use your illness to make your crush fall in love with you?

Одной из главных причин, почему Сайно так нравилось в пустыне, был её климат: суровый и жёсткий, да, но по крайней мере всегда знаешь, чего ожидать от неизменного зноя и палящего солнца каждый день в году. Даже песчаную бурю предугадать было легче, чем очередной проливной дождь в тропическом лесу Сумеру с его капризным непостоянством и циклонами, которые приходили в город со стороны леса Апам и сменяли жаркие солнечные дни на холодные штормы без какого-либо предупреждения. Из-за этого в детстве Сайно часто болел, когда только попал в этот климат, взращённый теплом и солнцем, неподготовленный и ослабленный силой духа, недавно поселившегося в нём. В детстве он получил характеристику болезненного ребёнка, из-за чего профессор Сайрус переживал, что вообще не сможет отдать его на учёбу в Академии, а Сайно обрёл ненависть к любым недугам, которые хоть сколько-нибудь ослабляли его организм. Он провёл в лихорадках и головных болях всё своё детство, с большим трудом принявший ту силу, которую в нём заключили, поэтому даже сейчас всякий раз, когда чувствовал подступление сезонной простуды, он проходил через все стадии принятия неизбежного и всё равно в конечном итоге выбирал просто игнорировать недуг ровно до тех пор, пока симптомы не рассосутся самостоятельно. К счастью, теперь дух Германубиса не ослабляет его, а делает только сильнее, включая физические и физиологические показатели. Поэтому в этот раз он точно так же поднимается и идёт на работу, стоически игнорируя больное горло и заложенный нос. С ним случалось и худшее, правда. Ничего, с чем он не мог бы справиться. Пара чашек чая — и он будет как новенький. Знать о его болезни, в общем-то, никому не обязательно, ведь не то чтобы у него был выбор и обыкновенная простуда не может помешать ему выполнять свои обязанности. Пасмурная погода и озноб вынуждают обмотать вокруг себя палантин, кутаясь в него потеплее, и надеть сверху плащ на случай дождя, но бросив короткий взгляд на пылящиеся на полке шкафчика сандалии «для особых случаев», он решает, что сегодняшний случай всё-таки ещё недостаточно особый, и старается обходить успевшие накапать за ночь лужи по дороге до Академии. К счастью, на первую половину дня у него запланирована работа с документами, вычитка научных работ с зафиксированными нарушениями и встреча с аль-Хайтамом для обсуждения программы по развитию образования пустынного населения — ничего сложного, поэтому он может позволить себе заварить чай перед тем, как плюхнуться в кресло, поджав под себя ноги, и придвинуть стопку бумаг, требующих его ознакомления и подписей. Квартальный отчёт, разрешение на обыск в комнате в общежитии подозреваемого, заявление на отпуск, заявление на отгул, почта — голова начинает гудеть и буквы расплываются перед глазами уже на пятой странице отчёта, так что он даже не сразу замечает, как в дверях кабинета осторожно показывается Набил и кланяется, озвучивая послание: — Доброго утра вам, Махаматра Сайно, сэр. Действующий Великий мудрец аль-Хайтам просит вас подняться в его кабинет в ближайшие полчаса, если вы нацелены обсудить с ним сегодня интересующие вас вопросы, поскольку после этого он отправляется с Малой властительницей Кусанали в Цитадель Регзара на переговоры и не знает, когда вернётся. Сайно невольно вздыхает и отодвигает стопку бумаг вместе с чашкой от края стола, благодарит и отпускает Набила по своим рабочим делам и натягивает на плечи палантин, перед тем как покинуть свой кабинет, по дороге до верхнего этажа пытаясь унять и игнорировать нарастающую температуру и боль, которая терроризирует его голову тем сильнее, чем больше он думает о предстоящем разговоре с аль-Хайтамом. — Сколько раз я просил тебя перестать использовать моих подчинённых в качестве твоих личных секретарей? — говорит он вместо приветствия, как только переступает порог его нынешнего кабинета. Аль-Хайтам стоит к нему полубоком, пытаясь отыскать что-то, по всей видимости, среди страниц книги в его руках. — Набил очень удачно подвернулся мне под руку и шёл как раз в сторону твоего офиса, поэтому был совсем не против передать тебе от меня привет. Не вижу в этом никакой проблемы. К слову, доброе утро, — он разворачивается к нему и поднимает взгляд, закрыв книгу с закладкой на нужной странице, и Сайно может заметить хмурый прищур, отразившийся на его лице, когда он его увидел, — ты… выглядишь не очень. Всё в порядке? — В норме, — хрипит Сайно в ответ, прокашлявшись, и по-хозяйски располагается в кресле напротив. — Давай перейдём сразу к делу, если тебе нужно будет уйти. Аль-Хайтам, в свою очередь, не торопится садиться, подперев бедром стол сбоку. — Нам некуда торопиться: ты знаешь, что Малая властительница готова и подождать, если речь идёт о тебе. — Зато люди в «Бригаде тридцати» не любят ждать. — А вот что они любят и не любят делать, меня меньше всего волнует. Поэтому сейчас мы заварим кофе и спокойно побеседуем обо всём, о чём ты хочешь со мной поговорить. И не терпя возражений он подходит к шкафу, где хранятся уже нагретый заранее чайник и две чашки. Сайно принимает решение тактически сдаться (только в этот раз), потому что ещё от одной чашки чего-нибудь горячего он, на самом деле, не отказался бы. — Если настаиваешь, тогда можно чай вместо кофе? — Голова? Сайно кивает и решает в очередной раз изучить богатое наполнение кабинета мудреца — что угодно, лишь бы не смотреть сейчас на аль-Хайтама. Бездна побрала бы его и его наблюдательность, о которой он будет молчать в те моменты, когда он реально нужен, зато прикопается тогда, когда меньше всего его