Часть 22. Каждому свой рай
5 февраля 2026 г., 18:57
Как осужденный, права я лишен
Тебя при всех открыто узнавать,
И ты принять не можешь мой поклон,
Чтоб не легла на честь твою печать
У. Шекспир. Сонет №36
Как должна ощущаться полная отрезанность от мира? Как должна ощущаться смерть, когда в теле ещё теплится жизнь? Всё, что я видела вокруг себя в тот злополучный день, всё, что чувствовала, было всего лишь сном, от которого я так и не смогла проснуться. Я была уверена, что я сплю, ибо подобное спокойствие испытывает лишь спящий, но никак не бодрствующий человек, на глазах которого рушится его счастье. Все эти люди, что по нелепой случайности окружали меня, — всего лишь безликие тени, натянувшие на белёсые маски некое подобие улыбки. Это по-весеннему нежное солнце — не более, чем ярко вышитый орнамент на бархате лазурного неба, не способный подарить ни тепла, ни света. Эти опьяняющие ароматы цветущих садов и свежей зелени — только блеклые воспоминания о благоухании жизни, которой я жила до встречи с тобой. Посмотри же, насколько всё изменилось, стоило тебе пару раз лечь со мной в одну постель. Буйство красок более не трогает моё сердце, обилие блеска, роскоши и богатства вызывает отвращение и желание сбежать от этого лицемерия, шум чужого веселья, неуместно громкий смех и показные церемонии вызывают слёзы на глазах, хотя в день свадьбы прекрасной Хатидже Султан все просто обязаны радоваться вместе с ней. Таков порядок, таково правило хорошего тона. И все безукоризненно ему следовали, боясь навлечь на себя гнев державной султанши: говорили молодой невесте тёплые слова, искренне поздравляли, желали любви и мира в новом браке и возносили молитвы за ещё не родившихся детей. И я, оказавшаяся совершенно чужой на этом празднике, ни разу не улыбнулась с момента своего приезда, обменялась с Хатидже Султан парой скупых фраз и просидела за общим столом от силы пару минут, после чего, не отведав ни вкусностей, ни напитков, поспешила удалиться под предлогом плохого самочувствия после долгой дороги из Эдирне. Никому, разумеется, не было до этого дела, лишь сама виновница торжества проводила меня неподдельно встревоженным взглядом, однако никто меня не удерживал и даже слуги по одной моей команде остались на месте приглядывать за Мехмедом. Я исчезла, будто меня здесь и не было, бесследно, бесшумно, отправилась зализывать раны и проклинать вселенскую несправедливость. Даже сейчас, пытаясь вспомнить все подробности того дня, я ловлю себя на мысли, что у меня не сохранилось ни одного воспоминания. Как я села в карету, что должна была отвезти меня в Топкапы вслед за тобой, как ступила на покрытую утренней росой траву, снова оказавшись в окружении его каменных стен, как выразила почтение всем членам султанской семьи, какие беседы с ними вела — всё это не оставило совершенно никакого следа в моей умершей памяти. Пока другие веселились за накрытыми прямо в дворцовом парке столами, наслаждаясь музыкой, отменными явствами и атмосферой безмятежного счастья, я цепенела от холода, несмотря на ясную погоду, задыхалась словно от пыли, хотя воздух был как никогда чист и свеж, ощущала себя безжизненной статуей в телесной оболочке, выставленной для красоты. Что это, если не сон? Когда бы ещё меня посетило чувство, будто я смотрю на всё со стороны, а сама остаюсь невидимой для посторонних глаз? И на себя я будто смотрела чужими глазами и видела только запёкшуюся боль в по-взрослому молчаливом взгляде. В конце концов я не выдержала и сбежала. И как же велико было желание вернуться обратно в Эдирне вместе с сыном, где ничто не напоминало бы мне о том, о чём грешно даже думать, однако на сей раз мне было приказано вернуться в Топкапы навсегда. Ты сдержал своё слово: моя ссылка закончилась, и я должна была этому радоваться, но только не теперь, когда каждый миг здесь будет неразрывно связан с источником всех моих проблем. Сама мысль об этом вгоняла меня в дрожь, то ли трепетную, то ли паническую, и от этого тоже хотелось избавиться любой ценой. Лучше бы мы никогда больше не встретились в стенах этого дворца, тем более на этой проклятой свадьбе, но снова по чьей-то неведомой наводке моя главная беда сама нашла меня. Подобно дразнящему наваждению, ты соткался из незримых нитей моего тайного вожделения, из моего дыхания и тепла моей плоти — такой же неприкаянный соглядатай, наивно ищущий пристанище в чужом для него мире. Такой же спящий. До того момента, как я вновь уловила твои вкрадчивые шаги, моё одиночество казалось мне единственным спасением от враждебной суеты. Укрывшись, будто беглянка, под тенью низко склонённых к самой земле