Любовь между мечами

Для верных слуг нет ничего другого,

Как ожидать у двери госпожу.

Так, прихотям твоим служить готовый,

Я в ожиданье время провожу.

У. Шекспир. Сонет №57

      «Сделай так, чтобы я больше ни секунды не захотела видеть тебя рядом. Ты должен сделать всё, чтобы я тебя возненавидела».       «Ты проиграла, маленькая госпожа. Твой приказ больше не имеет силы. Значит, теперь моя очередь убедить тебя, что ты совершаешь большую ошибку».       После той злополучной гонки, в которой Ибрагим ожидаемо урвал победу с большим отрывом, их и без того редкие встречи почти полностью прекратились. Если бы Великий визирь не знал так хорошо своенравную натуру молодой султанши, он бы решил, что она затаила на него обиду и теперь пытается всячески манипулировать им при помощи чувства вины. Однако обладающий впечатляющей способностью безошибочно определять даже самые потаённые мысли этой особы воин прекрасно понял, что она просто избегает его. Намеренно проносится по коридорам рыжей молнией, ни на минуту не задерживаясь возле покоев султана, никак не реагирует на его чисто символические поклоны, словно в них кроется нечто непристойное, будто назло не обращает на него внимания, а если и обращает против воли, то всегда смотрит потусторонним и ничего не выражающим взглядом, как бы сквозь него. Никогда ещё её крайне оскорбительное поведение не кричало с такой яростью: «Ты пустое место». И если года два назад Великий визирь бы искренне обрадовался тому, что гроза всего гарема наконец оставила его в покое, то отныне каждое откровенное пренебрежение с её стороны почему-то уязвляло до глубины души, причиняло боль хуже её едких фразочек и насмешек, вгоняло в непонятную тоску и заставляло мучиться напрасными догадками. Зачем ей всё это? Решила таким жестоким образом наказать его за то, что не сдержал своё слово? Или нарочно старается вызвать в нём отвращение, чтобы легче было подсыпать яд, когда совсем уж надоест? Неужели она действительно стремится предать забвению всё, что с ним связано?       Отныне то, что прежде стало бы наилучшей наградой за пережитые мучения, превратилось в самую страшную кару. А самое ужасное, что Ибрагим и сам не мог до конца осмыслить, почему вполне оправданные действия Хюррем настолько сильно его задевают. В самом деле, разве он не этого хотел? Разве он не должен испытать облегчение от того, что больше не придётся терпеть её дерзкие выходки и бояться быть заподозренным в измене? Теперь, когда его главный враг почти прямо признал его превосходство, Великий визирь вместо злорадного удовлетворения и мрачного торжества чувствовал лишь пустоту и странную потерянность. Будто вместе с Хюррем от него отвернулся целый мир. Не было больше спокойствия и счастья, не было уверенности в том, что всё встало на свои места. Не было и тихой семейной жизни, которую пророчили ему госпожа в браке с Хатидже Султан. Сколько бы Ибрагим ни пытался пробудить в себе хоть каплю должной любви к сестре султана, всё было тщетно. Единственное, что он питал к замкнутой и ранимой султанше, было глубокое уважение, может быть, инстинктивная привязанность, но никак не бессмертная любовь. Догадывалась ли сама Хатидже, что её непорочные чувства на самом деле не взаимны? Может, подобная пугающая мысль и посещала её светлую голову, когда Ибрагим, вернувшись во дворец после рабочего дня, коротко целовал её в лоб и сразу уходил в спальню, ссылаясь на головные боли. Или когда засыпал, отвернувшись к ней спиной и даже не пытаясь прикоснуться к ней. Даже если у неё и закрадывались подозрения, то она предпочитала держать их в себе, чтобы не рушить иллюзию крепкой и счастливой семьи. Ещё одна причина, по которой Ибрагиму становилось невыносимо пребывание в собственном дворце: даже его супруга предпочитала ложь горькой правде, притворство искренности, молчание разговорам по душам. И что оставалось ему, кроме как подыгрывать и продолжать носить маску горячо любимого зятя султана? Вся его жизнь превратилась в игру. И все его попытки сохранять дистанцию с Хюррем, держаться с ней холодно и невозмутимо было не более, чем безупречно отточенной игрой. Только знала ли она это?       