внимание необходимо. Он ставит на стол чашку с чем-то сильно и приятно пахнущим, напоминающим больше травяной отвар, нежели обычный чай. Сайно поднимает на него глаза в молчаливом вопросе. — Нилу недавно передала Кавеху «для снятия стресса» сбор лечебных трав от бабушки, которая живёт в Гандхарве, и он убедил меня взять немного с собой на работу, потому что он не любит чай, но не может ей отказать. «Угостишь Малую властительницу», — Сайно чувствует, как приподнимаются уголки губ и внутри растекается тепло — то ли от чая, то ли от того, что Кавех не меняется, то ли от того, как в голосе аль-Хайтама проскользнула едва различимая улыбка, пока он говорил это. — Вот и пригодились, получается. Там мята, фрукты харра, ягоды красноплодника и ещё что-то. Сайно не может сдержать улыбки, принимая спасительное тепло в обе ладони. Почему-то становится резко неловко. — Звучит вкусно. Спасибо. И едва не давится, услышав следующие слова: — Тебе стоит уйти пораньше домой и отдохнуть. — Что, прости? Аль-Хайтам продолжает размеренно и терпеливо, садясь в своём кресле: — Если ты не хочешь ещё больше заболеть, тебе нужно пойти домой и полечиться. Так более доступно? — Всё нормально, это просто простуда. Он пытается отмахнуться, но это ведь аль-Хайтам, который продолжает стоять на своём: — Которая тем не менее в запущенной форме чревата осложнениями, включая переход в хроническую форму. А ты знаешь лучше меня, чем ухудшение здоровья может закончиться для твоей должности. Сайно хмурится и поднимает на него взгляд. Ему не нравится, куда идёт этот разговор. — Я в курсе. Однако за годы моей службы я ни разу не брал больничный по такой пустяковой причине, и всё ещё живой и в полном здравии сижу перед тобой. Аль-Хайтам складывает руки на столе и наклоняется ближе к нему: — То, что Азар нарушал трудовую этику, не значит, что пока я на его должности, я буду делать то же самое. Сайно морщится, вспоминая, как Азар реагировал на все его неудачи, провалы миссий, как он их называл, когда Сайно возвращался из экспедиций израненным и был вынужден восстанавливаться неделями, оставляя должностные дела на подопечных матр. До какой степени ему не нравилось это, так что он не одобрил бы Сайно больничный по причине простуды, даже если бы тот попросил. Он хмурится в свой чай, греясь таким необходимым сейчас теплом от чашки, когда аль-Хайтам понижает голос и проговаривает тише — безупречный, работающий безотказно приём, чтобы завоевать внимание Сайно и приковать его взгляд к себе: — Сайно. Я ещё раз озвучиваю тебе свою просьбу и совет: сходи в Бимарстан и возьми больничный. Хотя бы на пять дней. Сайно отводит взгляд. Он ненавидит, когда Хайтам это делает. Когда они оба знают, что он прав, поэтому, как и всегда, Сайно бессовестно врёт в угоду компромиссу: — Хорошо. Я подумаю над этим. Завтра. Завтра аль-Хайтам встречает его в коридоре Академии и едва не сбивает с ног, потому что Сайно выглядит ещё хуже и слабее, чем прежде. Поэтому аль-Хайтам ставит ему ультиматум: он идёт либо домой, либо в Бимарстан. — Это приказ. — Ты издеваешься? Аль-Хайтам с отточенным мастерством нивелирует испепеляющий взгляд, которым Сайно пригвоздил его в стенах коридора, приковывая косые и обеспокоенные взгляды проходящих мимо студентов и преподавателей. — Это ты издеваешься над собой и представляешь потенциальную угрозу окружающим, разнося вирус по всей Академии. С этими словами аль-Хайтам начинает двигаться в сторону своего офиса, и Сайно следует за ним, не умеряя пыла. — С каких пор тебя беспокоят общественные нормы? Почувствовал себя слишком комфортно на новой должности? Аль-Хайтам останавливается, чтобы посмотреть на него снова. — Меня беспокоят не общественные нормы, а неоправданные риски, и ты сейчас делаешь именно это. Когда в доказательство он кладёт ладонь ему на лоб, а Сайно на это лишь закатывает глаза и со всей наглостью сбрасывает его руку, аль-Хайтам понимает, что имел в виду Тигнари, когда говорил, что достучаться до него невозможно, как только речь заходит о дилемме между его долгом и всем остальным, включая здоровье, безопасность и личные интересы. Они переносят этот спор в кабинет мудреца, где Сайно запоздало обнаруживает себя сидящим на небольшом диванчике у окна снова с той самой чашкой в руках, только на этот раз не чая, а жаропонижающего средства. — Я знаю твоё отношение к местной медицине, поэтому если не хочешь идти в Бимарстан, я приму и больничный, выписанный Тигнари. — Нет. Аль-Хайтам изгибает бровь в немом вопросе, кажется, попадая в самую цель. — Тигнари знать об этом не обязательно. У него и без того забот достаточно, он опять будет переживать без причины. И если ты не перестанешь вести себя так, будто небольшая температура и кашель — это конец света, я начну приводить в исполнение все свои угрозы и не побоюсь того, что ты новый мудрец, — вопреки своим словам, он делает очередной глоток лекарства, укутавшись в свой палантин и пряча под него босые ноги. — У меня куча работы и обязанности, которые я не могу оставить, а я и так сижу тут с тобой чаи распиваю. Аль-Хайтам складывает руки на груди и парирует ловко: — И что ты собираешься делать? Обчихать всех подозреваемых? Сайно отвечает со всей серьёзностью: — Могу начать с устранения главного паразита в этой комнате. Аль-Хайтам ухмыляется слишком довольно для человека, которому за последние сутки угрожали несколько раз, заинтересованный в продолжении их небольшой словесной перепалки, но удача не на их стороне сегодня, потому что в этот же момент раздаётся стук в дверь, из-за которой появляется Наяб с мгновенным вопросом: — Действующий Великий мудрец, тысяча извинений, но