виноградных лоз, что пышно оплетали дворцовую стену за моей спиной густыми дебрями, я втайне мечтала утонуть в этих зарослях, чтобы ни одна живая душа больше не посмела меня потревожить. Из этого нелюдимого места как назло открывался весьма живописный вид на разыгранное в сердце парка торжество, так что даже отсюда я слышала смех детей и праздничную музыку, но всё же была слишком далеко, чтобы меня заметили. Здесь я наконец-то дала волю тихим слезам. Длинные виноградные лозы ниспадали на пыльный гравий перед моими глазами, отбрасывая полосатую тень на лицо, а позади меня по-прежнему оставалось довольно приличное пространство, так что там вполне мог поместиться ещё один наблюдатель. И он вскоре там появился. Почти незаметно, тактично и как-то по-особенному осторожно, будто в самом деле надеялся, что сможет просто постоять рядом и так же скрытно уйти. Однако это подтачивающие изнутри присутствие чего-то щемяще близкого невозможно было принять за игру воображения. Когда я сообразила, что надо бы вытереть слёзы и хотя бы перестать плакать, Ибрагим уже стоял за моей спиной и с невыносимой тоской гладил мои плечи проницательным взглядом. Конечно, он всё понял. Мне не нужно было оправдываться и объяснять, почему я оказалась здесь в разгар праздника, он и так прекрасно знал, что всеми этими выходками я обязана ему. Только пусть не думает, будто я сбежала в надежде на нашу встречу. Пусть не думает, будто я оплакиваю наше будущее. Пусть не думает, что я простила его. Пусть не знает, что тогда моим единственным желанием было забыть о гордости и броситься к нему в объятия, разрыдавшись у него на плече. Пусть не знает, с каким мучением я ждала его появления. Что же ты со мной делаешь, Ибрагим. Мы не виделись от силы пару часов, а мне кажется, будто прошла вечность. Только вчера ты грел меня в постели и шептал на ухо слова любви. А сегодня будешь целовать и ласкать другую теми же руками. Бедняжка Хатидже и не догадывается, что ты изменил ей с любимой наложницей султана перед самой свадьбой. — Видит Аллах, я пытался забыть, — ударился мне в затылок его свистящий голос, расцарапав мне сердце и встав поперёк горла саднящим комом. Таким обречённым и подавленным я его ещё не слышала. Словно эта свадьба стала церемонией наших похорон. — Забыть тебя и вчерашнюю ночь. Но это выше моих сил. Теперь мы с Хатидже Султан связаны узами брака, но мои мысли снова и снова возвращаются к тебе. Я вот-вот сойду с ума. — Ты должен забыть, — с неожиданной напористостью отчеканила я, изнемогая от почти дикого желания обернуться и в слезах умолять его не бросать меня. Да, всем своим порочным существом я мечтала о нашем слиянии, об этой запретной связи и тайных встречах, но какая-то часть меня, живущая в согласии с совестью, не позволяла мне даже помышлять о таком зверском предательстве. Ни Хатидже, ни Сулейман ничем не заслужили такой жестокой измены. — Так будет лучше для всех. Теперь у тебя есть семья, любящая жена, скоро появятся дети. Семейная жизнь пойдёт тебе на пользу. Ты вычеркнешь меня из своего сердца в эту же ночь. — Мы не сможем делать вид, будто всё осталось по-прежнему, — словно пытаясь нащупать точки соприкосновения, заметил Ибрагим, и эта очевидная истина причинила мне боли больше, чем весть о браке с сестрой султана. — Мы больше никогда не сможем смотреть друг на друга как раньше. Ты считаешь, что сможешь вынести это испытание? Сможешь лгать другому и самой себе о своих чувствах? — А что ты предлагаешь? — с горькой усмешкой бросила я. Соблазн был велик, но я не рискнула встретиться с ним глазами, боясь тут же потерять контроль. — Встречаться тайком, словно преступники? Сбежать и вечно прятаться в тени, как сейчас? Мы с самого начала знали, чем всё это закончится. Нужно иметь мужество взглянуть правде в лицо. Мы с тобой идём разными путями, и наши дороги никогда не сойдутся. Никогда. Знала бы я тогда, Ибрагим, что наши дороги не только сойдутся, но и пересекутся бесчисленным количеством троп. Знала бы я, насколько слабым становится человек, одержимый запретным желанием. — Значит, ты сделала свой выбор, — без намёка на осуждение или разочарование изрёк Ибрагим. Отчего-то мне стало невыносимо холодно, хотя воздух был пропитан щадящим теплом ранней весны. — Раз так, нам остаётся только играть наши роли до конца. Я буду заносчивым Великим визирем, жаждущим почёта и признания, а ты — властолюбивой госпожой, которая всё время переходит мне дорогу. Я не выдержала и усмехнулась. Почти с нежностью, потому что в самом деле скучала по тем временам. Что легче — любить или враждовать? Если любовь невозможна, остаётся лишь