчивый гул на заднем фоне, все окружающие звуки превратились в ненавязчивый шёпот ветра, а общая картина уже начинала понемногу расплываться перед глазами, словно в насмешку выделяя для него лишь один цепляющий взор силуэт, по какой-то нелепой случайности затерявшийся среди этих тусклых безликих теней. Пока калфа что-то вдумчиво объясняла внемлющим её речам рабыням, рыжеволосая беспризорница уже явно умирала со скуки и придумала очередную шалость: развернувшись вполоборота к своей стройной соседке с чёрной волнистые шевелюрой, она в непонятном Ибрагиму жесте подняла руку и пару раз ударила указательным пальцем о средний наподобие ножниц, отчего замершие в непосредственной близости наложницы тотчас разразились дружным смехом, как и сама зачинщица сие безобразия. Почему именно это движение настолько развеселило неугомонных девушек, мгновенно позабывших об уроке, воин так и не сумел сообразить, хотя правильный ответ маячил где-то на подкорке разума, но вслед за этим озорством тут же раздался строгий голос Нигяр, одним твёрдым словом сумевшей призвать разлагательниц дисциплины к порядку. Приструнённые её окриком и громкими хлопками девушки сразу же затихли, с весьма правдоподобным раскаянием съёжившись и спрятав глаза, и в этот самый момент какая-то бесконтрольная сила с размаху ударила изнемогающего от любопытства воина прямо в грудь, едва не вышибив весь воздух, и он вдруг отчётливо ощутил, что больше не может выносить эту гнетущую неизвестность, что отныне не будет ему покоя, пока он своей же рукой не приоткроет тонкую вуаль ускользающей от него тайны, пока не откроется ему эта недосягаемая истина, словно посланная ему в качестве испытания самим Аллахом. За эти годы он давно привык к терпению, к долгим и тягостным ожиданиям, но он никак не мог привыкнуть отступать, не получив своё.       — Это кто? — как бы невзначай вырвалось у Ибрагима самым обычным тоном, однако слишком увлечённый своим занятием воин даже не удостоил взглядом преданно замершего подле него Сюмбюля-агу, которому заведомо и был адресован этот внезапный вопрос.       — Вот уж не советую, — с явным неудовольствием отозвался главный евнух, каким-то образом безошибочно определив, о ком именно зашла речь, и звук его негромкого уверенного голоса подействовал на Хранителя покоев отрезвляюще, мгновенно перебросив в бесприютную реальность, где он немедленно разозлился на себя за собственную беспечность. Жгучая волна раздражения окатила его непроницаемое лицо, когда он с растущим негодованием осознал, что за всё это время успел напрочь позабыть истинную причину своего визита в гарем, как и о приказе Валиде выбрать самых красивых наложниц для завтрашнего праздника в честь падишаха, и ему стоило огромных усилий остаться невозмутимым, хотя запоздалое раскаяние уже настигло его. Как же он мог проявить такую неосторожности? — Александра, сумасшедшая из Крыма.       — Из Крыма, говоришь? — обернувшись на слугу, испытавший непреодолимое облегчение Ибрагим задержал на нём несколько удивлённый взгляд, а затем снова устремил его на загадочную обладательницу столь величественного имени, которая в эту самую секунду состроила гримасу своей черноволосовой соседке, исполнив шуточный поклон.       — Из Крыма, — с некоторым пренебрежением подтвердил Сюмбюль, ещё больше сдвинув густые чёрные брови и сопроводив эту фразу очередным порывистым жестом. — Она дочь православного священника.       — Православного, — задумчиво проговорил близкое ему слово воин, скрывая одолевающее его изумление, и с ещё большим интересом взглянул на русскую рабыню, даже приподняв голову, чтобы лучше её рассмотреть, а та, словно чувствуя его стремление, услужливо развернулась к своей собеседнице, что-то сказав ей с лукавой улыбкой на губах, так что все потаённые прелести её живого лица предстали перед Ибрагимом во всей своей красе.       — Вот именно! — небрежно бросил Сюмбюль, по-своему истолковав затянувшуюся паузу в разговоре. Ставшая предметом их непосредственного обсуждения Александра снова сомкнула губы, борясь с приступом рвущегося наружу смеха, а стоящая рядом с ней девушка пониже то и дело косилась на неё предупреждающим взглядом, сама еле сдерживая предательскую улыбку. — Татары налетели на деревню и похитили её. Продали в Крымский дворец, а оттуда — сюда. Она поначалу была не в себе. — При этих словах Ибрагим перевёл на агу затронутый вежливым любопытством взгляд и даже не заметил, как уголки его рта сами собой приподнялись, готовясь улыбнуться. Неужели это всё заразительное веселье наложниц на него так повлияло? — Очень дерзкая, такая грубиянка! Теперь я занимаюсь её воспитанием.       