не видели ли вы генерала… — его взгляд находит Сайно, который выглядит очевидно не в восторге быть обнаруженным в таком положении. Он садится ровно, спустив ноги на пол, дискомфорт отражается на его лице из-за неловкой паузы между всеми присутствующими, но когда аль-Хайтам собирается отчитать матру за появление в его кабинете без приглашения, Сайно всё равно жестом просит его — не надо. Слишком снисходительный и бескорыстный даже в лицо открытого неуважения к его личному времени. Что-то, чего аль-Хайтам никогда не поймёт, но в Сайно уже не изменит. Он всё же позволяет себе прокомментировать: — У генерала Махаматры сейчас обеденный перерыв, и он будет доступен на своём рабочем месте по его окончании. Наяб извиняется и, откланявшись, уходит, а Сайно с выдохом роняет чугунную голову себе на руку, прикрывая глаза. — Спасибо за лекарство, должно подействовать скоро, поэтому я уже пойду. В конце концов, у тебя ведь тоже обеденный перерыв сейчас, да и нельзя, чтобы нас видели вместе в такой… — аль-Хайтам невольно напрягается, когда Сайно делает эту паузу, но старается даже не подпускать к себе мысль о возможных причинах, — неформальной обстановке на рабочем месте. Во избежание каких-либо слухов о профессиональной некомпетентности, подкупе, фаворитизме и в целях их безопасности, да, он в курсе. — Я закрою дверь, можешь посидеть у меня до конца перерыва, потому что они всё равно не оставят тебя в покое. Сайно знает, что он прав, а ещё у него очень сильно болит голова и очень клонит в сон — должно быть, из-за лекарства, — поэтому он позволяет себе ещё одну вольность, ещё одно тактическое отступление — на этот раз точно последнее. — Ладно. Только до конца перерыва, — говорит он, прикрыв глаза и откинувшись на спинку дивана, снова подминая под себя ноги. Аль-Хайтам не будит его и после окончания перерыва, ловко уклоняясь от всех расспросов, куда же подевался генерал и почему его нигде не видно во второй половине дня, направляя всех по ложному следу подальше от его офиса. Сайно просыпается сам спустя полтора часа, раскрасневшийся из-за жара, — совершенно точно не из-за того, что натянул до носа плащ аль-Хайтама, которым он укрыл его, пока Сайно самозабвенно спал на его диване, свернувшись калачиком, — полностью потерянный и абсолютно ненавидящий Хайтама прямо сейчас. Следующим утром аль-Хайтам встречает Сайно в дверях своего офиса с двумя бумажками в руке: медицинское заключение с диагнозом «острая респираторная вирусная инфекция», подписанное рукой Тигнари, и протокол, составленный Великим мудрецом, о пересчёте заработной платы и перераспределении нагрузки на время отсутствия должностного лица по причине оплачиваемого больничного. — С сегодняшнего дня ты официально на больничном. Через пять дней тебе нужно прийти на приём к Тигнари, чтобы закрыть или продлить его, к слову, он ещё передал рекомендации по лечению на основе твоего осмотра. На время отсутствия твои обязанности частично перейдут твоим заместителям и частично мне, поэтому тебе не о чем беспокоиться. Сайно сканирует недовольно-уставшим взглядом протянутый ему документ и затем переводит его обратно на аль-Хайтама, хмурясь ещё сильнее: — Я сейчас оформлю тебе запись на приём в травматологию вне очереди. Что ты о себе возомнил? Непроницаемое выражение лица напротив не колеблется ни на секунду. — Возомнил себя легитимным руководителем этой организации, в сфере интересов которого качество здравоохранения и трудовых условий его сотрудников, — следующую фразу он добавляет уже чуть мягче: — И Малая властительница солидарна со мной в этом вопросе и тоже считает, что тебе нужен отдых. Сайно хочет стереть эту самоуверенность из его голоса и самодовольную мину с его лица, но в итоге только роняет голову на руку и трясёт ей, крепко сжав переносицу: — Поверить не могу. Стоило догадаться, зачем Тигнари приглашал меня в деревню вчера вечером и что это твоих рук дело. Вы просто невыносимые — вы оба. Пошли вы в бездну. Он выхватывает у аль-Хайтама из руки «своё» заключение и документ, широко расписывается в нём и разворачивается в сторону выхода, демонстративно хлопнув дверью. Аль-Хайтам задумчиво хмыкает, переводя взгляд с покачивающихся от хлопка листьев растений в настенных горшках на бумаги в его руке. — Я могу написать заключение и назначить лечение, я хорошо знаю все симптомы Сайно и осмотрел его вчера, но… — Тигнари хмурится, его выразительный взгляд, как и всегда, говорит всё за него лучше слов, пытаясь донести до друга, что он не считает это лучшим выходом из ситуации. — Будь готов, что он либо пошлёт нас обоих и продолжит работать как раньше, либо обидится и не будет разговаривать с нами как минимум несколько дней. Либо оба. Ты же знаешь, какой он… — Я знаю. Аль-Хайтам наблюдает ещё некоторое время, как колеблется стрелка его морального компаса: они оба понимают, что Сайно вряд ли оценит это, если и вовсе не решит привлечь их к ответственности за оформление документов у него за спиной без его согласия, — прежде чем он сокрушённо вздыхает: — Ладно. Я напишу заключение, у него всё равно останется выбор, воспользоваться им или нет. Остальное за тобой, — Тигнари садится за стол и берёт в руку перо. — Понадейся, что мы с тобой не сядем в тюрьму. Вечером того же самого дня Сайно просыпается от стука в дверь и встречает на пороге дома того, кого ожидал и хотел бы увидеть там меньше всего. С мешком фруктов. Это его сон под температурой тридцать девять или это аль-Хайтам начал стремительно сходить с ума? Он моргает ещё несколько раз в надежде смахнуть галлюцинацию, но аль-Хайтам с мешком закатников настойчиво продолжает стоять в дверях