Ещё один день начался для Ибрагима как обычно с заседания дивана. Обсудив насущные вопросы с другими пашами и раздав им необходимые поручения, он покинул зал Совета и направился прямиком в покои повелителя: тот прислала за ним слугу, который сообщил, что владыка желает немедленно видеть своего визиря. По привычке прокручивая в голове самые разнообразные и иной раз абсурдные причины такой срочности, Ибрагим в считанные минуты переметнулся из Башни Правосудия к главным покоям и даже не успел опомниться, как уже переступил порог священной обители, где любая ложь тотчас сгорала дотла и превращалась в пепел, обнажая самую постыдную правду. Именно этого всегда боялся Ибрагим, оставаясь наедине со своим другом и повелителем: что не сможет помешать этому огню испепелить его грешную душу.       На сей раз Сулейман ждал своего слугу на террасе, замерев в величественной позе напротив мраморной балюстрады, и даже головы не повернул, когда Ибрагим в почтительном молчании приблизился к нему сзади, оповестив о своём приходе и не забыв поклониться. Судя по всему, державного правителя обременяли какие-то неразрешимые мысли: он стоял неподвижно, подобно одной из статуй в саду визиря, и не подавал признаков жизни, словно погрузившись в некий транс. Казалось, он даже не услышал, как воин вошёл, а может, и вовсе уже забыл, что посылал за ним, однако Ибрагим благоразумно решил не торопить своего друга, оставаясь на месте и терпеливо дожидаясь, когда на султана снизойдёт пробуждение. Впрочем, обоюдное молчание продлилось недолго, и вскоре Сулейман пошевелился и обернулся к соратнику, с глубинной задумчивостью встретив его учтивый взгляд. Вобравший в себя все тайны подлунного мира взор падишаха оставался тих и непроницаем, будто замёршая река, однако при виде него всё же немного оттаял и подёрнулся рябью хорошо знакомой Ибрагиму теплоты, вскрывающей стремление повелителя к откровенности и честности. Одного этого обезоруживающего выражения неизменно светлых и чувственных очей воину было достаточно, чтобы убедиться, что султан по-прежнему доверяет ему, хотя прошедшие события выстроили между ними стену отчуждения.       — Простите моё любопытство, но что занимает Ваши мысли? — вежливо осведомился Ибрагим, чуть наклонив голову в выражении ненавязчивого интереса.       Несколько мгновений Сулейман молча исследовал спокойное лицо друга пленённым непонятной печалью взглядом, а затем снова развернулся к перилам балкона, тяжело вздохнув. Заподозрив неладное, Ибрагим осмелился подойти ближе и, не встретив возражений, встал рядом с повелителем, почти коснувшись его широкого плеча своим. Отсюда, с высоты господской террасы, открывался цепляющий вид на дворцовый парк, источающий весеннее великолепие. Множество тропинок, словно вены, прошивало цветочные клумбы, и внезапно в глаза Ибрагиму бросился скрытый за пышной кроной деревьев участок сада, где они с Хюррем накануне устроили сумасшедшую гонку верхом. При воспоминаниях о том безумном дне он не смог подавить снисходительную улыбку, однако почти сразу его настигло раскаяние за содеянное. С его стороны было несправедливо и подло соревноваться в таком деле с женщиной, едва научившейся держаться в седле, не говоря уже о том, что её поражение вовсе не делало ему чести. Он не гордился этой победой.       — Минувшие события показали мне, что далеко не все в моём дворце готовы соблюдать установленные порядки, — раздался сбоку от него несколько разочарованный голос Сулеймана, и Ибрагим тут же мысленно отругал себя за то, что посмел придаться этим греховным воспоминаниям прямо в присутствии султана. — За моей спиной плетут интриги даже те, кому я всегда безоговорочно доверял. Я больше не могу быть уверен в том, что моя Хюррем и мои дети находятся в безопасности.       Хоть Сулейман ни словом не обмолвился об Ибрагиме и даже ни разу не предъявил ему открытых обвинений за тот случай с убийством Марии, Великий визирь и без того догадался, что речь шла в том числе и о нём. Это он допустил убийство наложницы и грязную клевету в сторону Хюррем Султан. Он не предотвратил этот позор и ничего не сделал, чтобы защитить любимицу султана. Именно это подразумевал повелитель, говоря об интригах и доверии. И наученный горьким опытом воин слишком хорошо знал своего друга, чтобы не уловить этот мастерски скрытый намёк, заметить который было ещё больнее и унизительное, чем услышать все эти укоры прямым текстом. Почувствовав себя неловко рядом с падишахом, Ибрагим лишь украдкой взглянул на него, пытаясь прочесть в его глазах отражение своей участи, но тщетно. Сулейман умел настолько искусно внушать людям муки совести, при этом оставаясь совершенно бесстрастным, что уязвимая психика Великого визиря каждый раз балансировала на грани срыва во время любого подобного разговора.       — Меня крайне огорчило то, что случилось с Хюррем, — снова заговорил падишах и обратил на соратника такой сокрушённый взгляд, что у Ибрагима сжалось сердце. — Я хочу, чтобы отныне даже волосок не упал с её головы. Именно поэтому Хюррем я доверяю тебе. Теперь ты в ответе за неё. Уверен, что только ты убережёшь её от беды.       «А если не справишься, заплатишь своей головой».       — Разумеется, повелитель, — с трудом ворочая языком от нахлынувшего на него смятения, проронил Ибрагим, заторможенно склонив голову в знак подчинения. — Будьте спокойны.       Явно удовлетворённый его ответом Сулейман щемяще улыбнулся и коротко хлопнул друга по плечу, так что тот чуть покачнулся, после чего как ни в чём не бывало устремил далёкий взгляд на свои владения, снова оставив в край растерянного Великого визиря мучиться над постижением тайного смысла, который несла в себе эта почти дружеская просьба в сочетании с приказом. И как ему воспринимать это неожиданное поручение? Что хотел сделать Сулейман, доверив ему своё самое главное сокровище, — наградить или же наказать? Размышлять об истинных мотивах повелителя было всё равно, что пытаться пересечь Босфор вплавь, поэтому Ибрагим благоразумно отказался от этой затеи, тем более, что и так частично знал ответ. Сулейман ему больше не доверяет. Во всех бедах, произошедших с Хюррем, он винит именно его, а потому ему нужна была гарантия, что подобного больше не повторится. И как же умно было с его стороны приставить главного зачинщика к пострадавшей султанше, чтобы тот отныне защищал её не только от Валиде и Махидевран, но и от самого себя. Подобный расклад даже несколько обрадовал Ибрагима, искренне поражённого смелостью своего повелителя. Немного оправившись после потрясения, он смог найти в этом своеобразном приговоре и что-то хорошее. Например, теперь он мог без стеснения находиться рядом с Хюррем и не спускать с неё глаз, оправдывая свой излишний интерес приказом самого султана, мог больше не ломать голову над новыми изощрёнными методами борьбы с госпожой, ибо любая подобная выходка могла стоить ему жизни, и на все попытки Валиде или Махидевран втянуть его в очередную коварную интригу отвечать, что отныне у него связаны руки. Так действительно ли поручение Сулеймана сыграло против него? Внутренне предвкушая, с каким изумлением воспримет эту новость сама Хюррем, Ибрагим в самом деле поклялся не только повелителю, но и в первую очередь себе, что с этого дня никто не посмеет даже пальцем тронуть его госпожу. И раз уж на то пошло, то он будет защищать её до последнего вздоха.