В бездонных выразительных глазах Сюмбюля забрезжило знакомое Ибрагиму самодовольное выражение, словно для главного евнуха являлось делом чести укротить непредсказуемый нрав православной девушки, и при мысли о том, как бедняжке, должно быть, трудно уживаться бок о бок с этим требовательным неподкупным агой, Хранитель покоев невольно усмехнулся, наградив верного слугу одобрительным взглядом, и снова посмотрел на смеющуюся Александру, которая в очередной раз обменялась искренней улыбкой со своей соседкой. Понаблюдав за их беззаботным общением, воин ради приличия всё же удостоил своим бесценным вниманием других рабынь, совершенно ничем не отличающихся друг от друга, и с неминуемой обречённостью осознал, что всеми этими расспросами про уроженку Крыма поставил себя в щекотливое положение, из которого существовал единственный верный выход. Теперь у него просто не оставалось выбора: необходимо было во что бы то ни стало как-то оправдать этот недозволенный интерес, проявленный им к простой наложнице, иначе у сметливого аги непременно возникнут беспочвенные подозрения. Но разве можно заподозрить того, кто всего лишь исполнял высочайший приказ госпожи? Воодушевлённый своим внезапным намерением Ибрагим даже не дал себе времени, чтобы как следует взвесить принятое им в спешке решение, а между тем попавшая в поле зрения наставницы Александра на его глазах присела в аккуратном неторопливом поклоне, на долю секунды задержавшись в такой позе, и пробудившийся внутри него ненасытный судья мгновенно воспользовался случаем, чтобы во всех подробностях обследовать проявившиеся в нём грубейшие недочёты, лишающие его видимой безупречности. Зацепившись раздевающим взглядом за её скованные незримым напряжением плечи, Ибрагим отметил про себя, что её подбородок опущен недостаточно низко, лебединая шея почти что не согнулась в выражении немой покорности, да и сам присед следовало бы углубить и спрятать игриво стреляющие из-под пышных ресниц светлые глаза, издалека показавшиеся ему похожими на два драгоценных изумруда. Впрочем, для девушки её статуса подобные упущения были ещё простительны и уж точно не могли повлиять на его мнение, поэтому окончательно определившийся со своим выбором воин не стал более мешкать, внутренне опасаясь, что в любой момент может передумать.       — Подготовь-ка её, Сюмбюль-ага, — велел Ибрагим, и при этом его преследовало странное ощущение, будто он только что решился на какой-то очень важный шаг, от которого напрямую зависело его будущее.       — Александру? — растерянно переспросил сбитый с толку евнух, не сумев скрыть постигший его испуг, словно сама мысль о том, что русскую рабыню придётся подпустить так близко к падишаху, уже отождествлялась для него с чудовищной катастрофой.       — Да, — невозмутимо бросил воин, не взглянув на него, а затем кинул взор на стройную миниатюрную девушку слева от русской рабыни. — И вторую.       — Ту, что рядом?       — Да, — тем же беспристрастным тоном отозвался Хранитель покоев и кивнул аге на высокую черноволосую красавицу справа, лицо которой ему так и не удалось разглядеть. — И ещё вон ту, что отвернулась и не смотрит на нас.       — Я всё понял, — покладисто улыбнулся Сюмбюль, махнув рукой в сторону наложниц, и вполне удовлетворённый смотринами Ибрагим, не желая более задерживаться в гареме вдали от своего государя и куда более занимательных государственных дел, развернулся, попрощался с агой молчаливым кивком и удалился прочь.       