его дома, поэтому он вздыхает и устало спрашивает: — Что ты здесь делаешь? — Тигнари сказал, что во время вашего путешествия в Мондштадт тебе понравились закатники. Я решил принести тебе парочку. Сайно норовит просто закрыть дверь перед его носом, но аль-Хайтам вовремя подпирает её ногой, и он решает сжалиться и хотя бы выслушать, что тот скажет дальше. — Парочку килограммов? Это не ответ на мой вопрос. Зачем ты пришёл? — Проверяю, разговариваешь ты со мной или нет. Аль-Хайтам ожидает, что сейчас перед ним теперь точно закроют дверь, но Сайно вместо этого усмехается — тихо, но так неожиданно и так искренне, что аль-Хайтам спотыкается на месте и благодарит все свои рефлексы за то, что удерживает фрукты в руках и не разбрасывает их по всему порогу. Собирать потом их было бы довольно унизительно. — Мне не хочется, но тяжело удержаться, когда ты стоишь в дверях моего дома с таким глупым видом, — Сайно скрещивает руки на груди и подпирает плечом проём. — Так ты тут только ради фруктов или всё же пройдёшь внутрь? В янтарных глазах мелькает озорной блеск, и Аль-Хайтам чувствует, что совершает самую большую ошибку в своей жизни. Аль-Хайтам говорит: — Если пригласишь. Сайно отвечает, пропуская его внутрь: — Если это ты так извиняешься, то проходи. Дома у него просторно и светло, довольно просто и всё расставлено по местам в безупречном порядке, ничего лишнего — аль-Хайтам почему-то не удивлён, он другого и не ожидал от генерала Махаматры с его склонностью к лёгкому перфекционизму, который проявляется у него во всём, начиная от порядка на рабочем месте и заканчивая тем, как он ведёт документацию, вплоть до пусть не самого красивого, но вытренированного, аккуратного почерка и манеры письма. В конце концов, в его рабочем кабинете аль-Хайтам тоже был много раз и почерк его узнает из тысячи, даже если он напишет левой рукой. Аль-Хайтам подозревает, что за этим перфекционизмом стоит более глубокая причина, о происхождении которой он догадывается, но Сайно о ней не распространяется, поэтому он и не допытывается. Сайно говорит ему проходить на кухню, пока сам направляется в сторону спальни, и аль-Хайтам краем глаза успевает уловить гостиную, которая оборудована под небольшой алхимический уголок, по всей видимости, для одного из хобби Сайно, о котором он распространяется едва ли так же сильно, как о страсти к картам. Аль-Хайтам бы даже не знал о нём, если бы Сайно не сказал ему одним утром, что с его бледной кожей ему нужна специальная защита от солнца, и не протянул ему баночку с солнцезащитным кремом собственной формулы. Аль-Хайтам ставит фрукты на стол, когда Сайно возвращается на кухню, по пути натягивая широкую тёмно-синюю худи поверх домашней, по всей видимости, футболки, потому что обычно такие просторные вещи он не носит. Лишь на ногах у него остаются те же неизменные шорты, похожие на его повседневные, только короче. — Не знал, что тебе нравится такой стиль. Сайно объясняет, поправляя капюшон: — Это Тигнари. Он как-то оставил её у меня дома, а поскольку со времён выпуска из Академии мы перестали видеться так часто, как раньше, специально идти друг к другу в гости, чтобы вернуть вещь, не всегда есть время. И смысл, в принципе, тоже, когда у нас давно многое стало общим, — он задумчиво рассматривает ткань одежды, которая ему по росту очевидно слегка велика, пусть Тигнари и не намного выше Сайно, прежде чем добавить: — Носить дома довольно удобно. Мне нравится. У меня и парочка свитеров его есть. Аль-Хайтам ничего не говорит по этому поводу, но делает пометку у себя в голове и переводит взгляд обратно на его лицо, отгоняя от себя настолько нерелевантные мысли, как то, как выглядят другие люди и почему. Вместо этого он вызывается помыть и нарезать фрукты, которые теперь выглядят несуразно в таком количестве на столе в доме человека, который живёт один. — Спасибо, — Сайно благодарит, уголки губ приподнимаются в слабой улыбке, когда он кладёт в рот кусочек закатника. Аль-Хайтам в очередной раз отмечает, каким уставшим он выглядит — он никогда раньше не видел Сайно таким за исключением того раза, когда навещал после травмы в больнице. — Они очень вкусные, так что будем считать, что твои извинения приняты. Не то чтобы аль-Хайтам считал себя виноватым: Сайно просто не оставил ему другого выхода, потому что та простая истина, что переупрямить его невозможно, было первым, что аль-Хайтам понял о нём в принципе. Но знать, что Сайно всё же с ним разговаривает, было довольно неплохо. Перед самым уходом аль-Хайтам говорит: — Держи ноги в тепле. Это очень важно, если ты хочешь скорее выздороветь. И бросает мимолётный взгляд на босые ступни, которые Сайно теперь смущённо поджимает так, словно кто-то впервые заметил, что они у него есть, а на сбитом с толку лице едва уловимо расцветает румянец. Мило. — Тигнари так сказал, — добавляет он напоследок, пожав плечами, наслаждается тем, как румянец на смуглых щеках становится гуще, и впервые замечает, что Сайно слегка дуется всякий раз, когда вот так хмурится на него. И если аль-Хайтам задержал свой взгляд на этих губах на секунду дольше необходимого, никому знать об этом не обязательно. На следующий день он приходит проведать Сайно снова, на этот раз с набором лекарств от простуды. Сайно опять встречает его у порога, и первое, на что аль-Хайтам обращает внимание, — это пара светло-сиреневых махровых носков на его ногах. — Ты теперь доставщиком подрабатываешь? — в глазах напротив плещется неприкрытое веселье, несмотря на усталость, которая не покидает его черты с самого начала недели. — Просто наблюдение, что ты не купил ничего из лекарств, которые выписал