ненависть. Всё именно так, Ибрагим. Мы появились на свет, чтобы играть выбранные для нас роли. Чтобы носить маски и говорить заученными фразами. Наша пьеса ещё не закончена. Пора снова выйти на сцену. — Я буду строить козни против тебя и при любой удобной возможности рыть тебе яму, — предвкушающе улыбнувшись, заверила я таким тоном, будто это было моим будничным занятием. — А ты будешь при каждой встрече желать мне смерти и посылать в покои султана других рабынь. Я ведь ещё не отомстила тебе за эту интригу с Марией. — Теперь у Вас будет много времени для мести, моя госпожа, — в тон мне ухмыльнулся Ибрагим, разумеется, не заметив, как при его уважительном обращении я предательски вздрогнула. И к этому тоже придётся заново привыкать. — Я буду с нетерпением ждать. На этом наш нелепый диалог закончился. Я не видела, но отчётливо представила, как Ибрагим с должным почтением откланялся, а затем по рассыпчатому гравию вновь зашуршали его шаги, постепенно удаляясь от меня в сторону сада. И даже тогда я запретила себе проводить взглядом его ровную спину. Пугающее осознание того, что я только что своими же руками уничтожила последнюю надежду на счастье, настигло меня лишь тогда, когда я вновь осталась в одиночестве. Внутри словно что-то надорвалось. У меня был хоть и призрачный, но шанс начать новую жизнь. Однако я предпочла продлить свои страдания, отвергла протянутую мне руку и того, кто ради меня был готов бросить вызов всему миру. Я поставила последнюю точку в этой печальной повести и поклялась себе раз и навсегда умертвить в своём сердце горечь и сожаление. Пройдут дни, месяцы, годы, и когда-нибудь мы научимся жить друг без друга. А сейчас мне предстояло вернуться на праздник, будто этого тяжёлого разговора никогда и не было, и вновь заставлять себя улыбаться. Каждому из нас уготован свой Рай, Ибрагим. Но за всё в этом мире нужно заплатить свою цену. Даже Рай требует смерти.♤♤♤
Со дня свадьбы Хатидже Султан минуло несколько дней, но за всё это время мы так и не пересеклись друг с другом, ни разу не остались наедине. Ты сдержал своё слово: я вновь увидела в тебе тщеславного Великого визиря, ревностно исполняющего свой долг перед государством. Ты снова встречал меня демонстративным поклоном, обращался ко мне притворно учтивым голосом, взирал с долей насмешки из-под соболиных бровей и безукоризненно держал дистанцию. Не позволял себе ни единой лишней выходки, словно действовал по давно выученному сценарию. Впрочем, в этом я тебе не уступала. Но видит Аллах, какой непосильной ношей стала для меня эта привычная роль независимой султанши, любимицы падишаха. Сколько стараний я прилагала к тому, чтобы соответствовать закреплённому за мной образу, сколько сил я тратила на то, что прежде получалось у меня само собой. Неужели когда-то я действительно могла ответить на твоё язвительное замечание непринуждённой хитрой улыбкой? Неужели я могла смотреть на тебя свысока и в лицо клясться, что уничтожу тебя? Почему же теперь мне так трудно притворяться? Но самое ужасное, мне казалось, будто у тебя эта мастерски подстроенная игра не вызвала ни малейших сложностей. Или я просто не заметила, в какой момент ты стал действовать по-настоящему? Теперь я вообще не уверена, что способна отличить ложь от истины. Да и какой смысл, если вся моя жизнь превратилась в обман? Подумать только, мы вынуждены маскировать наши глубокие чувства под вражду и ненависть, которых на самом деле не существует. Так может, нам просто нужно найти повод, чтобы вновь возненавидеть друг друга? На этот раз между нами пролегла непреодолимая пропасть, словно каждому из нас заведомо стёрли память. Каждый раз, смотря в твои ожесточённые глаза, я не видела ни намёка на тепло, ласку или сожаление. Всё, что я успела узнать о тебе, что успела познать за то короткое время, что мы были вместе, было навеки опечатано весьма искусным притворством. Или, может, это с самого начала было правдой? Может, сейчас я наконец вижу тебя настоящего? День за днём растущее во мне противоречие по крупице отнимало у меня мнимый покой, заставляло искать в твоём поведении тайные знаки, которые могли бы вернуть мне надежду. Но на что я надеялась, если сама приказала тебе забыть? Я окончательно запуталась в своих желаниях и более не понимала, чего хочет моё сердце на самом деле. Но лучше так, чем запятнать свою честь ещё одним непростительным грехом. Однако даже вынужденные пересечения с Ибрагимом в коридорах дворца не причиняли мне больше боли и страдания, чем необходимость каждую ночь проводить подле Сулеймана и утешать его своей лживой любовью. От тех волшебных чувств, которые