Любовь между мечами

Трудами изнурен, хочу уснуть,

Блаженный отдых обрести в постели.

Но только лягу, вновь пускаюсь в путь —

В своих мечтах — к одной и той же цели.

У. Шекспир. Сонет №27

      Как только неуправляемая суета гудящих в преддверии торжества дворцовых стен осталась позади, порядком изнурённый тщательными приготовлениями Ибрагим был как никогда счастлив перевести дух за плотно закрытыми дверями султанских апартаментов, что подобно спасительной тени для измотанного жарой странника стали для него единственным пристанищем, где он мог позволить себе отдышаться. Окутанную прочным ублажающим коконом уравновешенной безмятежности обитель падишаха трудно было сравнить с плещущим жизнью гаремом или угнетающими величием залами Совета, так что всего за несколько дней регулярных визитов в личные покои лучшего друга он искренне полюбил задерживаться в них по поводу и без повода, радуясь малейшей возможности уединиться со своим повелителем вдали от посторонних глаз, и никогда не стремился покинуть их по собственному желанию, ибо даже самая короткая разлука вынуждала его втайне изнывать от одиночества и с нетерпением ждать нового поручения, словно в этом и крылась его главная первостепенная обязанность, как Хранителя дворца. Никто, кроме него, не мог похвастаться столь богатым багажом бесценного времени, проведённого подле молодого султана, сама Валиде Султан и та могла лицезреть светлый лик своего сына лишь по утрам, когда он приходил к ней за традиционным благословением, а наложницы хозяйничали в его постели только ночью, не заставая интимных подробностей его пробуждения и сокровенных ритуалов перед отходом ко сну. Все эти неприкосновенные подробности жизни внутри роскошных покоев были доподлинно известны одному лишь Ибрагиму, наделённому исключительным правом входить в просторные комнаты в любое время, пренебрегая приёмными часами, и только ему одному было дозволенно заводить беседу с падишахом на отвлечённые темы, вызывать обаятельную улыбку на его лице лёгкой безобидной шуткой и давать непрошеные советы, к которым набирающий влиятельную силу слова и мысли правитель с уважением прислушивался, чем неизменно согревал бесконечно покорённое таким доверием сердце верного соратника, не подозревая, что за один его взгляд, преисполненный тёплой покровительственной гордости, тот был готов обменять все пожалованные ему звания и богатства. В то время, как сотни и тысячи невольных рабынь мечтательно вздыхали и грезили во снах хотя бы об одной ночи с привлекательным мужественным султаном, он, Ибрагим, вдоволь упивался оказанной ему высокой милостью, с пугающим для самого себя рвением стремясь всюду сопровождать Сулеймана, и с невиданной жадностью испивал до дна необъятную чашу райского наслаждения, ловя на себе его выразительный, изящно подёрнутый знакомой лукавой нежностью взор, отзываясь на его глубокий, твёрдо поставленный голос, будто бы обёрнутый изнутри чёрным бархатом, и впитывая кожей его мимолётные, но такие красноречивые и запоминающиеся прикосновения, от которых мышцы ещё долго пылали восторженным огнём. Неприлично далёкий от злободневных дворцовых интриг, но негласно посвящённый в самые сакральные думы и чувства своего господина, он как и прежде ощущал себя частью их нерушимого целого, неопровержимого единства, что зарождалось и крепло на глазах со времён беззаботной юности, всё также жил и дышал этой беззаветной близостью, по-прежнему оставался единственным, незаменимым в кругу слуг падишаха, разделяющим его тайны, радости и горести. Здесь, за гранью божественного великолепия и сдержанной пышности, он мог снова становиться самим собой, с невероятным облегчением стаскивая с себя опротивившую ему личину подобостратного раба, и всё равно, наперекор собственным внутренним соблазнам, старался держать должную дистанцию, хотя рядом с раскрепощённым и проницательным другом ему с трудом удавалось обуздать эти неуместные порывы. В этом маленьком разностороннем мире, навеки приютившим в себе чужие идеи, намерения и свершения, он искал и находил долгожданное умировторение, обретая ни с чем не сравнимую уверенность в своей полезности и важности, и мог быть полностью убеждён в безопасности вверенной ему жизни, что сулило ему лучшую награду за бесчисленные мгновения преданных ожиданий — мягкую добродушную улыбку, из года в год всё сильнее завораживающую своей подкупающей откровенностью.       — Валиде Султан приказала завтра к вечеру подготовить для Вас праздник, — в своей обычной доходчивой манере докладывал Ибрагим, замерев в безукоризненной позе чуть поодаль от деревянных дверей и наблюдая исподволь за стоящим прямо перед ним Сулейманом, чья прямая широкая спина неизменно сохраняла авторитетную господскую осанку. Склонившись с задумчивым видом над старым массивным глобусом, испещрённым тёмными извитыми линиями соседствующих друг с другом континентов, султан в этот раз внимал привычному отчёту своего слуги вслепую, к некоторой досаде последнего решив спрятать от него тонущие в какой-то недосягаемой дали глаза, и подобравшийся к неизбежной разгадке такого странного поведения со стороны друга воин сильно подозревал, что тот едва ли слушал всё, что было сказано им до этого о прошедших заседаниях дивана и соображениях насчёт грядущего похода. Нечто куда более привлекательное и загадочное оплетало его потусторонние мысли, лишая Хранителя покоев малейшей попытки завладеть его бесценным вниманием, однако бывшему сокольничему уже было достоверно известно о тайных воздыханиях не на шутку увлечённого правителя, как и об их истинной причине, в чём он снова убедился, с особым интересом отследив реакцию падишаха на свои следующие слова. — Мы с Сюмбюлем-агой, повелитель, отобрали для этого наложниц из Крыма. — Он сделал паузу, задержав на безупречно собранных лопатках Сулеймана многозначительный взгляд, и не сумел подавить снисходительную улыбку, что сама просилась на лицо, как только ему вспоминалась дерзкая рабыня, однозначно покорившая сердце султана своим искусительным очарованием. — Та, на кого Вы произвели сильное впечатление, Александра, среди них.       Глубокомысленное, но словно бы обронённое невзначай уточнение возымело должный эффект, подстегнув околдованное томительной негой существо Сулеймана не то жадным любопытством, не то искренним изумлением. С некоторой порывистостью обернувшись к своему другу, сражённый простодушным удивлением султан во власти вежливого интереса воззрился на него, словно нечто, упомянутое им вскользь за время этого разговора, заинтриговало его куда больше, чем всплывшее на поверхность великосветское имя славянской красавицы. Оказывается, даже в такой очевидной ситуации Ибрагим не смог безошибочно предвидеть непредсказуемые эмоции своего повелителя, ловко избежавшего всякого смущения от подобного рода косвенных намёков, и скорее сам был пойман в собственные сети куда более опытным и дальновидным охотником, не упустившим возможности по обыкновению вскрыть надёжно притаившуюся в чужих словах ничтожную недомолвку.       — Неужели ты говорил с наложницей? — самым будничным тоном осведомился Сулейман, вопросительно вскинув пушистые чёрные брови, из-под которых на Хранителя покоев невозмутимо глядели светлые, цепляющие невыразимой глубиной зарождающихся в них чувств очи молодого правителя.       — О нет, я не посмел бы, — поспешил опровергнуть столь вопиющее предположение Ибрагим, не обратив внимания на укоризненный укол потревоженной совести, которой явно пришлось не по вкусу, что отличающийся природной честностью воин решил сознательно умолчать о своём недавнем ночном разговоре с какой-то строптивой рабыней. — Сюмбюль-ага сказал мне, что она из Крыма.       — Привезли из Крыма? — заинтересованно переспросил Сулейман, и тут же на глаза ему навернулась уже знакомая Ибрагиму томная задумчивость, а на губах засияла беспечная улыбка, мгновенно превратившая сурового и неподкупного правителя в обыкновенного жизнерадостного юношу, без памяти увлечённого неким возвышенным идеалом открывшейся ему женской красоты.       Неподдельное предвкушение султана незаметно передалось и самому Хранителю покоев, так что он поневоле скопировал это мечтательное выражение на его мужественном лице, понимающе улыбнувшись. Видимо, рыжеволосой рабыне в самом деле удалось чем-то всерьёз приворожить лишь единожды встреченного ею падишаха, а тот, как заключил для себя Ибрагим, до сих пор не избавился от искушающих воображение воспоминаний о том самом столкновении, когда всеми почитаемый сын могущественной Валиде Султан, известный своим стальным хладнокровием, внезапно растерял хвалёное самообладание, не устояв перед опасным обаянием бесстрашной гурии. Лишь раз в жизни за все эти годы чуткий воин видел лучшего друга в таком головокружительном воодушевлении: в те славные дни его сердцем завладела несравненная Махидевран Султан, мать его единственного наследника, но даже она никогда не позволяла себе таких радикальных мер, чтобы вот так бесцеремонно заявить о своём существовании. Несусветная наглость и впечатляющая смелость русской невольницы поразили даже Ибрагима, который за всю свою преданную службу ни разу не сталкивался с чем-то настолько неслыханным и одновременно ошеломляющим, искажающим привычное видение этого закоронелого мира и ломающим многовековые барьеры, и всё это весьма отдалённо напоминало ему его собственные попытки ожесточённой борьбы с ополчившейся на него судьбой, хотя с Сулейманом его свела счастливая случайность. И всё же, какую цель преследовала эта самонадеянная девушка, без всякого стыда падая в объятия самого султана? Было ли это самое обычное проявление женской игривости, или на самом деле ей движело нечто иное, совсем не безобидное? Уже неоднократно похожие недопустимые мысли коварно шебуршались на задворках его разума, неумолимо подтачивая бдительное существо воина, но не успел он добраться до глубинного истока своих внутренних и, вероятно, беспочвенных опасений, продиктованных его статусом, как его с Сулейманом нерушимое уединение беспардонно прервал неожиданно возникший на пороге слуга, наверняка имеющий веские основания, чтобы без разрешения тревожить покой государя. Ранимое очарование этих желанных мгновений хрупкого умиротворения, обретённого в утробе чужой непререкаемой власти, тотчас улетучилось, точно испуганная неосторожным шорохом лесная птица, и вот султан снова стоял к нему спиной, как ни в чём не бывало, словно и не было этого недвусмысленного обмена многозначительными взглядами и посторонних разговоров о приглянувшейся падишаху девушке.       — Повелитель, прибыли Махидевран Султан и Ваш сын, — доложил слуга, так и застыв в дверном проёме с низко склонённой головой. — Они в покоях Валиде Султан.       — Поздравляю, — мгновенно просиял Ибрагим, вручив окрылённому долгожданной новостью Сулейману самую искреннюю счастливую улыбку, и едва успел проводить его обязательным поклоном, как тот уже сорвался с места, подстрекаемый отрадным нетерпением, и стрелой пронёссяя мимо него, напоследок дружески хлопнув ладонью по широкому плечу, так что полностью разделяющий его возбуждение воин слегка покачнулся под его сильной рукой.       — Друг мой, меня ждёт сын! — бросил на ходу Сулейман, и его ободрённый, налитый живительной энергией голос долетел до оставшегося в прежнем положении Ибрагима рваным потоком прорезанного насквозь воздуха, кружащегося безудержным вихрем от раскованных господских движений. — Поговорим позже!       «Махидевран Султан уже здесь», — предательски стучала в висках щекотливая мысль, омрачняя несколько присмиревшую радость Ибрагима, почему-то ощутившего леденящее дуновение необъяснимой тревоги, будто ему немедленно стоило позаботиться о чьей-то безопасности, пока главная фаворитка падишаха не прознала о недавнем инциденте с новыми наложницами. Вмиг выстуженное сердце отчего-то притихло в его груди, упрямо отказываясь отбивать барабанную дробь в честь возвращения влиятельной султанши, и смутно знакомое отягчающее предчувствие легло на него удушающей тревогой, будто кого-то в стенах этого дворца следовало бы беречь ничуть не меньше, чем султана, пока под его сводами не пролилась невинная кровь. Вот только кого?

♤♤♤

      Гонимые свободолюбивыми ветрами взъерошенные стаи вечно странствующих туч с удобством разместились прямо над необозримыми окрестностями ночного Стамбула, отыскав наконец временный приют в своих постоянных бесцельных скитаниях, и теперь умиротворённо ворчали над головами мирно спящих горожан, лениво перекатываясь с боку на бок в просторной колыбели черничного неба, шутливо толкаясь и переплетаясь друг с другом и застывая на долю мгновения в самых невообразимых позах. Где-то в самых затаённых чертогах их могучих увесистых тел беспомощно барахталась одинокая луна, отчаянно пытаясь вырваться из самоуправного заточения незваных гостей, и наблюдать за её безуспешными попытками были обречены все обращённые ввысь безутешные взгляды, что не смогли найти своё спасение в ауре преходящего беспамятства. Для них ночь была всё равно что день, только намного таинственнее и бесшумнее, отсутствие бросающихся в глаза ярких красок казалось даже более естественным, будто эта скупая сдержанность в приглушённых оттенках каким-то образом роднила их с преобразившимся миром, и знакомые до отторжения узоры петляющих далеко внизу тёмных улиц словно вырисовывались в непроходимые лабиринты, ведущие к опустошённым берегам Босфора, где толпились причалившие этим утром торговые суда. Хаотично разбросанные по всей столице янтарные всполохи искусственно зажжённых огней в какой-то степени мешали уставшему от дневного света взору насладиться совершенной тьмой, но в то же время служили ему своеобразным ориентиром, позволяя в точности определить, где проходит граница дворцовых владений и на каком расстоянии от него обрывается суша, незаметно перетекая в утробно бормочущее море. Несмотря на то, что обыденная картина за пределами террасы по-прежнему оставалась неизменной, уже даже перестав чем-либо восхищать постоянного созерцателя, всё равно среди всей упорядоченности линий и красок непременно находилось что-то цепляющее и ранее неизвестное, чем хотелось неотрывно любоваться. Была ли это часть какого-то загадочного ритуала, ставшего с недавних пор неотъемлемой составляющей спокойной рутинной жизни, или же всего лишь кратковременное наваждение под влиянием неизведанной тоски, но отныне регулярные визиты на щедро залитый неиссякаемым мерцанием факела мраморный балкон превратились в некое подобие ответственной миссии, точно раз за разом неунывающий обыватель выделенного ему островка неосознанно надеялся, что однажды какая-нибудь заблудшая душа, в такой же степени изведённая неприкаянным одиночеством, случайно забредёт сюда в поисках желанного пристанища.       