Уже через несколько шагов рутинная дворцовая суета отпустила его, позволив наконец вздохнуть полной грудью, дразнящие слух голоса рабынь и служанок бесследно растворились в объятиях каменных стен, перестав досаждать ему своим постоянным присутствием, и только продолжало несмело дрожать на задворках сознания слабое эхо чужого смеха, запредельно чистого, словно кристальная вода в горном роднике, переливчатого, точно жизнерадостная трель весеннего соловья, искромётного и звонкого, будто дребезжание стального клинка, подлинного и неповторимого, как протяжная песнь его любимой скрипки. Кажется, отныне этот смех навеки отпечатался в его памяти, он беспрестанно раздавался в ушах, увивался за ним подобно призрачной тени и заглушал его ритмичную походку, но пока что Ибрагиму не хотелось от него избавляться. Скорее всего, ему не дано больше стать свидетелем этой неподдельной радости, так почему бы не испить до дна заполненную до краёв чашу безобидного наслаждения, которое он испытывал последний раз? Испугавшись собственным дерзким мыслям, задушенный немилосердным стыдом воин всё же сделал над собой усилие и со злостью отмёл любые посторонние помешательства, запретив себе даже в думах касаться сокровенного гарема султана, и это резкое отречение далось ему на удивление легко, будто не он совсем недавно беззастенчиво разглядывал одну из его рабынь, не испытывая ни капли должного смущения. Решительно заполонив зияющую пропасть в своём сознании насущными проблемами и грядущей работой, он без намёка на сожаление отгородился от куда более приветливого и заманчивого мира и скоро уже с удовольствием погрузился в запутанные размышления о поставленных перед ним и Сулейманом задачах на этот день, предвкушая лучшее времяпрепровождение за кропотливым изучением карт и вынашиванием военных планов в компании лучшего друга.

♤♤♤

      «Александра. Так значит, тебя зовут Александра. И кто же ты такая, Александра? Троянская царевна, красивейшая из дочерей Приама и Гекубы, способная предвидеть будущее, или мудрая богиня плодородия, супруга громовержца Зевса? Какие тайны ты скрываешь от всех нас? Что за бремя тяготит твоё невинное девичье сердце?»       Ясная лунная ночь застенчиво и стыдливо обнимала неисправимо прекрасную и поистине великолепную гавань погружённого в сонливое оцепенение Стамбула, ревностно подминая под тяжёлый матовый купол совершенной тьмы его восхитительные красоты и неповторимые очертания, однако привыкший видеть раз за разом одну и ту же картину при свете дня наблюдательный взгляд без всяких затруднений восстанавливал мысленно недостающие кусочки единого пазла, с достоверной точностью представляя, как стройные минареты и необъятые своды мечетей пронзают своими вершинами безоблачное, иссиня-чёрное небо, как выстроенные друг за другом жилые дома приветливо подмигивают издалека тёплыми янтарными огоньками, как вставшие на рейд в открытом море суда мерно покачиваются где-то на линии незримого горизонта, убаюканные вкрадчиво поющими волнами, как накатывают на каменистый берег бездонные обсидиановые воды, донося до чуткого слуха родной шёпот окружённого полулунной полоской земли Босфора, и как сливается эта нитевидная гармония с бесхитростным бормотанием прохладного ветра, действуя на измотанное долгой умственной работой сознание подобно противоядию от затягивающей рутины. Бесконечно льющаяся откуда-то с недоступной пустоты всеобъемлющая темнота смыкалась непробиваемой стеной перед человеческим глазом, не позволяя разглядеть даже маячащую за пределами уютной террасы древесную листву, равнодушно пульсировала бархатом и потусторонним сиянием, точно внутри неё суматошно копошились какие-то призрачные существа, самоуверенно обволакивала со всех сторон расслабленное тело, с готовностью принимающее на себе обольстительные ласки вечернего сумрака, и благосклонно пропускала одинокого искателя неведомой ему истины в свою обитель, словно ощущая взращённую в нём непререкаемую раскованность. Будто чувствуя исходящие от него упругие импульсы неприкрытого превосходства, с каким выпущенный на волю слуга под стать полноправному хозяину выделенных специально для него владений держался вдали от своего подлинного покровителя, подпитываемая его глубинной силой чернота приниженно льнула к его статной фигуре, стремясь поскорее спрятать своего давнего друга от случайных свидетелей, и даже источающее живительный жар и ослепительный свет пламя, рвущееся из цепких когтей пришпиленного к стене факела, уязвлённо померкло в предчувствии своей скорой погибели, без прежнего рвения отбиваясь от жадных атак вездесущей бездны. Однако столь близкое соседство ночной заступницы ничуть не смущало и не тяготило освоившегося в этом загадочном месте посетителя, за