Jactura

      Его теплое тело кажется холодным. Каждое прикосновение утопает, не оставляя следа в полумертвых глазах. Он не движется, а лишь взирает безмолвно в потолок, будто пытаясь отыскать где-то там, далеко за бетонной плитой, божий свет. Но ведь Рен никогда ни во что не верил, кроме собственных сил? Он знал, что способен изменить настоящее и создать будущее. Его руки, испещренные венами, лежат на груди неподвижно. Он моргает раз в пять секунд. На нем чистая, глаженная одежда. И волосы его идеально причесаны. Он как воплощение героя из сказок, но только не сам полет воображения одухотворенного писателя, а кукла, выставленная в магазине.       Кукла продавалась за большие деньги, но Акечи смог ее купить и уложить на тщательно подготовленный саркофаг. Рена он ненавидел и любил, мечтал о нем и желал убить, восхищался и проклинал, лелеял и опускал. Он и сам давно не понимал, что испытывает к нему. Не мог оставаться равнодушен, что не сделай. И эти два ножа торчали из сердца наружу: протыкая легкие, они заставляли его кашлять и ощущать, как горло наполняется кровью. Иногда Акечи молил, чтобы Рен исчез из его мыслей, но тот всегда и непременно был там. В каждом сне, в каждой мысли, каждом слове.       — Рен...       Имя таяло во рту. Вкус острый и пряный щипал язык, как чили, но холодил как кубик льда. Амамия Рен. Спустя столько времени Акечи таки смог уничтожить его, но в последний момент не сумел развернуться, не сумел уйти, не сумел оставить. Он хотел забрать его и присвоить себе. Этот человек должен был принадлежать ему. И что бы он, черт подери, делал, если бы больше никогда его не увидел?       Акечи сжал руки в кулаки. Он рисковал. Он обманывал. Он мог поплатиться жизнью за это. Но что-то неуловимое, неосознанное заставило его пойти на этот шаг. Что-то мифическое и эфемерное шептало, что тогда он станет свободным и наконец обретет счастье. Губы Рена должны были целовать его. В его глазах должен был отражаться только он. А каждый его вздох должен был быть наполнен наслаждением. Рен должен был принадлежать ему, поэтому он и забрал его из залитой кровью допросной.       За окном давно наступило пасмурное утро. Солнце трусливо пряталось за облаками. Ни одного лучика не пробивалось, и казалось, что само небо завывает похоронную колыбелью. На окнах собиралась влага, и даже в квартире было жутко промозгло. Отчаяние и уныние тяжелым грузом окутывали пространство, замыкая двух юношей в клетке, от которой не было ключа. Акечи поежился от холода. На часах было девять, а он все еще стоял у кровати, на которой лежал Рен. Не в силах сдвинуться с места, он пропустил школу и съемки новой передачи. Ничего не волновало его в тот момент так сильно, как дышащее безвольное тело Амамии. Акечи, не отрываясь, смотрел на него, и мерно выдыхал, даже не замечая, как делает это все с большим и большим трудом. Он стянул с плеч пиджак и бросил его на пол. Окинул взглядом пузырек афродизиака, что принес с собой. Если что-то и должно пробудить Амамию от смерти в метамире, так это настоящие чувства. Акечи не сомневался, что Рен любил его. Акечи не сомневался, что задуманное сработает. Акечи ...никогда не обманывал себя.       Он отпил из бутылька и, надавив на подбородок Рена, прильнул к его губам, вливая в еле живое тело жидкость. Кадык пару раз заметно дернулся — Рен послушно глотал, а Акечи едва держался, чтобы не накинуться на него. Чувствовать тепло этих губ было столь ошеломительно, что его руки задрожали в предвкушении. Он нехотя отодвинулся и с обожанием посмотрел на бледные, немного синие губы Рена. Они были все такими же мягкими. Значит, это все еще был его Рен. А себя он никогда не обманывал.       Мыслей мало. Слов нет. Акечи развязывает галстук и кидает его к пиджаку на пол. Внутри чешется от боли сердце, и он не может поскрести его ногтями, а от того пересыхает в горле, и он тянется рукой к шее Рена. Изящная, красивая и сильная. Как хочется ее надломить, и как непреодолимо к ней влечет пальцы, чтобы сжать в хватке, сдавить, разодрать и пустить кровь, слизать и ощутить вкус железа на языке. Но Акечи только гладит его тыльной стороной руки, а Рен все еще никак не реагирует. Но это совсем ничего страшного, он исправит его.       