я питала к нему когда-то, не осталось и следа. Чем чаще мы виделись, чем дольше я находилась рядом с ним, заверяя его в своей бессмертной преданности и с одухотворённой улыбкой на устах слушая его очередные стихи, тем сильнее предательская тоска терзала мою душу, тем невыносимее было находиться подле него, без зазрения совести представляя на его месте другого мужчину. И от этих изменнических мыслей, от этой постыдной похоти хотелось вонзить кинжал себе в сердце, чтобы заставить его наконец замолчать. До чего я только дошла? Сам султан щедро одаривал меня своим вниманием, желал проводить ночи только со мной, не позволяя другим наложницам даже переступить порог его покоев, а я, нежась в его постели, пробуя еду с его стола, млея от нежных и страстных взглядов и бережных прикосновений, видела вместо него раба из Парги, представляла, как его умелые пальцы неторопливо изучают моё покорное тело, как горячие губы пробуют на вкус чувствительную кожу, как притягательные глаза неотрывно любуются мной. И всякий раз, обнаружив себя в этом омуте греховных наваждений, я вздрагивала от испуга и отвращения к самой себе и снова как ни в чём не бывало мягко улыбалась ничего не подозревающему Сулейману, ощущая, как едкий стыд заполняет всё моё существо. Если бы я только могла, я бы бросилась ему в ноги и во всём призналась, умоляла бы простить меня, однако мы зашли слишком далеко. Слишком далеко, чтобы остановиться и раскаяться. Мы уже выбрали быть предателями и трусами. Мы сами назначили себе приговор. Мы уже выбрали свой Ад. В один из таких мучительно долгих дней, когда моя выдержка вновь подверглась жестокому испытанию, Сулейман предложил мне прогулку по саду, от которой я, разумеется, не могла отказаться. Несмотря на то, что султан и без того стремился проводить со мной всё свободное время, в этом крылся какой-то подвох. Неужели он до сих пор чувствует свою вину за то, что сослал меня в Эдирне, и всеми силами пытается заслужить моё прощение? От этой мысли мне становилось ещё противнее и досаднее. Так и хотелось остановить весь этот спектакль и прямо заявить ему, что я не заслуживаю ни капли его внимания и искренней любви, однако такой поступок мог обернуться смертью не только для меня, но и для Ибрагима. А мы пообещали друг другу унести нашу тайну с собой в могилу. Поэтому, превозмогая отторжение, я всё-таки заставила себя нарядиться в самое красивое платье и уже после полудня отправилась на вечерний променад под руку с падишахом. С какой завистью смотрели мне вслед другие наложницы, заметив, в каком ослепительном наряде я покидаю гарем. Они и не подозревали, что я бы с удовольствием поменялась с любой из них местами, чтобы только не испытывать этих отягчающих мук совести. — Сулейман, куда мы идём? — не выдержав нагнетающей атмосферы недосказанности, спросила я, когда мне стало очевидно, что вся эта прогулка была затеяна с какой-то конкретной целью. Если раньше, когда мы выходили в сад, Сулейман всегда предоставлял мне право выбирать маршрут нашего маленького путешествия, то сейчас он сам ненавязчиво, но вполне уверенно вёл меня куда-то, не выпуская мою руку и углубляясь в незнакомую мне часть парка. — Увидишь, — в своей обычной загадочной манере улыбнулся султан, многозначительно сверкнув мудрыми глазами, и не сдержал удовлетворённый смешок, заметив растерянность на моём лице. Подавив странное предчувствие, я через силу улыбнулась в ответ, решив не досаждать ему своими расспросами. Остаток пути мы проделали в тишине, и с каждым шагом неизвестно откуда взявшееся волнение постепенно охватывало моё сердце, рисуя в голове всякие абсурдные домыслы. Не мог же Сулейман каким-то образом узнать о нас с Ибрагимом и таким зверским способом наказать нас за измену? Да и в его поведении не было ничего подозрительного, разве что он чаще обычного бросал в мою сторону предвкушающие взгляды. К счастью, томительное ожидание оказалось недолгим. Когда я уже была готова сбросить напускное спокойствие и прямо спросить султана о его намерениях, мы вышли к дворцовым конюшням, где я раньше никогда не бывала. Несколько мгновений мне потребовалось на то, чтобы осмотреть незнакомую местность, а затем в глаза мне бросились стоящие под тенью дерева великолепные лошади, привязанные к стволу и снаряжённые роскошной сбруей. Вздох изумления и восхищения застрял у меня в горле, и на долю мгновения я позабыла обо всех своих горестях. Очарованно оцепенев, я в немом благоговении разглядывала представшего передо мной величественного белоснежного жеребца с серебристой гривой и массивными копытами и не менее прекрасную вороную кобылу, что замерла