тебе Тигнари. Сайно скрещивает руки на груди и качает головой. — Если ты продолжишь быть таким внимательным, я перестану пускать тебя в свой дом. Но вопреки этому аль-Хайтам снова сидит у него на кухне, раскладывая пакеты, а Сайно снова заваривает ему кофе. Аль-Хайтаму кажется, что их распределение обязанностей немного неправильное в настоящей ситуации, поэтому он поднимается, чтобы заварить лекарство, используя воду из горячего чайника, игнорируя все поступающие претензии и протесты. Сайно прокашливается и всё же тихо благодарит его осипшим голосом, принимая в руки чашку с пахнущим цитрусом лекарством. — Кавех не будет беспокоиться, что ты где-то пропадаешь после работы? — спрашивает он внезапно. — Я думаю, он на седьмом небе от счастья, а моё местонахождение его мало волнует. Это неправда, на самом деле, потому что первым, что аль-Хайтам услышал, стоило ему щёлкнуть замком, это расспросы о том, где «мистер я дома каждый день в 17:10» был после работы, и когда аль-Хайтам резонно ответил ему, что это не его ума дело, Кавех подозрительно косился на него до конца вечера и с самого утра, как будто пытался влезть к нему в голову или просканировать его лицо и считать информацию с сетчатки глаза. «Я просто опасаюсь, вдруг у тебя появилась личная жизнь. Тогда завтра я, наверное, выиграю в лотерею и расплачусь со всеми своими долгами, ха-ха». Сайно недоверчиво вскидывает бровь, но больше никак это не комментирует, пряча улыбку за краем чашки. Аль-Хайтам не уходит сразу же после этого, как вчера, потому что Сайно предлагает ему остаться под предлогом «это из-за тебя я на больничном и умираю со скуки, поэтому на твоей совести меня развлекать». Он показывает аль-Хайтаму свою новую колоду, медленно и методически объясняя правила и нововведения последних изданий, пока они расположились на диванчике в гостевой комнате. Аль-Хайтам то и дело поглядывает в сторону алхимического уголка, и от цепких, внимательных глаз это не ускользает — конечно же. Сайно ухмыляется, хитро и самодовольно: — Интересно? Хочешь — пошли утолю твоё любопытство. Он откладывает карты в развёрнутом виде и ловко поднимается с дивана — только чтобы в то же мгновение рухнуть обратно, чуть ли не прямиком в крепкие, сильные руки аль-Хайтама, что так услужливо усаживают его на диване и поддерживают со спины, пока Сайно хватается за голову. Боль пронзает виски так внезапно, что он даже не успевает зарегистрировать, в какой момент его воспалённый мозг начал давать какие-либо качественные характеристики рукам аль-Хайтама. — Тебе плохо? — слышит он со стороны после неудачной попытки сдержать болезненный стон. — Мигрень. И голова кружится… — Сайно поднимает на него глаза и сводит брови к переносице в сожалеющем взгляде. — Прости, видимо, сегодня без алхимических экспериментов. Но я обязательно покажу в следующий раз. Аль-Хайтам больше ничего не спрашивает, укладывает Сайно на диване и приносит ему с кухни таблетку от головной боли. Ему хочется спросить, почему он никогда раньше не видел таких таблеток и почему они хранятся в неподписанной банке отдельно от остальных лекарств, но Сайно не оставляет ему возможности, прерывая ход его мыслей смешком. Измученным и каким-то ядовитым. — Надо же, какой ты… милый. Можешь быть, когда захочешь. Это он бредит, или у аль-Хайтама слуховые галлюцинации? Но Аль-Хайтам никак это не комментирует, говоря лишь: — Отдыхай. Я захлопну дверь на замок. Приду завтра. Сайно его не останавливает и ничего не отвечает. Аль-Хайтам не считал это побегом — скорее, вынужденным тактическим отступлением, как только ситуация приобрела неожиданный ход событий и у него не было достаточно данных, чтобы сформулировать ответную тактику. Тем не менее он всё равно почему-то мялся добрых четыре минуты под дверью дома, куда в течение последней недели ноги приводили его сами ещё до того, как он успевал осознать, что пропустил поворот к собственному дому. В очередной раз. Три стука в дверь. Три удара сердца у него за рёбрами. Он надеется, что Сайно его услышал, но в то же время хочется, чтобы он так и не появился в этом дверном проёме. Желательно, больше никогда. Чтобы аль-Хайтам мог уйти и в очередной раз назвать это не побегом, а потом притвориться, будто этой недели никогда не было. Но, к сожалению, чудес не бывает, и боги не всесильны, а у Сайно исключительно чуткий слух, а ещё он его ждал, конечно же. Конечно же. Он же обещал прийти. Кинолента проигрывает себя сама: Сайно снова смотрит на него чем-то невыраженным, спрятанным за радужкой красных глаз, чем-то невысказанным за прикусанным языком, и со вздохом пропускает внутрь. Аль-Хайтам снова чувствует, что он не должен быть тут — не потому, что не хочет, а потому, что по-другому было бы лучше. В качестве молчаливого извинения он готовит им ужин, пока Сайно в своей комнате читает одну из книг, что аль-Хайтам ему принёс. И хотя тактическое перемирие дарит некоторое спокойствие, к которому так стремится его потревоженный разум последние дни, он всё равно с неохотой для себя признаёт, что присутствия Сайно и его тихого голоса рядом ему несколько недостаёт. Он больше не чувствует себя посторонним в чужом доме и делать что-то одному на чьей-то кухне не доставляет ему дискомфорт, он просто… хочет его здесь. Рядом. Но Сайно сказал, что не спал до самого утра из-за головной боли, поэтому аль-Хайтам оставил его отдыхать в своей комнате. Удивительно, как его излюбленная тишина теперь начинала его нервировать, когда единственным источником шума оставался звон посуды, бьющий по ушам даже через наушники, и спираль из собственных мыслей. Он быстро заканчивает с ужином: домашний