Собственные, донельзя противоречивые мысли уже стали казаться обременённому тщетными исканиями Ибрагиму до невозможности разобщёнными и неуправляемыми, оседая где-то на дне его сознания обрывками совершенно бесполезных воспоминаний, и вскоре он окончательно перестал понимать самого себя, клубящуюся в его голове смесь беспочвенной тревоги, отрешённой печали и тайного ожидания, а затем и вовсе оставил какие-либо попытки разобраться в навалившихся на него странных чувствах, всё больше досадуя на своё же малодушие. По какой-то нелепой причине он до сих пор не мог заставить себя бросить эту бессмысленную затею и просто уйти, отринув умоляющие стенания внутреннего голоса, однако всё его тело точно парализовало неоправданное предвкушение, хотя он едва ли задумывался, кого или чего ему так отчаянно хочется дождаться, за кем ведётся эта негласная охота, на кого он нацелил свой орлиный взор и для кого идёт на такие жертвы. Это кто-то дорогой, кто-то близкий ему? Может быть, друг или родственная душа? Кто бы он ни был, этот безликий виновник его ночных блужданий, ему определённо нравилось изводить его напрасными надеждами, может, этот наглец прямо сейчас украдкой наблюдает за ним, втайне насмехаясь над глупой доверчивостью грозного воина, и от этих разочаровывающих предположений в груди змеился мерзкий холод, постепенно остужая горящее импульсивным увлечением благородное сердце. Хладнокровно пульсирующая в объятиях нагромоздившихся туч луна издевательски подмигивала ему с недосягаемых высот, словно и она тоже забавлялась его наивностью, так что от одного её разоблачающего сияния у Ибрагима создавалось обманчивое впечатление, будто небесной повелительнице просто надоело раз за разом взирать на него несколько ночей подряд, в течение которых он не находил себе места, мучаясь самой настоящей бессонницей. Секунды тянулись чудовищно медленно, с неимоверным трудом огибая неумолимым течением времени оцепеневший стан Хранителя покоев, а его всё не покидало лицемерное предчувствие скорого рассвета, что должен был вступить в свои права ещё через бесчётное количество долгих часов. Затем неотложные дела снова призовут неспящего воина на службу, он будет весь день как и прежде исполнять свои обязанности, бегая по поручениям, чтобы глубокой ночью снова вернуться сюда и нести безмолвное бдение на границе между сном и явью… Но до этого ещё далеко.       По мере того, как дружественная темнота всё более ревностно прятала внутри себя искажённые силуэты высившихся снаружи строений, ненасытное дыхание сумрачной свежести ощущалось особенно остро, воздух вокруг то и дело вздрагивал от неосторожного ветреного порыва, из-за чего приструнённый огонь капризно извивался в своей темнице, отсвечивая на каменных стенах и мраморном полу, а Ибрагим всё не двигался, весь обратившись в слух и преданно внимая малейшим поползновениям окружающих его посторонних проникновений. За столько времени бесплотных томлений он научился не замечать подкашивающей усталости, что так и норовила опрокинуть его в пропасть отвергнутого сна, и всё же в результате длительного физического истощения ощущения его немного притупились, с некоторым опозданием реагируя на самые очевидные перемены, отчего он далеко не сразу, к собственному раскаянию, выявил неожиданно возникшие в пределах слышимости чужие шаги, осторожные и крадущиеся, но при этом уверенные, словно невидимый пришелец совершенно точно знал цель своего визита, как и возможные риски, которым он себя подверг. Мгновенно встрепенувшись, застигнутый врасплох Ибрагим инстинктивно напрягся всем телом, со смесью настороженности и пугливого ожидания прислушиваясь к излишне целеустремлённой поступи, и по тому, что находящийся по ту сторону террасы чужак ни разу не остановился, он сделал вывод, что незваный гость не первый раз ходит этой дорогой и, возможно, держал свой путь именно сюда, ведомый какими-то серьёзными помыслами. Сразу несколько предположений от самых абсурдных до вполне приемлемых за долю секунды прошмыгнули в голове пригвождённого к полу Ибрагима, однако прежде, чем он успел ухватиться хоть за одно из них, таинственный посетитель замер на краю балкона за каменной стеной, где несколько дней назад молилась какая-то наложница, и стоящий всего в нескольких шагах от неё воин непроизвольно обратил приправленный жадным интересом взор в его сторону, мысленно умоляя подойти немного ближе. Словно услышав его молчаливую просьбу, ничего не подозревающий соглядатай встал вплотную к балюстраде, и неудержимый вздох подлинного изумления едва не слетел с приоткрытых губ Хранителя покоев, когда на белоснежные перила с грациозным изяществом опустились обнажённые до локтей женские руки, точно высеченные из того же мрамора. Тонкие бледные пальцы, лишённые каких-либо украшений, расслабленно легли на холодный камень, гибкие запястья повисли в воздухе, выдавая ненарочитую позу незнакомки, но долгожданное чувство узнавания постигло изнывающего от любопытства Ибрагима в тот самый миг, когда за колонной, совсем как