рядом с ним, устремив на меня пронзительный взор совершенно чёрных бездонных очей. От охватившего меня потрясения я лишилась дара речи и со смесью неописуемого восторга повернулась к Сулейману, встретив его понимающий и одновременно ласковый взгляд. Словно прочитав мои мысли, он снова сжал мою руку и мягким движением подвёл меня вплотную к кобыле, вблизи оказавшейся ещё более высокой, а затем положил мою ладонь на её бархатный нос. Ощутив человеческое прикосновение, лошадь фыркнула, опалив моё лицо тёплым дыханием, и покладисто наклонила узкую лобастую морду, дружелюбно вращая ушами. Нежность и умиление мгновенно растопили моё сердце, и я не сдержала тихий смешок, когда она капризно ткнулась носом в мою ладонь, требуя ещё ласки. — Тебе нравится? — спросил Сулейман, с улыбкой наблюдая за тем, как я, осмелев, перемещаю ладонь на жилистую шею кобылы, поглаживая редкую шерсть. — Очень, — искренне ответила я и снова засмеялась, запуская пальцы в её прямую гриву. — Чья она? — Твоя, — самым беспечным тоном отозвался Сулейман. — Это мой подарок. При этих словах вся моя беззаботная радость мгновенно улетучилась. Кое-как подавив приступ непонятной печали, я обратила на Сулеймана смешанный взгляд, пытаясь найти в его выразительных глазах хотя бы намёк на то, чем я заслужила столь ценный дар, однако вместо ответа султан лишь щемяще улыбнулся, разом исчерпав мои сомнения. Разве нужна ему какая-то причина, чтобы побаловать любимую наложницу? Почувствовав себя ещё более неловко, я не придумала ничего лучше, чем ответить ему самой растроганной улыбкой, и снова повернулась к лошади, продолжая любоваться её природной статностью. — Как её зовут? — спросила я. — Никак. Ты сама можешь выбрать ей имя. — Страсть. — Это ёмкое и такое пылкое слово родилось откуда-то из глубин моего сердца и завязалось на языке прежде, чем я успел понять, кому оно посвящалось. Хотя какой смысл гадать, если одним лишь этим словом и возможно описать всё многообразие чувств, которые я испытываю при виде тебя. Оно стало символом нашего начало и станет символом нашего конца. — Прекрасное имя, — одобрил Сулейман и задержал на мне проникновенный взгляд, от которого стало только больнее. Затем, к моему облегчению, развернулся к белоснежному красавцу, вероятно, его собственному, и перебросил поводья на его мощную шею. — Покатаемся верхом? Во власти переполнявших меня эмоций я нашла в себе силы только утвердительно кивнуть. Стражники помогли мне взобраться в седло, и я со всей твёрдостью, на какую была способна, сжала в руках повод уздечки и инстинктивно вытянула спину, боясь совершить лишнее движение. Однако как только послушная кобыла сошла с места, спокойным шагом направляясь в сторону тропинки, страх уступил место почти детскому восторгу, и вскоре я уже чувствовала себя в седле настолько уверенно, словно каталась верхом всю свою жизнь. Могучие лошадиные мышцы ритмично перекатывались подо мной, из-за чего меня то и дело шатало из стороны в сторону, но потом я приноровилась и зажала коленями упругие бока Страсти, сразу ощутив должную опору. Взяв управление в свои руки, я немного ускорила шаг, поравнявшись с Сулейманом, который держался в седле поразительно спокойно и умело, и вдвоём мы продолжили нашу прогулку среди раскидистых деревьев, возобновив непринуждённую беседу. Если бы не постоянные напоминания о тебе, которые подобно острию кололи меня в самое сердце, я бы осмелилась сказать, что в те мгновения была почти счастлива.♤♤♤
Как-то незаметно наступили сумерки, и мы приняли решение вернуться, пока не сгустилась ночь. К тому моменту, как Сулейман предложил завершить нашу неспешную прогулку, я настолько привыкла к изгибам покатой лошадиной спины, что мне стало казаться, будто я седлала её уже не один раз. Мне не хотелось расставаться со Страстью. Почему-то я была уверена, что эта горделивая кобыла понимает меня без слов, причём не только мои немые команды, но и моё внутреннее состояние, что она прекрасно чувствует, какая буря бушует в моей душе. Я совру, если скажу, что прогулка не доставила мне совсем никакого удовольствия. Напротив, мне стало заметно легче, словно скопившиеся в голове мрачные мысли выветрились за время нашей поездки, непринуждённые разговоры с Сулейманом всё-таки отвлекали от тягостных раздумий, иногда даже вызывая у меня искреннее веселье, и на долю мгновения я даже решила, что есть шанс начать всё сначала. Это волшебное и давно позабытое ощущение беззаботного счастья возникло и испарилось одинаково молниеносно, безжалостно вышвырнув меня из манящего мира иллюзий в жестокую реальность. Внезапно вместо Сулеймана я увидела