несколько дней окончательно сроднившегося с ней, как с собственной плотью, и только размеренное неслышное дыхание и проскальзывающие время от времени взвешенные движения, с какими он менял положение рук на перилах, выдавали в нём вполне живое существо, чьи тёплые ладони, тесно соприкасаясь с отполированным мрамором балюстрады, постепенно холодели, так что по венам стремительно взбирался выстуживающий озноб. Колкие струи лёгкого бриза игриво покусывали открытые участки бледной кожи, облизывая шею и гладкие скулы, забирались под плотно примыкающие к запястьям рукава, дёргали свободные полы кафтана и шёлковую ткань стесняющей грудь рубашки, но их призывные поползновения так и остались без внимания, как если бы на облюбованном месте бодрствующего гостя стояла каменная статуя. Казалось, само очарование снизошедшей на грешный мир ночи, которой он с таким вниманием любовался с самого начала своего пребывания во дворце, внезапно затерялось в непроходимых лабиринтах его сумбурных мыслей, не в силах отыскать путь к отчуждённому сердцу, а вместо желанного спокойствия и привычного умиротворения его одолевала незнакомая до сих пор тревога, чей источник он был не в силах определить. Лишь невыносимое, тягучее томление терзало изнутри его бестрепетную душу, вынуждая грезить о несбыточном избавлении, одинокие молчаливые стены угрожающе сдавливали его со всех сторон, словно золотая клетка, а в непроницаемой мгле ему всё чудилась блеклая изящная тень, смеющаяся, бескорыстно дарящая свою улыбку, смотрящая прямо на него своими искрящимися глазами, из которых так и льётся изобилующее веселье. Она смеётся только ему, только для него, и её облик упрямо не желает покидать восприимчивое воображение воина, безнадёжно увлечённого открывшимся ему этим утром необычным явлением. Даже его малодушные надежды раствориться в круговороте важных дел и плодотворных обсуждений, требующих усиленной сосредоточенности, не оправдались: ожидаемая усталость так и не настигла его в конце этого сложного дня, как бы ему не хотелось ощущать приятную тяжесть в области висков, мышцы всё также горели нерастраченной энергией, будто и не существовало тех изнурительных часов, что он провёл, склонившись над картой, и в голову по-прежнему лезли пугающе навязчивые воспоминания, лишая его всякого желания немедленно забыться исцеляющим сном. И вот теперь он здесь, на своей собственной маленькой террасе с видом на дворцовый сад и ночной Стамбул, придирчивая тишина ублажала его своим проникновенным молчанием, полноценное одиночество как никогда радовало, и эта незабвенная идиллия казалась ему бесконечной, но ровно до тех пор, пока неприкосновенность его мнимых границ не была беспрецедентно нарушена.       Предательская дрожь окольцевала обмякшие мускулы скованного неразрешимыми раздумьями Ибрагима, вынудив его с досадой отвлечься от собственных бесплодных фантазий, и только спустя мгновение, когда приступ постыдной растерянности уже миновал, он наконец смог определить истинную причину своего внезапного прозрения, такую же реальную, как и окрепшее влияние весенней прохлады. Незамедлительно его тонкий слух с небывалой отчётливостью уловил какое-то постороннее вмешательство, как если бы ненапряжный говор ветра вдруг сделался более осмысленным и похожим на членораздельную речь, однако совсем скоро он с отдалённым изумлением обнаружил, что ему вовсе не показалось: там, за мраморной колонной, ограждающей одну часть террасы от другой, действительно объявился ещё один полуночный гость, невидимый и надёжно скрытый от его глаз выросшей между ними стеной, которая нисколько не препятствовала подстрекаемому хищническим любопытством Ибрагиму ясно расслышать чей-то клятвенный, возвышенный шёпот, подобный совершаемой втайне пламенной молитве, вот только смысл лихорадочно, с придыханием произносимых слов он так и не сумел разобрать, точно это был магический приворот. Кто-то там, на расстоянии вытянутой руки, совсем близко, но в то же время слишком далеко, неистово и самозабвенно нашёптывал некую исповедь, причём велась она, как заключил Хранитель покоев, на незнакомом ему языке и оттого представлялась чем-то праведным и недостижимым, понятным далеко не всем. По приглушённому звучанию чужого голоса невозможно было установить, кому он принадлежал, но