в ту ночь, раздался тот самый клятвенный шёпот, исповедующий всю ту же молитву. Удивительно, как подобная деталь могла настолько прочно укрепиться в памяти загруженного ежедневной работой воина, однако он прекрасно помнил услышанные им тогда причудливые сочетания чужого языка и теперь вместо справедливого гнева или оправданного раздражения испытал обескураживающее облегчение, будто все эти растянутые часы, проведённые им в одиночестве на любимой террасе, разом окупились одним только звучанием знакомого голоса. На этот раз он не стал дожидаться, когда девушка закончит изливать свою душу равнодушным небесам, и самым бесстыдным образом вклинился в размеренное течение её молитвы, не потрудившись хоть немного смягчить резкий властный тон:       — Я же велел тебе больше не приходить. — В тот же миг набирающая душераздирающую силу исповедь безвременно оборвалась, словно лопнувшая от натуги струна, и в дрожащем воздухе отчётливо зазвенело потрясённое молчание, в котором ярко прослеживалась неподдельная растерянность пойманной с поличным наложницы, от испуга забывшей, как дышать. До того безмятежно покоящиеся на перилах ладони судорожно напряглись, выдавая её смятение, однако довольно быстро страх сменился враждебностью, и безрассудная девушка вместо того, чтобы извиниться и сбежать, вдруг решила дать отпор, бездумно обращая своё раздражение против соратника самого султана.       — Опять ты? — с нескрываемым недовольством бросила забывшаяся негодница, даже не поприветствовав Хранителя покоев хотя бы одной дежурной фразой. — Ты следишь за мной?       — В этом нет нужды, поверь мне, — снисходительно усмехнулся позабавленный дерзким ответом рабыни воин, почему-то распробовав на языке будоражущий привкус странного удовлетворения. Неужели ему нравится, когда эта надменная особа грубит ему? — Ты не очень-то стараешься остаться незамеченной. Однако я на твоём месте вёл бы себя осмотрительнее. Если ты, не дай Аллах, попадёшься на глаза Махидевран Султан, не миновать тебе наказания.       — Махидевран Султан? — разом позабыв о своей недавней самоуверенности, переспросила девушка заинтересованным тоном, и в её приятном голосе просквозило нечто новое, похожее на благоговение. — Кто это?       — Главная фаворитка нашего падишаха, — отозвался Ибрагим и невольно приосанился, вспомнив настойчивый неприступный нрав горделивой султанши, которой вот уже много лет удавалось оставаться единственной и незаменимой любимицей повелителя. — Она мать нашего шехзаде Мустафы и уже много лет пользуется расположением султана. В гареме её все любят и почитают. Теперь, когда наш повелитель взошёл на престол, её влияние только усилится. Так что я бы не советовал тебе становиться её врагом.       — Не ты ли говорил, что теперь всё зависит от меня? — с прежней резкостью напомнила она Ибрагиму его же слова, и тот предательски похолодел от прозвучавшего в её голосе откровенного вызова. — Я не стану сидеть сложа руки и ждать, пока кому-нибудь придёт в голову отослать меня или снова бросить в море на произвол судьбы. Султан Сулейман будет моим. И тогда никакая Махидевран Султан не сможет указывать мне, что делать.       Неприкрытое ожесточение, так демонстративно и в высшей степени бесстыдно полыхнувшее в словах решительно настроенной рабыни, на миг лишило искренне поражённого таким бесстрашием Ибрагима дара речи, так что он не сразу нашёл, что противопоставить амбициозной наложнице в ответ на столь явную угрозу. В пылу расшатанных чувств она даже не позаботилась о том, чтобы сохранить свои намерения в тайне от посторонних ушей, и громче всего в её непоколебимом тоне кричали умело замаскированная боль и заклятая ненависть, взращённая внутри неопытной души жестокими страданиями, определённо выпавшими на её долю слишком рано. На одно ослепляющее мгновение воин даже поймал себя на неуместной мысли, что прекрасно понимает переполняющую девушку лютую ярость и даже готов проявить к ней сочувствие, однако это рвение растаяло так же быстро, как и появилось, стоило ему наконец вспомнить, кто он такой и в чём заключается его святая обязанность. В самом деле, с чего вдруг его стали волновать душевные терзания какой-то наложницы? Его первостепенный долг — охранять покой и жизнь падишаха, и никакое ложное сострадание к несчастной судьбе одной из его рабынь не должна его заботить.       — Я вовсе не имел в виду бросать вызов членам правящей династии, — как можно более осторожно заметил Ибрагим, в последний миг подавив желание тут же сорваться на крик. — Почему ты так одержима тем, чтобы завоевать сердце султана?       — Тогда я смогу отомстить за своих маму и папу, — глухо обронила девушка и отстранилась от перил, лишив Хранителя покоев бесценной возможности хоть как-то угадывать её состояние. Её слова будто рождались из пустоты, облачаясь в порочный смысл среди неизбывного мрака, бестелесный голос карабкался по плечам, оплетая податливое тело иллюзией чужого присутствия, и ещё глубже вдавался в безупречную память, постепенно воплощаясь в какой-то смутный потусторонний облик. — Я ни за что не склоню голову перед теми, кто обрёк меня на такую жизнь! Сейчас я слаба и беспомощна, но придёт время, и все увидят мою истинную силу.       — Я прекрасно понимаю твои чувства, — не зная, зачем, заверил её Ибрагим, проникнувшись невольным уважением к непокорному нраву смелой девушки. — Но эта месть ничего не изменит, поверь. Наоборот, у тебя есть шанс начать новую жизнь. Бесконечно нарушая правила и настраивая всех против себя, ты ничего не добьёшься. Нужно смириться и терпеливо ждать.       — Но мне так их не хватает, — внезапно всхлипнула рабыня и прерывисто вздохнула, словно из последних сил сдерживала слёзы. До этого момента Хранитель покоев и не подозревал, что она способна испытывать какие-то иные чувства, кроме гнева и раздражения, и теперь слегка растерялся от столь разительной перемены, будто на месте грубой наложницы стояла уже совсем другая девушка. — Никто здесь не может разделить моё горе. Я обречена нести это бремя в одиночестве.       — Твоё бремя и вправду мне не по силам, — не стал лукавить Ибрагим, устремив в неосязаемую пустоту соседней террасы проникновенный взгляд, будто только так мог донести до отчаявшейся невольницы всю глубинную сущность своих слов, которые он всего несколько мгновений назад никогда бы не произнёс в присутствии одной из рабынь падишаха. — Но ты уже не одна.       Казалось, минула целая вечность, прежде чем Ибрагим окончательно убедился, что так и не дождётся ответа, но в глубине души он прекрасно осознавал, что слова им больше не нужны: в тот самый миг, когда незнакомка открыла ему своё сердце, не побоявшись признаться в собственной слабости, он понял, что только что обрёл под сводами великолепного дворца нечто новое, призванное наконец избавить его от навязчивых мыслей об одиночестве. С незнакомым для себя умиротворением он осознал, что всё это время ему не хватало именно этого непринуждённого молчания, не избавляющего, однако, от успокаивающего ощущения чужого доверительного присутствия, именно этого незримого соприкосновения противоположных мыслей и эмоций, этого хрупкого сплетения двух родственных душ, которые впервые потянулись к кому-то настолько близкому и похожему на него самого, ничуть не испугавшись этой внезапной откровенности. Под осуждающим взглядом завистливой луны в непорочной ночной тишине теперь стояли двое, охваченные трепетным прозрением, страждущие вслепую нащупать такое доступное и понятное им существо даже сквозь разделяющую их каменную преграду, не нуждающиеся в подтверждении отпущенных ими смелых домыслов. Утончённая гармония мысли и чувства, боязливое слияние света и тьмы, мужчина и женщина, ничего не знающие друг о друге.

♤♤♤

      Исступлённо рвущееся из железных когтей настенных факелов живое пламя яростно сопротивлялось небрежным порывам неутихающего сквозняка, извиваясь всем своим гибким станом под нестерпимым натиском беспрепятственно гуляющей по пустым коридорам прохлады, и от его бесконечных метаний в маслянистой тьме разлетались снопы кусачих искр, разбрызгивая по стенам рыжеватые отсветы, и плясали на мраморном полу дрожащие блики, выхватывая из темноты причудливые изломанные тени. Заиндевелое дыхание морозной свежести никак не желало оставлять в покое пропитанный зимними ветрами бесприютный дворец, немилосердно продуваемый со всех сторон северными бурями, и оттого даже через малейшую щель бесцеремонно просачивался мертвенный озноб, заставляя мышцы неповоротливо коченеть даже под слоем тёплого меха. Казалось, из чёрного зияющего проёма одиноких коридоров в бледные лица поздних посетителей веяло могильной стужей самой смерти, и в такую пору редко кого можно было встретить в извилистых лабиринтах Топкапы, отчего роскошный дворец представлялся необитаемым. Однако на этот раз подобное запустение играло на руку томящимуся терпеливыми ожиданиями Ибрагиму, которому совсем не хотелось, чтобы предстоящая ему тайная встреча состоялась при лишних свидетелях, а не предназначенный для чужих ушей разговор с высокопоставленной особой добрался до гнусных сплетников. За всё то время, что он провёл в молчаливой компании одиноково равнодушных и мрачных стен, мысленно готовясь к приходу гостьи, ни одна живая душа не осмелилась нарушить его мнимый покой, и вскоре он уже окончательно перестал беспокоиться о своём разоблачении, полностью уверенный, что принял все меры безопасности. Пусть причина, по которой виновница его очередной бессонной ночи так настояла на этой беседе, до сих пор оставалась ему неизвестна, какой-то частью своего извечно бодрствующего существа он понимал, что случилось нечто по-настоящему серьёзное, требующее немедленного вмешательства со стороны Хранителя покоев. Да и мог он разве отказать самой Махидевран Султан? Стоило только госпоже прислать весточку с просьбой как можно скорее увидеться, как неизменно готовый к её