перед собой совсем незнакомого человека, беседа перестала подпитывать мой интерес и даже в уставшем теле послышалась ноющая боль, будто всё кругом намекало мне, что пора остановиться. Может, именно поэтому я сразу согласилась прервать наше уединение и даже с некоторой спешкой развернула Страсть в сторону конюшни. Восседающий на своём благородном жеребце султан вновь пристроился рядом, и вдвоём мы обошли небольшой участок парка по кругу, возвращаясь на то же место, откуда начали. Безусловно, несмотря на маленькие изъяны, этот день был обречён стать незабываемым, и не только потому, что я впервые проехала верхом. События, произошедшие вскоре после того, как мы вернулись в конюшню, посеяли ещё большую смуту в моём сердце, хотя им и удалось ненадолго вызволить меня из пучины обречённости и отчуждения. Ещё издалека, как только мы свернули на знакомую тропу, я заметила одиноко замершую рядом с деревом фигуру и безотчётно ускорила шаг. Мной двигало почти безумное желание удостовериться, что мне показалось или же, наоборот, что яркое чувство узнавания меня не подвело. Не зная, как реагировать на столь неоднозначный подарок судьбы, я во все глаза смотрела на увеличивающийся в размерах, крепко скроенный силуэт Ибрагима, которому до того идеально подходило загадочное мерцание закатного солнца, что у меня перехватило дыхание. Он, будто Ангел Смерти, явился за мной, чтобы забрать мою душу в Рай. И пусть я даже понятия не имела, какие мотивы скрывались за этим визитом, что-то подсказывало мне, что любое оправдание — лишь предлог. Он так же, как и я, просто измучился от тоски и неопределённости. Он просто захотел увидеть меня. Почему-то от мысли, что Ибрагим лицезрел меня верхом на лошади, меня охватили странная неловкость и не менее неуместная гордость. Встречающие нас стражники остановили лошадей под узды, и я не без облегчения соскользнула с гладкого седла, поставив стопу на подставку и спустившись на землю. Ощущение твёрдой почвы под ногами сначала показалось мне неправильным, словно я парила в невесомости, лишившись своей главной опоры, однако довольно быстро мой разум перестроился, и я быстро пришла в себя. Почти сразу я неизбежно обнаружила, что прогулка не прошла для меня бесследно: с непривычки жутко болели ноги, особенно в области бёдер, спину тоже тянуло, словно я тащила на себе мешок камней, в пальцах, испещрённых красными линиями от жёстких поводьев, чувствовалось онемение, так что я с трудом могла ими шевелить. Как только нога Сулеймана коснулась земли, Ибрагим, точно получив тайный знак, приблизился к нам на почтительное расстояние, поприветствовав нас поклоном. — Повелитель, госпожа, — своим обычным, несколько приглушённым голосом молвил Великий визирь, выпрямляясь. От меня не укрылось, что при этом он старательно избегал встречаться со мной глазами и даже старался лишний раз не смотреть в мою сторону. В груди неприятно кольнуло от такого показного пренебрежения. Разумеется, я отвечала тем же. — Государь, я ждал Вашего возвращения, чтобы обсудить дела, касающиеся… — Позже, Ибрагим, — небрежно прервал его Сулейман, проходя мимо друга и едва удостаивая его взглядом. Затем на миг остановился и выжидающе повернулся ко мне. — Ты идёшь, Хюррем? — Я хочу покормить Страсть, — зачем-то выдала я, не успев толком осмыслить, насколько правдоподобно это звучит. Ибрагим впервые посмотрел на меня, причём взгляд его выражал крайнюю степень ошеломления. Не смотри на меня так. Ты хотел остаться наедине, вот я и помогла. Если Сулейману и показалась моё внезапное желание несколько странным, то он мастерски замаскировал свою растерянность за вежливым удивлением и после удалился в сопровождении своей охраны, напоследок одарив меня ласковой улыбкой. Мы с Ибрагимом, всё ещё немного ошарашенные тем, что трюк сработал, одновременно поклонились и разогнули спины лишь тогда, когда точно убедились, что остались одни. Снова одни, посреди окутанного ранними сумерками парка, вдали от посторонних глаз и неусыпного надзора стражи, сбитые с толку своей же смелостью, обуянные томлением и страхом, не знающие, с чего начать. Умирая от смущения и сладостного трепета в предвкушении очередной романтической выходки с его стороны, я демонстративно отвернулась к Страсти и начала с деланной сосредоточенностью распутывать ей гриву, убирая листья и мелкие веточки. Моя грудь ходила ходуном в приступе приятного волнения, ткань лёгкого платья словно плавилась под прицелом его бесцеремонного взгляда, в котором сквозило забавляющее меня смятение. Похоже, мой ход настолько озадачил бывалого воина, что он не сразу совладал с собой, однако быстро