♤♤♤

      Дорога до дворца у Ипподрома казалась мне бесконечной. Всё то время, что мы вместе с Валиде и Махидевран в безмолвном предвкушении тряслись в просторной карете, я с нетерпением ждала встречи с Хатидже Султан, чтобы в первых рядах поздравить её с радостным событием. Как только в Топкапы пришла благая весть, что сестра султана беременна, Валиде тотчас приказала готовиться к отъезду, так что совсем скоро мы отправились в путь. Я была тронута тем, что мне разрешили присоединиться, ибо ужасно соскучилась по Хатидже Султан и нашим милым беседам, однако, несмотря на искренний восторг, изнутри меня гложила противная тоска. И причина моего уныния крылась не только в том, что мне предстояло своими глазами лицезреть Ибрагима рядом с другой, но и в том, что именно он и был отцом этого ребёнка. Как всё-таки коварна и хитроумна судьба. Я обречена до конца дней наблюдать, как дорогой мне мужчина строит счастливую семью с любящей его женщиной и при этом делать вид, будто всё это мне совершенно безразлично. Но как заставить замолчать сердце, знающее правду? Верно ты тогда сказал, Ибрагим. Моё сердце не способно на притворство.       Когда мы проезжали мимо городской стены, за которой лежали извилистые улицы Стамбула, мой слух прорезал непривычно громкий шум, вобравший в себя слишком много всего. Сквозь стук колёс и равномерный топот лошадиных копыт я уловила возмущённые крики и чьи-то требовательные вопли, множество людских голосов, явно чем-то крайне недовольных. С губ моих уже готовы были сорваться вопросы, однако сохраняющая поразительную невозмутимость Валиде Султан взглядом пресекла моё любопытство, как бы стремясь убедить меня, что беспокоиться не о чем. Хоть и с трудом, но тогда я по глупости поверила мудрой госпоже, решив не досаждать ей своими страхами, а внутри уже обосновалось мерзкое предчувствие беды. С трудом прогнав скользкую панику, что норовила сию секунду подчинить себе моё безвольное существо, я успокоилась и снова обратилась в мыслях к нашей поездке, моля Аллаха, чтобы она поскорее закончилась.       Ко дворцу Хатидже мы подъехали только ближе к полудню, и у самого порога нас встретила с распростёртыми объятиями будущая мать, сияющая от непередаваемого счастья и искрящаяся любовью. При виде неё у меня на душе стало невероятно тепло и спокойно, разом позабылись все тревоги и печали, и на короткий миг, прижимая к себе по-прежнему стройную и хрупкую фигурку подруги, я почувствовала себя странно умиротворённой. Однако это волшебное ощущение тут же растаяло, стоило мне разглядеть за её спиной тебя. Как и все последние дни, ты вёл себя учтиво, но сдержанно, приветливо, но одновременно с этим скованно, будто мы были стаей стервятников, разворошивших твоё гнездо. Говорил вежливо, но совсем без эмоций, смотрел вроде бы благосклонно, но словно сквозь наши лица, тщательно утаивая свои подлинные переживания. В твоих безмятежных глазах я увидела смертельную усталость — и необъяснимое одиночество. У меня нет сомнений, что тогда ты тоже был безумно счастлив и разделял общую радость со всеми, и всё же ты знал, что всегда остаёшься в стороне. Если Хатидже Валиде всячески обласкала и от души поздравила, то с тобой обменялась лишь скупыми приветствиями и наказала тебе беречь её дочь, главное сокровище всей империи. Махидевран не проронила ни слова, и с ней вы ограничились уважительными кивками. Когда же дошла очередь до меня, я просто прошла мимо, не потревожив тебя даже взглядом. И клянусь, я едва не сгорела в огне твоих очей, которыми ты до последнего провожал мою спину.       Мы вышли в сад, где для нас уже был оборудован навес и накрыт пышный стол, и расселись на мягкие подушки, соблюдая все законы иерархии. Хатидже пристроилась рядом с Валиде, которая не сводила с дочери бесконечно любящего взгляда, а мы с Махидевран расположились на некоторой дистанции, чтобы ни в коем случае не стеснять наших господ. У подножия беседки в отдалении от нас, подобно мрачной тени, застыл Ибрагим. Я намерена избегала смотреть на него во время трапезы, но почему-то меня преследовало будоражащее ощущение, будто всё это время он не сводил с меня глаз.       