глубоко потрясённый душераздирающей чувственностью и безысходной скорбью молящегося Ибрагим не заметил, как неосознанно заслушался этим отчаянным обращением, на какое было способно только потерянное в чужой стране верующее сердце, объятое безутешными страданиями, но всё ещё свято надеющееся на своё освобождение. Так мог молиться лишь тот, кому запрещено лить слёзы о невосполнимой потере, кто беспутно ищет заступничества высших сил, у кого осталась лишь знакомая с детства вера; эта молитва могла принадлежать тому, кто, как и сам Ибрагим много лет назад, потерял самого себя, своё настоящее и будущее. Непрошенные воспоминания сами собой нахлынули на оцепеневшего воина, развернув перед ним стёртые временем картины его собственного прошлого, омрачённого щемящей тоской по дому и долгой безрадостной жизнью в рабстве, и горькая истома сдавила его грудь, прерывая дыхание, стоило ему осознать, что за эти годы ничего не изменилось: он всё так же оставался рабом, безвольным слугой своего господина. Неожиданно этот безликий пленник своей жестокой судьбы стал для него будто родным, настолько просты и доступны теперь были его стенания, и в тот же миг протянулась между ними сквозь непробиваемую стену хрупкая мерцающая нить обоюдного сострадания, которое и сделало их ближе, объединило, несмотря на религиозные различия. С боязливым трепетом внимая интимному ритуалу душевной обнажённости по ту стороны колонны, он боялся лишний раз вздохнуть, чтобы ненароком не нарушить столь важное для незнакомца уединение, и словно в неком трансе шагнул вплотную к ледяной стене, ощутив исходящий от неё мертвенный холод. Сбивчивый шёпот сделался ещё отчётливее, пробившись к Ибрагиму через несмолкаемый шум надоедливого ветра, и только ему начало казаться, что он всем сердцем проникся чужой непоправимой утратой, как вызывающая в нём странную смесь сочувствия и замешательства молитва безвременно оборвалась, окончившись судорожным вздохом, и вновь на террасе воцарилась невозмутимая тишина, в которой он вмиг почувствовал себя неуютно. Тут же рассыпались в прах волшебные чары снизошедшего на него беспамятства, и вместо недавней безмятежности он испытал привычную досаду, негодуя на ни в чём неповинного обывателя за то, что он появился именно сейчас и именно тогда, когда его душа сама взвывала к Всевышнему за помощью, но никак не находила бесценного отклика. Кроме того, этот дерзкий незнакомец посмел беспрепятственно проникнуть на его террасу, подобравшись слишком уж близко к священным покоям падишаха, а значит, нарушил целый ряд дворцовых правил и пренебрёг собственными полномочиями, если они вообще могли иметься у того, кто позволил себе такую вольность. Более у Хранителя покоев не оставалось сомнений, как ему следует поступить в столь противоречивой ситуации, долг велел ему немедленно прогнать заблудившегося пришельца, и даже стремительно тающая вовлечённость в минувшее действо не могла помешать ему исполнить предписанное его ролью обязательство.       — Что ты здесь делаешь? — резко и довольно громко бросил Ибрагим в пустоту своим обычным властным голосом, и тут же напряг слух в ожидании ответа. Несколько мгновений на другой стороне террасы колебалось боязливое молчание, а затем послышалось шуршание недорогих тканей и звук чужих шагов, по которому воин безошибочно догадался, что некто не испугался и осмелился подойти ближе.       — Кто ты? — раздалось надменное и враждебное из-за стены, и кровь в жилах Ибрагима словно застыла, когда он различил явные женские интонации в чужом высокомерном тоне, способном составить конкуренцию его собственным требовательным нотам. Никогда ещё он не слышал, чтобы кто-то проявлял к нему подобную, ничем не обоснованную грубость, но тут же вспомнил, что эта счастливица просто не знает, с кем имеет дело, не то бы уже давно сбежала отсюда, страшась неминуемого наказания. — Что тебе от меня нужно?       — Моё имя, как и мой статус, тебе ни о чём не скажут, — холодно парировал воин, почему-то решив продолжить эту негласную игру, в которую, к своей же беде, весьма неосторожно вступила одна из рабынь падишаха, видимо, так и не усвоившая дворцовой дисциплины. Интересно, укоротится ли её длинный язык, когда она поймёт, что заговорила с самым доверенным слугой султана, денно и нощно стерегущим вход в его заветные апартаменты? — Однако ты не ответила на мой вопрос. Что ты здесь забыла?       — Тебе какое дело? — вместо того, чтобы немедленно подчиниться приказу Хранителя покоев, взвилась девушка, нисколько не смягчив своей язвительной интонации. На турецком она говорила ломанно, совсем ещё криво и почти неразборчиво, но достаточно грамотно, чтобы можно было проследить смысл сказанного. — Я просто решила немного прогуляться перед сном. Или это тоже запрещено?       — Тебе, должно быть, известно, что наложницы не имеют права покидать гарем без сопровождения, — терпеливо, с расстановкой пояснил Ибрагим, из последних сил сдерживая подступающее раздражение. — Тем более, ночью. К тому же, ты зашла на мою территорию и без разрешения вторглась в обитель падишаха. Ты должна немедленно уйти.       Любая другая наложница, если у неё развит хотя бы слабый инстинкт самосохранения, без малейшего упорства исполнила бы все указания Хранителя покоев, не задавая лишних вопросов, но эта рабыня, похоже, отличалась недюжинным безрассудством, поскольку даже проскачивший в сдержанном тоне воина умело замаскированный намёк на угрозу не смог отпугнуть её, а лишь больше распалил её интерес и усилил желание рискнуть под страхом жестокого наказания. О том, что ему придётся ещё не раз повторить своё предупреждение, Ибрагим понял, когда в ответ на его приказ девушка демонстративно не сдвинулась с места, словно нарочно действуя ему на нервы, и как будто даже приблизилась к стене с другой стороны ещё на несколько шагов, так что теперь между ними вырос единственный барьер, мешающий им открыто посмотреть друг другу в глаза. Постепенно осознавая всю нелепость своего нынешнего положения, воин как никогда пожалел, что не может даже взглянуть на свою призрачную собеседницу, чтобы запомнить в ней какие-то необычные черты, и вынужден только ориентироваться на её искажённый пространством голос, который то долетел до него на крыльях ветра с отталкивающей громкостью, но падал куда-то вниз, извращая её и без того неказистую речь. Куда заведёт его это безобидное на первый взгляд противостояние, ему было неведомо, но приспнувший в пору мирной жизни дух боевого азарта уже начал пробуждаться где-то на дне его неукротимого сердца, требуя немедленно удовлетворить его сиюминутные прихоти, и он не стал более ему противиться.       — Ты здесь живёшь? — без капли должного смятения спросила девушка, и в её звонком, смутно знакомом голосе послышалось живое любопытство. — Кто ты такой?       — Я самый преданный слуга повелителя, его доверенное лицо, — с долей неоспоримого превосходства заявил Ибрагим, сверля стену перед собой испепеляющим взглядом в том месте, где, по его представлению, должна была стоять излишне смелая рабыня. — Ближе меня у султана никого нет, поэтому я бы не советовал тебе испытывать судьбу. Уходи по-хорошему, иначе мне придётся выдворить тебя силой.       — Я хотела помолиться, — после недолгого молчания тихо проронила наложница, словно у неё внезапно закончились силы спорить и пререкаться. Отдалённое сочувствие неуверенно шевельнулось в груди воина, но он настойчиво отверг малейшие проявления слабости, стараясь лишний раз не возбуждать в памяти подслушанную им молитву. — Это единственное место, где я могу хоть ненадолго остаться в одиночестве. В стенах гарема я задыхаюсь, меня душат слёзы. Я вспоминаю свою семью, свой дом… В гареме мне все чужие. Я ни на кого не могу положиться, кроме Всевышнего.       — Лучше забудь о прошлом, его уже не вернуть, — с неожиданной для самого себя твёрдостью наставил её Ибрагим, даже не успев как следует обдумать свои слова, и привычно скосил глаза на звук её голоса, как бы желая убедиться, что она внимательно слушает, но наткнулся на всё тот же безжизненный камень, лишающий его возможности даже увидеть её лицо. — Теперь тебе нужно позаботиться о себе. Ты не должна опускать руки. Как бы ни была жестока судьба, держи голову прямо и не склоняйся. Помни, теперь всё зависит только от тебя. Захочешь — станешь госпожой и будешь править миром. Или же так и останешься в самом низу, дожидаясь своей печальной участи. Выбор за тобой.       — Стать госпожой? — переспросил явно заинтересованная подобной перспективой девушка, и на несколько секунд всерьёз задумалась, прежде чем задать следующий вопрос: — И что для этого нужно сделать?       — Обратить на себя взор повелителя, разумеется, — вкрадчивым голосом объяснил Хранитель покоев, борясь с желанием снисходительно улыбнуться: наивная неосведомлённость наложницы почему-то умиляла его. — Если ты понравишься ему, если завоюешь его сердце, пройдёшь по Золотому пути и откроются для тебя врата Рая. А если подаришь ему сына, будущего наследника, тогда никто больше не сможет противостоять тебе. Весь гарем будет у твоих ног.       «Только это невозможно, — усмехнулся про Ибрагим, и перед внутренним взором мгновенно соткался из мрака и холода взлелеянный им облик русской Александры из Крыма, в чьих природных способностях очаровывать и покорять мужские сердца он нисколько не сомневался. Да по сравнению с этой фурией любая наложница падишаха превращалась в ничто, не говоря уже о том, что рыжеволосая рабыня была настроена крайне решительно и одним своим амбициозным поведением уже отбивала всякое желание становиться у неё на пути. Но что будет, если дать ей свободу и остаться в стороне? Неужели его бездействие может обернуться трагедией не только для всего Топкапы, но и для него самого, привыкшего считать себя незаменимым в глазах государя? — У тебя уже есть достойная соперница, и она вряд ли уступит тебе первенство в этой борьбе».       — Хорошо, — чуть ли не вызывающе отозвалась девушка в своей прежней спесивой манере. — Я учту твой совет.       — Мудрое решение, — в тон ей хмыкнул Ибрагим и коротко оглянулся, проверяя, не взбрело ли кому в голову подслушивать этот весьма странный разговор, со стороны похожий на беседу с самим собой выжившего из ума воина. — А теперь иди, пока тебя никто не увидел.       — Ты никому не скажешь? — изумлённо воскликнула рабыня, впервые позабыв о своей показной враждебности.       — Это не в моих интересах, — небрежно отмахнулся воин, хотя на самом деле и сам не мог объяснить, почему вдруг ему вздумалось выгораживать эту настырную незнакомку, о которой он не знал ровным счётом ничего, кроме её нестерпимой заносчивости. — Я забуду, что видел тебя здесь, но при одном условии. Ты больше не будешь появляться здесь без предупреждения. Ты всё поняла?       — Не беспокойся, — безучастно отмахнулась наложница, и снова на той стороне раздался шорох хлопковой одежды, сообщив Хранителю покоев о её намерении удалиться. — Я уже ухожу.       И действительно, спустя мгновение необитаемые стены террасы огласила её неторопливая поступь, так что ещё долго таяло в студённом воздухе эхо от ритмичного стука её каблуков, постепенно затихая по мере того, как незнакомка пересекала незримую границу спящего гарема. Прислушиваясь к последним отзвукам чужого непочтительного присутствия, оставшийся на своём прежнем месте Ибрагим ещё долго не мог заставить себя пошевелиться, точно повергнутый в некое оцепенение, и звонкий самоуверенный голос исчезнувшей девушки продолжал литься у него в ушах, как предательское напоминание о разрушенном уединении. Теперь, когда бесценное одиночество было окончательно уничтожено посторонним проникновением в его пределы нежданного гостя, вновь настроить обрывочные мысли на нужную волну не представлялось возможным, из чего порядком утомленный этим тяжёлым днём воин сделал вывод, что ему самому пора возвращаться в собственные отдельные покои, благосклонно пожалованные ему султаном, пока эти неуправляемые рабыни не свели его с ума. Но, прежде чем покинуть излюбленную террасу, призревшую его самые сокровенные чувства и тайные переживания, Ибрагим ещё раз задержался зорким взглядом на раскинувшихся перед ним как на ладони окрестностях Стамбула, точно стремясь отыскать в знакомых ночных пейзажах какое-то озарение, и с наслаждением насытил лёгкие терпким соленоватым ароматом морской воды, неожиданно задумавшись о том, какие последствия ожидают его за это маленькое послабление. Расскажет ли наложница кому-нибудь о его благородном поступке или же будет молчать, опасаясь разоблачения? Несмотря на хлипкую веру в её сознательность, он почему-то предчувствовал, что это не первая и далеко не последняя их встреча на этой террасе. И по какой-то причине от был твёрдо убеждён, что, вопреки данному ею слову, она когда-нибудь нарушит его приказ и непременно придёт сюда снова.