взял себя в руки и как ни в чём не бывало встал рядом, так что наши плечи оказались на грани соприкосновения. Но теперь мы не могли позволить себе даже эту малость, поэтому я ненавязчиво отступила. Притворившись, что не заметил моего увиливания, Ибрагим с видом хозяина опустил ладонь на шею моей кобылы и невозмутимо погладил её, попутно изучая оценивающим взглядом. — Страсть, значит, — задумчиво проговорил он, и я не сразу сообразила, что он всё же обращался ко мне. И снова совсем другой голос, его, настоящий, с нотками умилительной вкрадчивости, но при этом сильный и пробирающий. — Красивое имя для лошади. Умеешь ездить? — Не умею, — честно ответила я, к собственному удивлению, не испытав сиюминутной потребности похвастаться несуществующими навыками. Похоже, что-то в тот день всё-таки заставило мою женскую гордость наконец замолчать. — Это подарок повелителя. Видимо, он всё ещё пытается загладить свою вину за то, что сослал меня в Эдирне. Неожиданно его рука сместилась в сторону, будто случайно коснувшись моей, и я инстинктивно дёрнулась как от ожога, упрямо не поддаваясь его попыткам растопить лёд между нами. Какой в этом смысл, если будет только больнее? В тот же миг я с запоздалым раскаянием пожалела, что осталась и позволила этому разговору состояться. Как и тогда, под тенью винограда, я разрывалась между долгом и желанием, между эгоизмом и совестью, а эти его искусительные манипуляции только усложняли жизнь. Знает ведь, что в один прекрасный момент я не смогу отказать, не смогу уйти. Знает и намеренно провоцирует меня, словно ему интересно посмотреть, как скоро я сломаюсь. — К чему эти страдания, скажи? — с мягким укором спросил Ибрагим, но больше не пытался меня коснуться. — Зачем эта мука? Разве твоё сердце способно жить в постоянной лжи? Разве оно сможет вынести это притворство? — Это ты у нас мастер притворяться, — резко парировала я, даже сейчас твёрдо решив не выходить из образа и гнуть свою линию до конца. — Поэтому сделай так, чтобы я больше ни секунды не захотела видеть тебя рядом. Ты должен сделать всё, чтобы я тебя возненавидела. Это приказ. — Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа, — не скрывая насмешливый тон, проворковал Ибрагим, отчего у меня по спине пробежали мурашки садистского наслаждения. — Но у меня условие. «Ты ещё смеешь ставить мне условия?!», — хотелось вскрикнуть мне, но вслух я озвучила самый очевидный вопрос: — И какое же? Наши взгляды впервые открыто встретились, без утайки слившись друг с другом, и на грани помешательства и безнадёжного любования я подумала только об одном: таким искусным уловкам мне ещё учиться и учиться. — Одна гонка. — Вцепившиеся в меня горящие глаза азартно сверкнули. — Если победишь, я исполню твоё желание. Я открыла было рот, чтобы спросить, о какой гонке идёт речь, но как только мой взгляд упал на Страсть, озарение вышибло из меня весь воздух. Гонка верхом? С ним? Даже Мехмеду будет понятно, что я с разгромом проиграю! Неужели Ибрагим смеётся надо мной? Крайне возмущённая и почему-то напуганная, я порывисто развернулась к Великому визирю, намереваясь вывалить на него всё своё негодование, но поздно. Воин уже седлал своего гнедого жеребца, как-то подозрительно быстро подготовленного к прогулке. Так значит, он это подстроил? Но как он узнал, что я захочу остаться? Задыхаясь от гнева и проклиная собственную доверчивость, я кое-как вскарабкалась на Страсть, с трудом владея неуклюжим телом, которое в самый ответственный момент отказывалось мне подчиняться. Ибрагим уже был в седле, отточенным движением закрепив ровную осанку и расправив широкие плечи, и я поспешила последовать его примеру, хотя, конечно, по технике и опыту не могла соперничать с османским полководцем. Интересно, он сам догадывался, насколько воинственно и неотразимо смотрелся верхом на чистокровном жеребце? Мои глаза против воли так и пожирали его подтянутое тело, сильные руки, властно приподнятый подбородок и крепкую спину. Ничуть не стесняясь своего преувеличенного внимания к этому наглому выскочке, я как могла попыталась скопировать его позу, но поводья уже скользили в мокрых ладонях, во рту пересохло от волнения, так что я судорожно вцепилась в край седла, когда Страсть вдруг сошла с места, не дождавшись моей команды. Вся обретённая мной за этот день мнимая уверенность улетучилась, и я почувствовала себя совершенно беспомощной. Ощутившая мой животный страх кобыла стала неуправляемой. Я была уже на грани, чтобы сорваться и просто сбежать, несмотря на поражение, которое и без того было неизбежно. Зачем я только согласилась на это безумие? Но смелости