тахчин и падисаровый пудинг, который он принёс с базара, — беспроигрышный вариант, — и проходит в комнату Сайно — только чтобы застать его там уснувшим с раскрытой книгой в руке. Не беда: ужин может подождать час-полтора, и он тоже — решает аль-Хайтам, пройдя в комнату и подхватив книгу из смуглого запястья. Он кладёт её на столик подле кровати и сам усаживается в кресле в углу комнаты, принимаясь читать собственную книгу. Его рассеянное внимание то и дело мечется между текстом и спящим Сайно перед ним. В свои неполные двадцать четыре он всё ещё выглядит по-юношески молодо, с круглым ясным лицом и завсегда румяными щеками, но впалость век и редкие морщинки на лбу и под глазами говорят о запредельной усталости и измотанности организма. Сайно хорошо маскирует её за своим энтузиазмом и неиссякаемой энергией, но в такие моменты, как сейчас, когда маска спадает, беспристрастный и независимый критик препарирует каждую неестественную возрасту черту и каждый раз, когда тело было на грани, но его неумолимо и безжалостно бросали вперёд, за пределы очередного лимита. И всякий раз, когда в той полости в районе солнечного сплетения, которую люди придумали называть романтичным и элегическим словом душа, обрывалось что-то с каждой случайной и незаслуженной смертью кого-то, кого не удалось спасти. А зная Сайно, спасти хотелось всех и каждого. Последнее, что аль-Хайтам улавливает перед тем, как провалиться в дремоту, — это как размеренно поднимается и опускается во сне его грудь, и каким обманчиво миниатюрным выглядит его запястье, что покоится поверх грудной клетки, ведь Сайно вполне вероятно мог бы оторвать его от земли за горло одной этой рукой. Такие люди не должны выглядеть, как ангелы Селестии, безоружные в своём сне. Такие люди опасны для общества и должны быть изучены, но пока всё, что аль-Хайтам знает и чувствует о Сайно, не поддаётся ни логике, ни объяснению, ни здравому смыслу. Когда аль-Хайтам засыпает, ему снится ночной океан и полная луна. Сайно просыпается в абсолютной тишине и непроглядной темноте за окном. Он осоловело оглядывается по сторонам, сперва на часы, а затем на единственный источник света в углу комнаты: без двадцати одиннадцать вечера, и рядом с напольной лампой, в его кресле, подперев рукой голову, спит аль-Хайтам. Сайно рассматривает его несколько минут, впервые позволяя себе открыто пялиться и изучить его лицо. Несправедливо и до чёртиков раздражающе красивое лицо, особенно во сне, когда лампа отбрасывает на него тусклый свет и делает острые черты мягче и глаже, хотя Сайно всё равно кажется, что он мог бы порезаться о линию его подбородка и скул, если бы дотронулся. Ему хочется до него дотронуться и быть пойманным, посмотреть, что аль-Хайтам сделает и как это, оказаться по ту сторону цепи «охотник-жертва». Сайно откидывает одеяло и выбирается из кровати так тихо, как только возможно, босыми ногами делая несколько шагов навстречу его гостю, в надежде не разбудить прежде, чем он успеет осуществить свой коварный план, и опущенные наушники только подогревают в нём азарт. Оказавшись рядом, он касается скулы костяшками руки, а следом отводит в сторону чёлку и проводит по лбу кончиками пальцев. Его кожа мягче, чем Сайно думал, и почти прозрачная. Он хмурится, просыпаясь, но к большому разочарованию Сайно, не перехватывает его запястье, когда открывает глаза, а лишь пару раз моргает и наклоняет голову вбок в пытливом жесте. — Не могу понять, ты любуешься или планируешь меня убить? Сайно показательно опускает руку на его шею, впиваясь ногтями в подбородок и заставляя задрать голову, чтобы он смотрел ему в глаза. Если аль-Хайтам не хочет его в позиции жертвы, он может сыграть и по-другому. — А на что похоже? — Похоже на то, что сегодня я, по всей видимости, не попаду домой. Кстати, который час? Сайно хочется сжать пальцы вокруг его шеи за очевидную смену темы. Но аль-Хайтам прав: в такое время домой он его действительно не отправит, хотя стоило бы как-нибудь дать Кавеху знать, что он не умер. — Почти одиннадцать. Аль-Хайтам лишь задумчиво хмыкает в ответ, а у Сайно внутри холодеет и сердце опускается на дно желудка, когда в голове формируется мысль: а если он вообще всё неправильно понял? Словно прочитав его мысли, аль-Хайтам перехватывает его руку на своей шее и сцепляет их пальцы. — Что ж, ужин уже остыл, но думаю, мы всё ещё можем его спасти. Хотя насчёт падисарового пудинга не уверен. От аль-Хайтама не ускользает то, как в глазах напротив промелькнул свет при упоминании любимого десерта. Так же, как и всегда блестят его глаза, когда речь заходит о том, что он любит. Аль-Хайтаму хочется быть причиной этого блеска. — Ты купил падисаровый пудинг? — Падисаровый пудинг и финики. Сайно практически срывается на бег, когда тянет его за собой на кухню. Улепётывать остатки пудинга, сидя на кухонной столешнице, в первом часу ночи не входило в его планы на день, но Сайно не жалуется. Этот больничный и вся эта неделя в принципе не были в его планах с самого начала, он был уверен, что будет умирать от скуки и безделья, но вместе с аль-Хайтамом, который по какой-то неведомой ему причине прицепился к нему хуже банного листа, всё оказалось довольно-таки сносно. Он даже вынужден признать, что ему жаль, что его больничный заканчивается, ведь вместе с ним закончатся и визиты. Пудинг почти застревает у него в горле от этой мысли, но он быстро отгоняет её, прежде чем она успеет оформиться во что-то большее. Шум воды, доносящийся из душа, впрочем, служит хорошим отвлечением, потому что концентрироваться на факте того, что аль-Хайтам сейчас моется у него в ванной, гораздо проще и