Lovesong for whoever

Ветер врывается в окно и открывает створки, сталкивает их друг с другом, снова отдаляет, и мне кажется, что я так же встречалась с ней, но что-то помешало мне задержать на ней взгляд, а она слишком быстро сменяла улицы, - и вот унеслась севернее Лиона, дальше во времени, пространстве и их производных наша встреча. Это предложение могло бы стать первым клёном в роще переплетённого росистой паутиной леса, предвещаньем искрящихся слов вокруг, первой секундой любовной песни, посвящённой никому, когда так хочется надеяться, что кому-то. Но я никогда не запишу эти слова, они останутся замурованными в стенах моей первой французской квартиры. Как я мечтала о Франции! - и как же пусты её улицы, которые я ни разу не пересекала, держась за руки с ней! Она, она, она... Сегодня в лавке старьёвщика я задела рукавом платья старый бинокль - ах, как бы он сейчас подошёл моей обречённой на одиночество молодости и тому, как я ужасно преувеличиваю свои страдания. Ведь я всего лишь хочу любви de la femme, женской любви, о которой никто, нигде и никогда не писал лучше, чем далёкие восемнадцатилетние девочки в личных дневниках. Вы, что же, чувствовали то же самое? Вас правда так же тянуло поправить взлетевшую юбочку на ней, проходящей мимо - ты одна? ты - она? Но ткань в прямую складку каждый раз спускается вниз, и моё сердце, кажется, тоже, и короткая юбка, и муть её волос - пара волосков осталось на плече, и стойкий запах мятных духов остаются на самой его глубине, а она вновь далеко. Произношу loin почти как Лион, но представляю это так: за минуты до моего незамеченного обожания она переходит дорогу и оказывается в Мадриде. Какой-то испанец поёт Софию на Большой Площади, а это её имя. Он доигрывает последнюю гитарную мелодию и улыбается ей, они долго говорят, а потом идут в бар за углом улицы. Узнав об имени, он говорит, что заранее знал, для кого пел, она смущается, отвечает, что он слишком мил, и они флиртуют, флиртуют, флиртуют до ночи, а испанские ночи такие короткие, так быстро блекнущие! И вот мы снова уже разошлись, так ни разу и не встретившись вне моих фантазий. За окном - рыжий четырёхэтажный дом, раскрашенный зеленью уличных рисунков мост и ряд цветущих лип (каждая - как будто в паре со своим соседом). Я описываю действительность, лишь чтобы сказать: её среди этого всего нет. Никого нет. Тётя приедет только завтра, а в понедельник мы начнём искать мне отдельную квартиру - не потому что ей не нравится наше сожительство, а потому что я хочу делить квартиру с одними ней и Францией. А до этого мне остаётся быть здесь и воображать. Я и воображаю: подношу пальцы к глазам - раз настоящего бинокля нет - и навожу их на пустые улицы - всё так же никого. Её тоже нет поблизости (а, может быть, и вообще?) Я так устала от этой несуществующей любви, что хочется забыть, каково это: стоять на женщинах, как будто они - единственные, кто может заставить меня подняться с пола ванной, когда я ищу в отражении в зеркале недостатки. Ну да, нос толстоват, волосы - слишком светлые и жидкие, джинсы - неумело широкие, рубашки - чересчур цветочные. Но мне кажется, она сможет полюбить и меня, и моё имя, и когда я представлюсь - Вивьен, и когда расскажу, что пишу стихи и глупые рассказы, она скажет, что это идеальное сочетание некой поэзии, что ей видится во мне стих. О чём? О радуге над мюнхенской ратушей. Я удивлюсь её догадке, расскажу, что родилась именно в Мюнхене и много раз проходила мимо этого печального искусства. Так ты немка? Наверное, - я пожму плечами. - Моя мама из Сибири, папа родился здесь, а я пока живу с его сестрой на окраине. Потом мы заговорим про её комнату в Париже (она родом из Лиона) и грозой ударяющую тоску по дому. Она спросит, бывает ли Карла во Франции (я не замечу, как скажу ей это имя), бросает ли работу в кафе (собственного упоминания её профессии я тоже не услышу) и баварскую столицу ради меня? Я запнусь, начиная отвечать, но всё таки скажу, что мама не любит Францию. А спустя несколько секунд протянутой между нами тишины добавлю: мама никого не любит. Иногда я сижу вечерами у открытых створок и расставляю по важности событий воспоминания, которые расскажу ей на наших свиданиях. Вот я впервые оказалась в цветущем майском Лионе с папой и сестрой, и мне на плечо сел белый голубь - это на третье место. Вот я написала рассказ, где каждое слово было наполовину немецким, на четверть французским, и из него вышел то ли шифр, то ли особая мелодия смеси таких разных языков - второе. Вот я впервые осознаю, что не создана для мужчин, когда Мари, перебивая саму себя, рассказывает папе о каком-то Маркусе из школы. «Мишель, ты слушаешь?» - у неё есть дурацкая привычка называть всех по именам. Это определённо первое. Как же мне хочется прямо сейчас выбежать на улицу, столкнуться с ней и рассказать ей эти сцены вразброс, взять стыд от первой, счастье от третьей и красоту от второй. Передать ей мои воспоминания, а потом сделать их общими, неразделимыми... София, Софи, Ла София (с ударением на последнем слоге), Соф, Со... - я пытаюсь представить, как буду называть её