закричать и позвать стражу или спрыгнуть с идущей лошади у меня не хватило; горло словно сдавило тисками. Впереди маячил статный силуэт Ибрагима, который, в отличие от меня, не пошевелил ни единым мускулом, чтобы заставить жеребца слушаться. Стоило мне поднять глаза, как голова закружилась, и я снова уставилась в землю, испугавшись, что окончательно потеряю равновесие и разобьюсь о землю. — Зажми её бока, — раздался где-то на расстоянии повелительный голос Ибрагима. — Расслабь руки, ты слишком сильно натянула поводья. Дай ей свободу. Это что? Частные уроки по верховой езде? Слишком напуганная и взвинченная, чтобы спорить, я послушно выполнила его указания, с некоторой опаской попустив повод уздечки, но хватку не ослабила. Раскрепощённая кобыла пошла увереннее, а я перестала вилять из стороны в сторону, пытаясь удержаться на её спине. — Подними голову, смотри прямо, — снова велел мой непрошеный советчик, строго чеканя каждую фразу. — Помни, ты отдаёшь приказы, а лошадь подчиняется. Вы должны доверять друг другу. Я снова покорилась, с некоторым трудом оторвав застывший взгляд от земли, и вновь разглядела перед собой фигуру Ибрагима. Как ни странно, но ощутивший контроль со стороны мозг перестал впадать в панику. Власть над телом незамедлительно вернулась ко мне, как только я вняла спокойному и собранному голосу опытного всадника. Воспрянув духом, я чуть ускорила шаг и вскоре догнала Ибрагима, поравнявшись с его конём. На самом деле мы шли очень медленно, но для меня даже такая скорость уже была испытанием. Смогу ли я вообще перейти на галоп? Может, стоит отказаться от этой глупой затеи, пока ещё не поздно? — Ты молодец, — похвалил он, отчего я опять чуть не вывалилась из седла. — Сейчас мы перейдём на рысь. Не паникуй и ни в коем случае не бросай поводья. Сожми колени сильнее и чуть наклонись вперёд. Но! Не успела я опомниться, как Ибрагим сорвался с места, взметая за собой столб пыли. В мгновение ока он проворно умчался, подгоняя жеребца ритмичными толчками в бока, и я на секунду опешила, подивишвись, с какой лёгкостью ему давалось управление лошадью. Это умение давно уже вросло в его плоть, почти превратившись в инстинкт, и я могла только искренне восхищаться его до блеска отработанным мастерством. Мне пришлось трижды легонько пнуть Страсть в округлые бока, чтобы побудить её изменить темп, а потом я вскрикнула то ли от радости, то ли от страха. Это был далеко не предел, но тогда эта скорость казалась мне сумасшедшей. Ветер противно свистел в ушах, раздувая волосы за спиной, деревья мелькали бесформенной зелёной массой в уголках глаз, дорога впереди сузилась до размеров крошечной точки, обозначающей непостижимую цель. Рядом нёсся Ибрагим, исправно контролируя меня, однако я не осмелилась взглянуть на него, боясь тут же потерять равновесие. Его молчаливое и поддерживающее присутствие рядом успокаивало и подбадривало, мне не хотелось отставать ни на миг. Наши лошади бежали нос к носу, отбивая ритмичную дробь по покрытой гравием тропинке, поднятые в воздух листья кружились между их ног, разлетаясь из-под копыт. Меня охватил невиданный восторг, лёгкие распирало от беспричинного ликования и желания закричать, и я уже почти не думала о правильности движений. Я испытывала смесь безумного возбуждения и священного ужаса, в то же время наслаждаясь нашей гонкой. Наконец Ибрагим чуть вырвался вперёд, подгоняя своего жеребца отрывистым возгласом, и моё сердце пропустило удар, когда я поняла, что нас ждёт. Галоп. Подобной дикой скорости мне никогда ещё не доводилось лицезреть. За считанные секунды Ибрагим набрал темп и стрелой ринулся вперёд, оставив меня далеко позади. Мне показалось, что его быстроногий конь бежит по воздуху, не касаясь земли, а сам Ибрагим пригнулся к его шее так низко, что почти слился с ним в одно целое. Разумеется, я не стала его догонять. Было бы самоубийством даже пытаться достичь его предела. Дыхание с хрипом вырывалось из моей опалённой груди, взбешённое сердце грозилось пробить мне рёбра, а нетренированное тело дрожало от слабости. Уже смирившись со своим проигрышем, я потянула поводья на себя, с некоторой резкостью вынудив Страсть остановиться, и заворожённо смотрела ему вслед, откровенно любуясь его одиночным забегом. Если он затеял всё это только для того, чтобы покорить меня своими способностями, то у него получилось. Я была поражена. Поражена и очарована. Нет сомнений, он был хорош в этом деле. Даже слишком хорош. Настолько, что ещё несколько мгновений после того, как его силуэт затерялся где-то вдалеке, я неподвижно стояла посреди дороги, приютив на губах боязливую улыбку.