приятнее. Сайно забрасывает ещё парочку фиников себе в рот и думает, что это несправедливо — что этот невыносимый человек даже сорт фиников умудрился выбрать самый вкусный и его любимый. Ещё немного — и Сайно серьёзно начнёт подозревать его в слежке. Он раньше даже не подозревал, что может быть настолько падок на чужое внимание и присутствие, но за эту неделю он несколько раз уже пересмотрел свои взгляды на собственные языки любви. Или дело тут исключительно в самом аль-Хайтаме? Названный нарушитель спокойствия выходит из душа к нему на кухню спустя ещё несколько минут, вытирая волосы полотенцем. Сайно улавливает запах собственного шампуня, когда он подходит ближе, и не может не прокомментировать: — Приятно пахнешь. В кои-то веки. Аль-Хайтам опирается о столешницу бедром и вскидывает бровь: — Не нравится мой парфюм? Нравится. И об этом думать он тоже не хочет. — Тебе подходит бергамот и… Аль-Хайтам помогает: — Фонтейнский цитрус. Сайно кивает: — Точно. Бергамот, цитрус и табак. Тебе подходит, — он треплет полотенцем его серые волосы. — Но запах персиков на тебе ощущается довольно-таки забавно. Аль-Хайтам выглядит неиронично впечатлённым. — Поразительная точность. Я даже не подозревал, что у тебя есть скрытый талант к парфюмерии. Сайно переводит взгляд и чешет кончик носа. — Это не талант, скорее, опыт? В Академии на занятиях по зельеварению мне нравилось экспериментировать с разными материалами и запахами — больше с приятными, конечно, хотя в обязательной программе в ход шли даже лягушки. — Занимательно. Но ты мне до сих пор так и не показал на практике. Сайно ухмыляется, но от аль-Хайтама не ускользает, как он слегка задирает подбородок в самодовольном жесте. — Хочешь себе такой же шампунь? Пойдём. У нас впереди целая ночь, — он двигается к краю столешницы, намереваясь спрыгнуть, но в последний момент останавливается. — Или ты не выспался? Аль-Хайтам кладёт палец на подбородок, как будто бы действительно считая: — Полагаю, у нас есть ещё два-три часа, прежде чем мне нужно будет лечь спать, чтобы суммарно получить оптимальную суточную дозу сна для возможности функционировать с утра на работе, плюс-минус три чашки кофе. Если ты забыл, что мне туда по-прежнему надо. — Я понял, только оденься, — Сайно окидывает осуждающим взглядом его обнажённый торс, и аль-Хайтам опускает взгляд следом. — Хм? Меня всё устраивает. — Меня нет. Ты отвлекаешь. Сайно не нравится самодоволие, проскочившее в его взгляде и ухмылке. Он не успевает подумать и остановить себя, перед тем как обронить следующую фразу: — Если ты всегда так ходишь дома перед Кавехом, то я начну или завидовать, или ревновать. Он прикусывает язык и медленно закрывает глаза, повесив голову с тяжёлым вздохом, находит на ощупь лицо аль-Хайтама рядом и прикладывает указательный палец к его губам. — Молчи. Не говори ничего, или я выброшу тебя на улицу в таком виде. Когда Сайно решается посмотреть на него, спрыгнув со столешницы, тот улыбается, но указанию следует, не проронив ни слова. Вечером того же самого дня аль-Хайтам возвращается к нему с цветами — сумерский обычай дарить розы больным людям, идущим на поправку, — ведь сегодня последний день его больничного. Только аль-Хайтам попросил добавить в этот букет падисары — любимые цветы Сайно в любой форме и проявлении. Но на стук никто не отвечает, и когда он опускает ручку, дверь оказывается открытой, а пройдя внутрь, он сразу же понимает, по какой причине его стук не был услышанным. И не знает, чего он хочет больше: развернуться и выйти обратно или сломать пополам букет в своей руке. Он оставляет цветы в коридоре и идёт на источник звука: громкий голос, заливистый смех, так хорошо ему знакомые. Даже чересчур, пожалуй. Кавех сидит за столом рядом с Сайно на кухне вместе с Тигнари, в центре стола — два букета сумерских роз. У аль-Хайтама сводит челюсть. — Что ты тут делаешь? — вместо приветствия. Все присутствующие оглядываются на него, и Кавех отвечает, положив локоть на спинку стула: — То же самое, что и ты делал всю неделю, я полагаю. Мы с Тигнари решили тоже проведать Сайно и поздравить с выздоровлением. — И заодно убедиться в том, что он окончательно здоров, — добавляет следом Тигнари. Аль-Хайтам продолжает стоять в проходе грозовой тучей без возможности сказать на это хоть что-то, чтобы не выставить себя полным идиотом. Сайно неловко переглядывается с Тигнари, и последний отодвигает свою чашку к центру стола и объявляет: — Но мы уже как раз собирались уходить. — Правда? Уже? Но я ещё даже не допил свой ко- Тигнари поднимается из-за стола и на ходу хватает Кавеха за шиворот, отрывая от стула. Они по очереди обнимают Сайно на прощание и ещё раз желают выздоровления, и от Кавеха, по всей видимости, не ускользают побелевшие костяшки сжатой в кулак руки аль-Хайтама, потому что он останавливается возле него в проходе и хлопает по плечу: — Расслабься, здоровяк. Никто не заберёт его у тебя. У Сайно краснеют кончики ушей, и он использует предлог проводить друзей до двери, чтобы сбежать от смущения. Аль-Хайтам запоздало вспоминает про цветы, которые оставил у входной двери, только когда слышит шаги, возвращающиеся по направлению к кухне. Сайно теперь стоит перед ним, скрестив руки на груди, явно ни разу не впечатлённый внезапной выходкой. — Ну и что это было? — Рискну предположить, что это были Кавех и Тигнари- — Хайтам, — Сайно резко обрывает его, так же, как пресекает любые попытки преступников паясничать на допросе: твёрдость во взгляде и сталь в голосе, от которых слабеют колени. — Они мои друзья — и твои, вообще-то, тоже, а ты повёл себя сейчас, как последняя скотина. Я не могу понять, что происходит с тобой всю эту неделю, но главное — что происходит между нами? Аль-Хайтам почти готов сдаться на его милость и выдать чистосердечное признание. Почти. — А на что похоже? — Похоже на ерунду какую-то, если честно, Хайтам, не знаю. Ты провёл у меня в доме всю ночь, но так ничего и не сделал. А. Вот как. — Что я должен был сделать? Это называется уважение личных границ. — Мои границы в полном порядке, что насчёт твоих? О Архонты, Сайно серьёзно разбирает его крепость с самообладанием кирпичик за кирпичиком. И когда аль-Хайтам думал, что к двадцати шести она уже стала неразрушимой. — Хорошо. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Сайно закусывает губу. «Остался ещё на ночь». «Чтобы больше не уходил отсюда». «Поцеловал меня». «Чтобы снова разделся». «Чтобы пах моим шампунем, а не твоим дурацким парфюмом, от которого срывает крышу». Сайно говорит: — Хочу, чтобы ты начал использовать свой гениальный мозг по назначению и научился распознавать знаки благосклонности. Аль-Хайтам роняет голову ему на плечо, будто собирается с силами, а затем отстраняется и, к полному непониманию Сайно, уходит в коридор, только чтобы через мгновение вернутся обратно с букетом тех самых злосчастных цветов. — Вот. Это тебе. Сайно хлопает белыми ресницами, неловко прижимая букет к груди. — Падисары? Аль-Хайтам кивает, выглядя взъерошенным, словно пробежал марафон. — Твои любимые. Это похоже на знак благосклонности? Сайно сглатывает и поджимает губы, снова глядя на цветы, подносит их ближе и нюхает сиреневые бутоны искусно выведенных падисар и распустившихся роз. — Уж прости, я не знал, что Кавех и Тигнари тоже решат заявиться к тебе с цветами. Я бы тогда придумал что-нибудь другое. Сайно поднимает на него блестящие глаза и внезапно кажется ещё ниже и меньше, чем обычно. Последний кирпичик крепости крошится, и вслед за ним — вся душевная конструкция аль-Хайтама, поэтому за всё, что происходит дальше, отвечает уже не он, когда ноги сами делают шаг вперёд и притягивают Сайно в поцелуй. Если бы он мог отдавать себе отчёт, то заново сошёл бы с ума от того, какой звук издаёт Сайно, когда его губы наконец встречаются с теми, о которых он безостановочно думал столько времени, что стыдно себе признаться. Он кладёт букет на стол поблизости и притягивает аль-Хайтама ближе к себе, руками проводя по торсу и широкой спине. Полупрозрачная ткань позволяет ощутить рельеф мышц под ладонями, но думая о том, что Сайно увидел прошлой ночью, этого всё равно недостаточно, поэтому он задирает ткань безрукавки, обнажая бледную кожу. Вот так-то лучше. Аль-Хайтам опускает руки на его бёдра и одним ловким движением подхватывает и усаживает на соседнюю столешницу — ту самую, где Сайно сидел прошлой ночью. Теперь его губы как раз практически на одном уровне с ним. Идеально. Сайно разрывает поцелуй, чтобы спросить: — Понравился вид? Аль-Хайтам дразнит в ответ, подбородком кивая на то, что Сайно сделал с его безрукавкой на торсе. — А тебе? Сайно он нравится больше, когда молчит и занят делом, поэтому он раздражённо притягивает его обратно. Его губы тоже пахнут чем-то сладким, аль-Хайтам отмечает, какой-то фруктовый бальзам, мягкие и податливые. Хуже любой зависимости. В качестве эксперимента он пробует провести языком по нижней губе, и ожидаемо Сайно стонет, и когда аль-Хайтам разводит в стороны его колени, а он поддаётся, то окончательно убеждается в том, что рано или поздно потеряет с ним рассудок. Возможно, прямо сейчас. Им очень нужен Кавех, который постучит сейчас в дверь, потому что забыл что-то у Сайно дома, чтобы у них был повод оторваться друг от друга, пока не стало слишком поздно. Но боги сегодня к аль-Хайтаму либо немилостивы, либо, наоборот, на удивление благосклонны. Небольшая передышка наступает, когда Сайно всё же решает расправиться с одеждой, скрывающей от него верхнюю часть тела аль-Хайтама, и стягивает с него безрукавку. Широкие ладони гладят бёдра под тканью шорт и талию настолько узкую, что Хайтам уверен, его пальцы сомкнутся в кольцо вокруг неё, под широкой футболкой. Ему сразу же хочется проверить свою гипотезу, и Сайно улыбается, когда понимает, что именно он делает. Его кроет от разницы в их размерах ничуть не меньше. Аль-Хайтам пытается заземлить себя, утыкаясь лицом в его бёдра, и Сайно мгновенно запускает пальцы в его волосы, поглаживая. Ему забавно и одновременно повышает самооценку понимать, насколько Хайтам не привык терять контроль и самообладание, но сейчас практически на коленях перед ним. Последняя мысль внезапно возбуждает в нём азарт и интерес. Он вынуждает аль-Хайтама поднять голову, поддев пальцем за подбородок. — Если мы хотим наверстать упущенное за прошлую ночь, нам лучше переместиться в мою комнату. Если у меня нет проблем с арифметикой, то у нас в запасе ещё около семи часов, прежде чем нам нужно будет лечь спать, чтобы суммарно получить оптимальную суточную дозу сна для возможности функционировать с утра на работе. Плюс-минус три чашки кофе. Аль-Хайтам не может поверить своим ушам. — Кого-то задело то, что я выбрал сон вместо времяпровождения с ним? Сайно пожимает плечами в самом невинном жесте, возможном в данной ситуации: — Привыкай. Больше не спишь. Он легонько отталкивает Хайтама коленом, чтобы спрыгнуть со столешницы и выйти из кухни в направлении своей спальни, на ходу стягивая с себя футболку и бросая её назад, в сторону своего без пяти минут любовника. Аль-Хайтам ловит её и поднимает с пола собственную безрукавку, двигаясь следом за Сайно, неожиданно обнаруживая себя человеком, кого возбуждает подобная дерзость. Или дело тут исключительно в самом Сайно?