в одну из тех ночей, когда мы вместе выйдем на балкон (она обвяжет одеяло на груди моим поясом, а я останусь в широкой футболке, разрисованной очертаниями гор) и станем считать звёзды, давать им имена, как вдруг самая яркая звезда отцепится от неба, и я скажу, что имя ей - София, или же - Софи, а может, - Со. Ставлю здесь выразительную точку, ведь я даже не знаю, как её в самом деле зовут! А на звёзды этим вечером я буду смотреть одна, засну на балконе тоже в одиночестве, и утром пойму, что они разбежались по вселенной, некоторые - даже иммигрировали в другую. А ещё вчера был такой ливень, и мне было так одиноко, и я бежала под дождём в эту квартиру, задыхалась от того, что воздух пропитал один азот, и думала, что когда-нибудь расскажу об этом дне моей С., как бы её ни звали по-настоящему. Какое это было бы чистое чудо, если бы мы могли разделить каждую мутную каплю, каждый лиловый закат, каждый день, наполненный нашим чудесным счастьем... Нет, я правда должна признаться. Я, конечно, поэт, люблю писать о высоком и ясном, о далёком и неподвластном, и всем может казаться, что я романами, чувствами - и не более - живу; но какое же это искусство (без оговорок и грусти, рассыпанной по стеклу), какой извилистый путь (по римской Виа Кондотти) мне нужно только пройти, чтоб грудь Венеры в полёте с самой прелестной картины (а её автор - Бронзино, кто тоже знал о святой красоте) сложилась будто бы пазлом в моей молящей руке. Говорю же, глупые истории, странные стишки. Я устала не только от любви, но и от искорок молний всякий без исключения раз, когда поднятая ветром юбочка или рубашка, что, скорее, предназначена для открытия милых рук и грудей, чем для чего-либо другого, проносятся мимо меня, всегда проносятся, даже если незнакомка идёт самым медленным шагом. (И для меня это тоже каждый раз открытие! «Неужели я всё ещё, я... задыхаюсь и падаю с этих женщин, как с пьедестала, а ведь кто-то из них - она!..») Это невероятное, невозможное искусство! - и все изгибы бесчисленных Софий, особенно, когда они обнажены, сверкают, как горка драгоценных камней посреди туманной дороги. Разрешит ли хоть одна дотронуться? Не будет ли одного прикосновения достаточно, чтобы дни и ночи подряд чувствовать разряды тока, вспоминая, как этой рукой я скользила по её влажной груди? Слишком много фантазий, слишком. В музеях на искусство тоже можно только смотреть, - вот так я глупо пытаюсь себя убедить, что выдержу ещё один год без неё. А это ведь не только про любовь, это такая неподвластная печаль, это сильнейший озноб, это одиночество в пустой комнате пустого отеля на пустоши жизни. Да, я это точно никогда не запишу. Но и какой писатель раскрывает себя полностью перед тетрадным листом? - хотя если делать это перед ней... Но всё таки - для неё. Все мои грустные рассказы о печальных людях всегда были про нас, даже если нас - как пары - ещё не существует, а наша связь не может даже оборваться в тот серый день, когда она скажет, что испанец в самом центре Мадрида спел ей одной и теперь просит её покинуть, - неоконченная фраза, но я пойму, что речь идёт не о месте - а она совсем не против, но - здесь тоже точка. Потому что наша встреча никогда не случалась, потому что мир слишком большой, чтобы два безнадёжных романтика могли встретиться. Потому что я люблю её той самой любовью, о которой все мечтают, но случается такая редко и мало у кого. Потому что я хочу целовать её руки, бёдра, груди весь день, а опустившейся вновь ночью читать ей очередной рассказ про нас, который будет называться - любовная песня для кого-нибудь, то есть для неё, то есть для нас, - но ведь нас нет! А она, она, она, она... Она. Как же она выглядит? Кто она такая? Любит ли мечтать под открытым небом, читать французскую поэзию, писать меланхоличные рассказы так же, как я? Если уж и воображать, то волосы у неё чёрные, как деревенская улица без фонарей, она выше, я на её фоне - такая маленькая, она старше, но не могу решить на сколько - двадцать или пять? - лет. Вот и весь её образ, умещается в половине абзаца (не могу перестать считать всё в абзацах и строфах). Смотрю сейчас на дверь и нелепо кажется, что она должна войти, извиниться за то, что ошиблась дверью, - а я тогда, прямо в ту же секунду, подбежала бы к ней и начала, обронив на её красный жакет ресницу, чьи сестры сплелись, как лионские липы своей зеленью, молить остаться. Вдруг я слышу эхом отзвучавшее когда-то в прошлом «pardon», подбегаю к окну - всё та же пустота. Я знаю, откуда это эхо: одна из трёх - София? Селена? Скатия? - коснулась моего плеча в парижском метро, (мне было пятнадцать и я впервые оказалась одна в этом огромном городе - это, что, та самая столица моего сердца? - думала я целый день в нём, лишь чтобы окончательно полюбить каждую его часть, уехав далеко от этой цитриновой страны), и я почти упала на грязный пол вагона, а она это заметила и голосом оттенка бежевого дома на задворках Франции - если бы голоса имели цвет - сказала это далёкое слово. Моя София, - медленно опускаясь на пол, - я схожу с ума без твоих милых ласк, серых глаз и l'amour d'une femme!