Разговор начался с дежурных фраз и традиционных расспросов, и я как-то сразу втянулась в непринуждённую беседу, приклеив на лицо любезную улыбку. Пока мы степенно обменивались новостями и смеялись, поддерживая уютную атмосферу радушного приёма, я совсем потеряла счёт времени, даже позабыв о присутствии Ибрагима. Мы успели обсудить почти всю светскую жизнь обитателей дворца, а затем диалог неизбежно упёрся в более мрачную и сложную тему, которую мы до последнего старались избегать, — в политику.       — Я слышала, что среди янычар назревают волнения, — дрогнувшим голоском поделилась Хатидже, когда Махидевран неосторожно обмолвилась о криках, которые мы застали по пути во дворец. — Это правда, матушка?       — Янычары ждут большого похода, — словно нехотя пояснила Валиде, с потаённой тревогой заглядывая в перепуганные глаза дочери, и положила морщинистую ладонь на её колено, как бы желая предупредить возможную панику. — В нашу казну уже давно не поступали новые средства. Видимо, они недовольны тем, что мой сын давно не завоёвывал новые земли.       — Они совсем потеряли разум, — сквозь зубы процедила Махидевран, чуть ли не с презрением сморщившись. — Как смеют они покушаться на нашу казну?       «Неудивительно, — хотелось сказать мне, — ведь большая часть средств была потрачена на свадьбу Хатидже Султан». Однако я прикусила язык, решив не нагнетать обстановку пустыми упрёками.       — Я уверена, наш повелитель призовёт их к порядку, — вслух заверила я всех, по большей части обращаясь к Хатидже Султан, которой ни в коем случае нельзя было волноваться. — Не переживайте, госпожа. Ибрагим паша и повелитель всё уладят. Янычары не посмеют обнажить мечи против династии.       — Ты так уверена в этом, Хюррем, — снова подала голос Махидевран, в упор посмотрев на меня недобрым взглядом. — А ведь сама совсем недавно опорочила честь нашей династии. И как после такого позора ты находишь смелость смотреть в глаза всем нам?       — Я не понимаю, о чём Вы, госпожа, — стараясь сохранять тактичный тон, искренне удивилась я, хотя что-то в моей груди предупреждающе шевельнулось. Пугающее предчувствие подсказало мне, к чему именно клонит Махидевран. — Я ничего постыдного не совершала.       — Да что ты, правда? — с наигранным изумлением вскинув брови, взвилась султанша и развернулась ко мне всем корпусом, словно изготовившаяся к атаке пума. — Или ты уже забыла о бедняжке Марии, которую ты так жестоко и хладнокровно убила?       Меня словно окатило ледяной водой. В тот момент моё потрясение невозможно было описать словами. Сразу сотни оправданий завязались у меня на языке, мысли пустились в беспорядочный пляс, подбрасывая то один, то другой ответ, а затуманенный праведным гневом и возмущением разум из последних сил твердил мне оставаться спокойной и не терять голову. Но разве можно совладать с собой, когда прямо в лицо предъявляют такие гнусные обвинения, ещё и в присутствии членов династии? Было и другое обстоятельство, которое меня немало расстроило и оскорбило: услышав столь откровенную клевету, ни Валиде, ни Хатидже даже не попытались заступиться за меня. Даже Ибрагим, который при словах Махидевран уставился на неё неподдельно ошеломлённым взглядом, не вставил ни слова в мою защиту. Чувствуя себя раздавленной и униженной, я внезапно поняла, что более не хочу сдерживаться. Мне было плевать на статус и хорошие манеры, не заботило меня и то, что я дала Махидевран повод упиваться моей яростью и праздновать победу. Мне хотелось только одного — выплеснуть на это ничтожество всю свою боль и горечь, облить её той грязью, которой она поливала меня с самого моего появления во дворце.       — Ещё хоть слово, и я отрежу тебе язык, — угрожающе отчеканила я и едва не расплылась в довольной ухмылке, увидев, как лица всех сидящих за столом изумлённо вытянулись. Махидевран, явно не ожидавшая от меня такого отпора, побледнела и, кажется, мгновенно пожалела о сказанном, но меня уже занесло. Этого раскаяния мне было мало.       — Очнись, Хюррем, — раздался холодный и властный голос Валиде. — Как смеешь ты вот так разговаривать с матерью старшего наследника? Немедленно извинись!       — Нет, — резко повернувшись к султанше, выпалила я, чувствуя, как закипает внутри меня ненависть, с какой силой она толкает меня к опрометчивым действиям. В последний раз я ощущала такой всплеск ярости очень давно, ещё до той первой ночи… — Пусть она извинится передо мной. Или я, по-Вашему, не госпожа и заслуживаю такие унижения? Конечно, Вы всегда были на стороне Махидевран, Вы защищаете только её! Может, и Вы тоже считаете меня убийцей?       — Довольно, Хюррем, сейчас же замолчи! — вскричала Валиде, явно теряя над собой контроль. Обстановка накалялась, и теперь воздух между нами стал густым и потрескивал от напряжения.       — А не то что? — смело заявила я, не дрогнув под уничтожающим взором главы гарема. — Расправитесь со мной так же, как Вы это сделали с Марией? Ведь это Вы приказали убить её, чтобы от меня избавиться?!       Этого мне явно не стоило говорить. Разумеется, эти низкие обвинения не имели никакого отношения к правде и Валиде была совершенно непричастна к гибели моей бывшей подруги. Но тогда меня распирало от ненасытного желания причинить людям вокруг меня такую же нестерпимую боль, какую я пережила по их вине. В частности, по вине Ибрагима, стараниями которого за мной теперь надолго закрепился статус убийцы. Неужели мне никогда не смыть с себя это позорное клеймо?       — Стража! — рявкнула Валиде таким голосом, какой я ещё ни разу от неё не слышала. — Бросьте эту бешеную в темницу и не выпускайте, пока она не образумится!       Прежде чем я успела осознать весь ужас своего плачевного положения, грубые мужские руки вцепились в мои плечи сзади и с лёгкостью, словно я весила не больше пушинки, вздёрнули меня на ноги, бесцеремонно вытаскивая из-за стола. Ослеплённая страхом, отчаянием и гневом, я неистово сопротивлялась, твёрдо решив не показывать Валиде слабость и сражаться до последнего. Не обращая внимания на мои попытки, стражники только сильнее стиснули мне руки, до боли сдавив плоть, и куда-то поволокли. Я упиралась, кричала и требовала остановиться, однако меня, словно нашкодившую рабыню, потащили в сторону дворца. Издалека я услышала немыслимо спокойный и примирительный голос Ибрагима, который, кажется, пытался убедить Валиде изменить своё решение, однако разъярённая султанша резко одёрнула его, да ещё и отчитала, будто он один был виноват в этой безобразной перепалке. Больше Ибрагим не издал ни звука, и я снова завопила от досады и разочарования, захлёбываясь презрением.       Слабак! Трус и слабак! Ручной пёс, который тявкает только по команде. Если ты всё ещё был намерен исполнить мой приказ, то ты справился с ним безупречно, ибо в те минуты не существовала человека, которого я бы ненавидела сильнее, чем тебя, Ибрагим.

♤♤♤

      Каждый шаг зловещим эхом отскакивал от промозглых стен подземелья, не оставляя непрошенному посетителю ни малейшего шанса остаться незамеченным. Казалось, погружённая в пугающий мрак и стылую тишину дворцовая темница возмущённо содрогалась, как только кто-то осмеливался переступить порог её обители, и угрожающе постанывала, словно припоминая предсмертные муки тысячи заключённых. Неизвестно, сколько веков это адское место было вместилищем грешных душ, обречённых до конца дней отбывать в царстве тьмы и холода своё наказание, но уже несколько десятилетий оно не принимало гостей, ибо довольно долгое время сам дворец у Ипподрома стоял необитаемым. Кто бы мог подумать, что спустя годы первой несчастной, угодившей за решётку, станет сама Хюррем Султан? С её появлением отталкивающая своим безмолвием тюрьма будто ожила: отныне каменные своды терпеливо внимали её диким воплям и страшным проклятиям, разнося по коридорам пронзительный звон от её хриплого голоса, спёртый воздух, навеки