поручениям воин был способен бросить всё и тут же откликнуться на её зов, особенно, если дело касалось шехзаде Мустафы. Тёплые близкие отношения, с молодости связывающие бывшего сокольничего и любимую фаворитку повелителя, давно уже прошли проверку на преданность, и из всего широкого круга лиц, находящихся на службе у султана, она без задних мыслей доверяла одному лишь Ибрагиму, умеющему не только найти правильные слова, чтобы развеять напрасные сомнения госпожи, но и поддержать её мудрым советом. С поверхностных раздумий о султанше его рассеянные мысли плавно перетекли в воспоминания о Мустафе, с которым его связывала искрення безусловная любовь, и сердце его вмиг оттаяло, стоило ему воссоздать перед внутренним взором умилительный облик маленького наследника с его по-детски наивной подлинной улыбкой и большими добрыми глазами, из которых на сурового воина глядели бездонные озёра восторженного обожания. Незаметно для самого себя согретый непринуждёнными раздумьями о шехзаде Ибрагим на несколько мгновений словно выпал из реальности, предвкушая беззаботное и счастливое времяпрепровождение с проказливым Мустафой, и очнулся от вполне осязаемого звука чужих решительных шагов, за которыми верно следовало величественное шуршание дорогих тканей, указывающее на высокий статус своей обладательницы. Без особого труда разгадав в приближающейся прямо к нему степенной походке свою госпожу, Хранитель покоев отточенным за много лет преданной службы движением собрал руки перед собой, накрыв правой ладонью левую, и почтительно развернулся в сторону шума, с особой аккуратностью исполнив приветственный поклон перед Махидевран Султан.       Обладающая обворожительным сочетанием женственной грации стройного тела и несгибаемой воли стального характера султанша остановилась прямо напротив Ибрагима, проводив его привычные действия цепким взглядом, и на согнувшегося в выражении неподдельного уважения воина мгновенно повеяло сдержанной властностью и горделивым превосходством почётной гостьи, так что он предпочёл ненадолго задержаться в приниженной позе, прежде чем выпрямиться и с тайным трепетом скользнуть преданным взором по высокой изящной фигуре представшей перед ним султанши, которая с каждым годом становилась только прекраснее и безупречнее. Гладкое точёное лицо с аккуратными чертами озарила благосклонная улыбка, раздвигая узкие алые губы и очерчивая высокие выступающие скулы, требовательные серо-голубые глаза, застенчиво прикрытые пышными ресницами, сверкнули искренней радостью, мгновенно смягчившись при виде воина, и в строгих линиях её аристократического облика забрезжило так хорошо знакомое Ибрагиму выражение непередаваемого облегчения, которое вынуждало его одновременно успокоиться и начать внутренне переживать. Хоть их разлука продлилась совсем недолго, Хранитель покоев всё равно не смог отказать себе в одной маленькой вольности и внимательнее, чем ему было позволено по положению, окинул внешне хрупкую Махидевран изучающим взглядом, постепенно минуя ненапряжно сцепленные на уровне груди тонкие руки, спрятанные под длинными рукавами атласного платья, в меру обнажённую зону декольте с болезненно выпирающими ключицами, длинную лебединую шею, обрамлённую отброшенными назад каштановыми локонами, и покатые плечи, броско удерживаемые в расправленном положении доведённой до идеала осанкой. К светлой бархатистой коже тесно прилегало массивное ожерелье, подчёркивая присущий ей благородный блеск, вплетённый в волосы драгоценный венок, искрящийся роскошью и богатством в свете колеблющегося пламени, прекрасно дополнял её привлекательный облик, гармонично сочетаясь с великолепным нарядом приятного персикового оттенка с выполненным по всей ткани узорчатым рисунком на тон темнее. Убедившись, что в утончённом образе госпожи совсем ничего не изменилось, Ибрагим наконец заглянул в её подёрнутые молчаливыми опасениями глаза, густо подведённые сурьмой по краю век, на что она ответила ему лёгким величественным кивком, в своей обычной манере приподняв заострённый подбородок.       — Госпожа, добро пожаловать, — с учтивой улыбкой поприветствовал он султаншу, вежливо наклоняя голову, и тут же нахмурился. — Вы здоровы, Иншалла? Как шехзаде?       — Ему не терпится снова увидеться с тобой, — кивнула Махидевран, сдержанно улыбнувшись в ответ. — Он очень соскучился. Ну а ты как? Я слышала, повелитель наградил тебя должностью Хранителя покоев.       — Повелитель оказал мне великую честь, — почтительно отозвался Ибрагим. — Я сделаю всё, чтобы оправдать его доверие.       — Ты как никто другой заслуживаешь этого звания, — задержав на скромном воине выразительный взгляд, молвила фаворитка и с нескрываемым удовлетворением воззрилась на него, явно одобряя про себя решение любимого султана. — Теперь я могу не беспокоиться за судьбу своего сына. Пока ты рядом, я буду спокойна.       — В чём же тогда причина Вашего волнения, госпожа? — наконец спросил Ибрагим, тайно изнывая от желания поскорее узнать, что происходит. — Зачем Вы позвали меня сюда?       В затянутых сумрачными тенями назревающих переживаний глазах Махидевран предательски полыхнул разоблачающих страх, мгновенно обнажая перед сметливым воином тщательно скрываемую сущность её тягостных опасений, и он тут же с готовностью подался вперёд, стараясь взглядом внушить госпоже, что ей нечего бояться и что она может без стеснения открыться ему в любых своих чувствах. Видимо, его вежливая настойчивость всё-таки немного успокоила мучимую неопознанными терзаниями султаншу и придали ей новую уверенность, поскольку она вдруг шагнула вперёд, приблизившись вплотную к снедаемому суетливыми догадками Ибрагиму, и наклонилась к нему заговорщически понизив голос:       — Я знаю, что повелителю на днях привезли новых рабынь, — почти шёпотом заговорила Махидевран, задевая чувствительную кожу на едва прикрытой воротом шею воина лихорадочным дыханием. — И до меня дошли слухи, что одна особенно дерзкая девица позволила себе неслыханную наглость в присутствии государя на глазах у всего гарема. Кажется, её имя Александра.       — К сожалению, эти слухи правдивы, госпожа, — нехотя кивнул Ибрагим, бросив на султаншу посерьёзневший взор, однако сердце его почему-то протестующе ёкнуло, словно возмутившись тому, что он немедленно не опроверг эти донесения. — Но Вы напрасно переживаете. Эта девушка понесла суровое наказание и впредь не осмелится на подобную вольность.       «Неужели ты действительно в это веришь?»       — Она явно вознамерилась привлечь к себе внимание султана, Ибрагим, — озвучив его собственные мысли, повысила голос Махидевран, однако в её возбуждённой интонации уже звенели первые раскаты крепнувшей паники. — Сейчас он не придал этому значения, но в следующий раз он может бросить ей фиолетовый платок. Если это произойдёт, то нашему семейному счастью придёт конец!       — Чего же Вы хотите от меня? — с искренним непониманием моргнул выбитый из колеи воин, чувствуя, что одержимая своей незаменимостью госпожа пытается толкнуть его в какую-то бездонную пропасть. То, как обернулся этот разговор, уже не пришлось ему по нраву, однако питаемое к любимице падишаха уважение помешало ему возразить в более резкой манере. — Гаремом управляет Валиде Султан, и ей решать, кому идти в покои повелителя.       — Но кого пускать к султану, решаешь ты. — Теперь Махидевран Султан бросала справедливые замечания властно и строго, грозно сдвинув к переносице прямые чёрные брови, и в её упрямых глазах повелительно отражался пульс огненных вспышек соседнего факела, чётко освещая одну половину её лица и очерняя другую фигурной тенью. — Эта девушка не должна попасть в покои повелителя, Ибрагим. Если ты всё так же преданно служишь нашей семье, то ты найдёшь способ держать её на расстоянии от султана. Я же могу тебе довериться?       — Разумеется, госпожа, — с трудом справляясь с одолевающим его смятением, склонил голову Хранитель покоев, слишком поздно осознав, что по собственной воле оказался меж двух огней. Он прекрасно знал, что непокорная наложница уже завладела сердцем и разумом Сулеймана, и как ему теперь отодвинуть их друг от друга, не ранив чувства лучшего друга и угодив при этом ревнивой султанше? И стоит ли оно того, чтобы плести интриги за спиной повелителя? — Когда-то я дал Вам слово, что буду защищать Вас и Вашего сына от любых угроз до последнего вздоха. Так будет и впредь.       Несколько мгновений Махидевран молча вглядывалась ему в глаза, словно испытывая на прочность загоревшуюся в них мрачную решимость, и затем признательно кивнула, делая шаг назад. Проводив удаляющуюся госпожу прилежным поклоном, всё ещё не до конца осознавший всю опасность своего положения Ибрагим заторможенно разогнул одервеневшую поясницу и вонзил приправленный постыдной растерянностью взор в её ровную спину, наблюдая за ней до тех пор, пока султанша в сопровождении своих служанок не скрылась из виду. Только тогда, когда длинные полы её платья мелькнули за дальним поворотом, он позволил себе снять привычную позу, испустив при этом чуть слышный усталый вздох, но сдавливающее внутренности напряжение никуда не исчезло, словно совсем рядом притаилась неизведанная опасность. Махидевран Султан и не подозревала, что на горизонте возникла не одна, а сразу две одержимые наложницы, одна из которых была ослеплена мыслью о мести за своих родных, и как развернётся это нарастающее противостояние, если они в один прекрасный момент узнают о существовании друг друга и вступят в нешуточную борьбу за сердце султана? На что готова пойти каждая из них, чтобы добиться своего? Неужели в гареме прольётся кровь?       «Не ты ли говорил, что теперь всё зависит от меня? Я не стану сидеть сложа руки и ждать, пока кому-нибудь придёт в голову отослать меня или снова бросить в море на произвол судьбы. Султан Сулейман будет моим. И тогда никакая Махидевран Султан не сможет указывать мне, что делать».