пропитанный сыростью и гнилью, разрывался под натиском её отчаяния и унизительной боли, а непробиваемая железная дверь, изолирующая неуправляемую госпожу от внешнего мира, противно лязгала под ударами чужих кулаков, стремящихся повредить толстый слой металла. Её неистовым рвением к свободе оставалось только восхищаться, поскольку даже кромешная темнота, леденящее кровь одиночество и томительная неизвестность не могли сломить её непокорный дух, не могли заставить пасть на колени и в слезах молить о пощаде. В этом была вся Хюррем Султан, не умеющая признавать поражение и пресмыкаться перед своими врагами, предпочитающая смерть в мучениях признанию своей вины, давшая клятву лить слёзы только по своей семье. И прекрасно знающий все эти нюансы Ибрагим как никто другой понимал, что свирепые крики султанши ещё долго не стихнут и будут тревожить сердца недругов подобно пытке. К его несчастью, среди этих недругов находился он сам.       Темница встретила своего хозяина протяжным скрипом входной двери и несмолкаемыми воплями её единственного обитателя. Перед тем, как спуститься по винтовой лестнице в самое нутро подземелья, Ибрагим задержался на пороге, привыкая к темноте, и только потом смело шагнул внутрь, преодолевая ступеньки с такой уверенностью, словно бывал здесь уже не первый раз. Страже он приказал остаться снаружи, а сам, вооружившись факелом, который хоть как-то разгонял тьму живым огнём, углубился в зияющий чернотой тоннель такой же твёрдой поступью. Ни намёка на трепет или страх не всколыхнулось в груди Великого визиря, пока он решительно приближался к заветной двери, готовый к любым неожиданностям и непредсказуемым выходкам со стороны пленницы. Та, видимо, расслышав чужие шаги за собственными воплями, наконец прекратила кричать, и оттого вокруг мгновенно уплотнилось затишье, в котором Ибрагим отчётливо разобрал её тяжёлое дыхание. Яркий свет на миг выхватил сквозь маленькое решётчатое окошко искажённое яростью и покрасневшее от гнева лицо госпожи, сверкнули во тьме малахитовые глаза; воин повесил факел на стену, так что теперь пламя отбрасывало на её лик равномерные рыжеватые блики. Стоило ему подойти вплотную к двери, выстроившей между ними непреодолимую преграду, как Хюррем порывисто прильнула к решётке, вцепившись в неё пальцами, и повисла на ней, едва дотягиваясь подбородком до края окошка. Будь её воля, она бы просунула руку и схватила Великого визиря за горло, однако отверстия между прутьями были для таких целей слишком узкими. Поэтому всё, что оставалось взбешённой своим положением султанше, это сверлить Ибрагима испепеляющим взглядом, в котором доминировали ненависть и отвращение.       — Зачем ты заявился сюда? — резко бросила Хюррем, не дав ему даже сказать слова приветствия. От продолжительных криков её голос осип и теперь звучал не лучше скрипящей на входе двери. — Пришёл понасмехаться надо мной? Ну давай, давай! Что молчишь?!       — Не кричи, — с долей усталости осадил её Ибрагим, без тени издёвки или злорадства посмотрев на султаншу. — Успокойся и просто послушай меня.       — Валиде Султан тебя прислала? — с прежней враждебностью выпалила Хюррем, и воин не смог подавить раздосадованный вздох. Когда же эта неугомонная девчонка научится слушать? — Передай своей обожаемой госпоже, что я не стану извиняться, пусть даже не надеется! Иди и скажи ей это слово в слово!       — Знаю, это нелегко, — тщательно подбирая слова и стараясь сохранить примирительный тон, изрёк Ибрагим, выдержав уничтожающий взор наложницы. — Но ты должна извиниться, иначе тебя не выпустят. Скажи, что раскаиваешься и сожалеешь, моли о прощении. Если хочешь выйти отсюда, сделай, как я говорю.       Понимал ли он, что эти уговоры напрасны? Разумеется, он знал, что Хюррем скорее отдаст голову на отсечение, чем добровольно склонит её перед Валиде, тем более после того, как та унизила её подобным образом, заточив в темницу, словно простую рабыню. Однако ради сохранения чести династии и мира внутри семьи он обязан был хотя бы попытаться, пусть даже каждое слово было брошено на ветер. Ни на что особо не рассчитывая, Великий визирь с надеждой посмотрел на любимицу султана и ожидаемо наткнулся на преисполненный свирепой злобы и потаённой обиды взгляд, которого ему было вполне достаточно, чтобы признать поражение.       — Никогда! — рявкнула она. — Никогда, слышишь?! Никто не заставит меня склониться перед ними! Я лучше умру здесь, чем растопчу свою честь этим унижением! Или тебе только это и нужно? Признайся, ты ведь нарочно смолчал, да? Ты слышал всю эту грязную клевету и ничего не сделал, чтобы отбелить моё имя! Ты прекрасно знаешь, что я невиновна, но молчал, потому что испугался! Ты трус!       — Послушай меня, — ровным голосом велел Ибрагим, не подавая виду, что до боли правдивые упрёки госпожи задели его за живое, царапнули как-то слишком глубоко, вгрызлись в самое сердце и ещё долго пульсировали в висках подобно смертному приговору. — Я хочу помочь тебе. Но, видит Аллах, у меня не получится переубедить Валиде Султан, если ты будешь упрямиться.       — Помочь?! — мгновенно взвилась Хюррем и с такой силой стиснула прутья решётки, что костяшки её пальцев побелели. — Ты уже достаточно помог! Твоими стараниями я теперь сижу взаперти, будто преступница! Как мне теперь смыть с себя этот позор?! Но тебе и этого показалось мало, ты хочешь вконец меня унизить!       — Госпожа, — начал было Великий визирь, однако Хюррем не дослушала и демонстративно скрылась во тьме своей камеры, лишив его возможности видеть её воинственные глаза.       Тихо выругавшись сквозь зубы, Ибрагим резко отвернулся и со свистом втянул в себя затхлый воздух, едва сдерживая подступающее раздражение. Каким же он был глупцом. Как он мог всерьёз поверить, будто Хюррем захочет его слушать? Для неё он теперь был главным виновником всего произошедшего, и подобными благородными поступками он только выставлял себя на посмешище. Ну уж нет, он не станет доставлять ей удовольствие и тешить её женскую гордость, на коленях умоляя её одуматься. Осознав, насколько бессмысленным и провальным был его план, разочарованный воин уже вытащил факел и развернулся в сторону выхода, намереваясь уйти, как вдруг из-за двери вновь донёсся глухой и бесстрастный голос Хюррем, не выражающий ничего, кроме призрачного интереса:       — Зачем тебе помогать мне?       «Потому что сам султан велел мне оберегать тебя. Потому что я поклялся и ему, и себе, что никому не позволю тебе навредить. Потому что я на твоей стороне и готов разорвать любого, кто станет причиной твоих страданий».       — На кону стоит честь Османской династии, — не задумываясь, отрапортовал Ибрагим заранее подготовленный на такой случай ответ. Он обернулся, ожидая увидеть за решёткой госпожу, но она так и не появилась. — Я не могу позволить, чтобы это происшествие отбросило тень на членов султанской семьи.       «Неужели? — будто наяву прогремел в его голове язвительный голос султанши, и он почти представил, с каким выражением она воззрилась бы на него, произнося эту фразу. — Ты можешь обмануть меня, но мы с тобой оба знаем подлинную причину. Может, ты и пытаешься это скрыть, но твоё сердце тоже не умеет лгать».       В реальности Хюррем не ответила, словно кропотливо обрабатывала в мыслях каждое его слово, и Ибрагим не без облегчения счёл разговор завершённым. Не дожидаясь, когда она выдаст что-нибудь ещё, он сорвался с места и чуть ли не бегом ринулся прочь, прогоняя навязчивое ощущение, будто всем своим существом ему хотелось бы остаться с ней, рядом. Он был готов услышать брошенные ему вслед проклятия и крики, однако в подземелье прочно укоренилась непривычная тишина. Слабое дуновение прохладного ветерка взъерошило взмокшие волосы на затылке Ибрагима, отчего вдоль позвоночника спустилась противная дрожь, и он поспешил покинуть это бесприютное место, отрывая от сердца сожаление. И когда ему уже оставалось преодолеть последние несколько ступенек, по каменным стенам снова прокатился полный горечи и безысходности женский крик.