Пуговица за пуговицей уходят по ряду вниз, Акечи оставляет на себе рубашку расстегнутой. Рен не смотрит на него, но нагота все еще смущает, поскольку ярки воспоминания об этих пронзительных серых глазах. Каждый раз, когда Джокер на него смотрел, то будто раздевал, пробираясь внутрь, видя каждую пришитую ниточку, за которую Шидо дергал марионетку Акечи; каждую иголочку, воткнутую в плачущее сердце; и то крохотное семечко, пустившее ростки. Последнее, пожалуй, смущало больше всего, и Акечи стыдливо прикрывал руками грудь, но спрятать что-то от вора было невозможно. Украдет, как ни пытайся уберечься.       Акечи расстегивает ремень и высвобождает ноги из брюк. Он обнимает себя за плечи, пускай и не ощущает едкого холода, проходящего по его коже. Будто эфемерные мертвые хватают его за ноги, становясь кандалами и цепями, он ежится от иллюзорных прикосновений. Он совсем не это хотел вспоминать. Но отчего-то ползущее чувство пробирает его до костей именно сейчас. Он не будет себя обманывать — никаких сомнений у него нет, и он, конечно, знает, что делать, он, конечно, конечно, непременно справится. Он целует Рена, хватая за ворот рубашки. Жмется к его губам своими, давит, насилует, но тот не отвечает, и язык не сплетается в пылкой игре, как обычно было. Акечи сдерживает слезы и глотает их, но верит, что Рена обязательно исправит.       Он садится на его бедра, ощущая как тепло обдает его тело внизу. Устраивается поудобнее и трется об Рена, пытаясь его дозваться. Ему ужасно приятно чувствовать его желание через тонкую ткань белья. Рен, может, не движется, но его сознание все еще здесь. И он любит. Он же любит. И он этого хотел. Определенно точно, он хотел его. Только Акечи сам уже не понимает кто кого на самом деле, но не продолжает расследование, боясь найти правду. Он упирается руками в грудь Рена, под ладонями ощущает его мышцы и кости, но не удовлетворяется этим и задирает его футболку. Акечи оглаживает его пресс так любовно и нежно, что можно подумать, он никогда не был к Рену жесток. Сейчас он бережет его как сокровище, но и хочет уничтожить. Разрушить самое драгоценное в жизни кажется таким правильным, что все остальное тут же ставится под сомнение. Акечи скрипит зубами и припадает к шее Рена. Он возбужденно покрывает поцелуями его кожу. Почти рычит, срываясь на укусы. Засосы быстро появляются на бледной коже, состояние куклы медленно приходит в негодность, но Акечи целует и целует, не зная, как остановиться. Пока чувствует пульс под кожей, пока ощущает в Рене тепло, он будет продолжать.       Приятный аромат его тела завораживает, и Акечи вдыхает поглубже. Он почти тает, когда этот запах наполняет нос, наполняет его всего. Не духи, и не крем, а что-то совсем другое; что-то, что есть только у Рена. Он почти мурлычит на его груди, когда опускается ниже и целует его грудь. Влажно обводит соски горячим языком, хватает их губами, с наслаждением посасывая. Удовольствие выбивает разум из головы, подобно пуле, пущенной в лоб. И, поймав себя на этой мысли, Акечи резко одергивается и поднимается. Он тяжело дышит, смотрит на Рена, а тот уже весь искусанный — весь в синяках и красных отметинах, оставленных забывшимся Акечи. Он злится и бьет его по щеке с размаху. Как можно быть настолько невыносимым?       — Да сделай ты уже что-нибудь! — кричит на него. — Хватит быть таким черствым, — шипит, но, не получая ответа, снова начинает его целовать, только с гораздо большей страстью, с гораздо большим рвением, чем раньше.       Скажи, скажи, скажи что-нибудь, все думает он и молит. Но Рен остается неподвижен, даже его дыхание не тяжелеет. След от руки краснеет на щеке и неторопливо затем пропадает. В его глазах отражаются бледные блики. Он моргает, но все еще не предпринимает никаких действий. Акечи не обращает внимания. Он опускается ниже, целуя его живот. От пупка идет все ниже дорожкой поцелуев, не пропускает ни один сантиметр. Его бросает в жар, и кровь приливает к лицу, проявляя румянец на щеках. Он кладет руки на пуговицы брюк и расстегивает их. Сам не может до сих пор поверить, что делает это. И, тем не менее, не останавливается.       — Это же то, чего ты хотел, Джокер? Ты хотел сделать это со мной, — напоминает Акечи, но Рен не отзывается. Он уже почти срывается на крик, но вдруг давит обиду в глотке, не позволяя ей вырваться наружу. Он стягивает его штаны вниз и нервно сглатывает. Нет, не может поверить, что делает это. Но с желанием не побороться, и его холодная рука ложится прямо на пах Рена, поглаживая его член через ткань. Акечи почти воет то ли от предвкушения, то ли от отчаяния. Он сжимается всем телом, но затем отбрасывает в сторону все сомнения и льнет губами к твердой горячей плоти. Он целует, и губы обжигает. Он проводит языком, и в душе рыдает. Глаза начинает жечь, но внизу живота все сводит, и Акечи нетерпеливо забирается рукой под белье, соприкасаясь кожа к коже. Он вынимает его член и скрипит зубами. Это точно будет больно...Но...       — Будь нежен со мной, иначе я убью...— осекается и тише, на выдохе произносит: — тебя.       Акечи поднимается, становится ногами на пол и в некоторой нерешительности снимает с себя белье. Когда оно падает к щиколоткам, он понимает, что поступает так из гниющей в нем надежды, и так ненавидит это в себе, что даже тошно. Подкатывает к горлу, и Акечи срывается на кашель, прикрываясь рукой. Нервное, думает, но пройдет. Обязательно пройдет, и Рену точно станет лучше...Он точно посмотрит на него тем взглядом — тянется рукой к тюбику со смазкой и крепко сжимает — каким смотрел раньше. И Горо пойдет на все ради этого.       Акечи гладит член Рена. Акечи медленно опускается на него, выгибаясь в пояснице. Ему больно, но он заслужил эту боль. Он соприкасается с Джокером бедрами, и неприлично стонет, а звук ударяется о потолок. Он упирается в грудь Рена, и глаза жжет все сильнее. Сердце проклятое надрывается. Кровь ощущается на языке, и Акечи закусывает губы, сжимаясь, пока привыкает к Рену.       — Этого... ты хотел, — голос становится хриплым. — Ради этого ты...Все ради этого...Ведь так?       Рен не отвечает. Снова не отвечает. Но Акечи не обманывает себя. Он тяжело приподнимается и опускается. Горячая плоть внутри него обтирает стенки и цепляет ту самую точку, от прикосновения к которой Акечи испускает еще один стон, и тот выходит напряженным, приглушенным. Рен скользит в нем легко от обилия вылитой смазки, и Горо нравится представлять, что они занимаются этим не у него дома, а там, в Лебланке, на пыльном чердаке, где любой посторонний может зайти, и в любой момент увидеть, как Акечи улыбается надменно и игриво, сводя Амамию с ума своим телом — замученным и истерзанным страстью. Как он гладит его по щеке, тихо возбужденно смеется, пока Рен поддается бедрами, вклиниваясь в него. И сейчас...Не выдерживая этой ухмылки, Рен бы точно схватил его за бедра, грубо прижимая к себе, заставляя опускаться резче. Он бы сорвал с него маску. Он бы показал Акечи, кем тот является на самом деле. Ведь он так хорошо видел его. Видел настоящего его.       Акечи хватает слабые руки Рена и кладет на свои бедра. Он прижимает их к себе так крепко, будто от этого зависит его жизнь, продолжая опускаться на него раз за разом, все грубее, все резче. Он представляет, что Рен бы сделал это так.       — Возьми меня, — плачет он, запрокидывая голову. Ему так хорошо, что он не понимает, что говорит. Слова сами вырываются с его губ, и он не может их сдержать. Руки Рена на его бедрах, его твердый член внутри, и его глаза, которые смотрят....       Вникуда. Акечи лишь мельком увидел эти бездонные, серые, безразличные зеркала. Он смеется, а тошнота снова подкатывает к горлу. Он заходится кашлем, но продолжает. Продолжает насаживаться на него, держа его ладони своими. Слезы катятся по его щекам. Он сжимает зубы так сильно, что начинает болеть челюсть.       — Рен...Какой ты жалкий, Рен, — произносит он, облизывая соленые свои губы. — Ты лишь мусор. Никто.       И будь они там, во времени назад. Будь они в Лебланке вдвоем, на том чертовом грязном чердаке, то Рен бы покраснел до кончиков ушей. Он бы стонал и усмехался. Он бы желал победить. И даже после одного раза он бы не успокоился. Он бы гладил спину Акечи, он бы целовал его лопатки, умоляя войти в него еще раз. Он был бы нежен. Он был бы груб. Он был бы таким живым.       — Ты бесполезный...чертов мусор, Рен Амамия, — задыхаясь, говорит Горо. И отпускает руки Рена. Он перестает двигаться, и его спина тут же склоняется. Горо прижимает ладони к глазам, но слезы все льются по его щекам. Ливнем сыпятся из глаз, когда осознание медленно прокрадывается в голову. Он всхлипывает, он трет щеки и глаза. Он сломан. Он разбит. Он виноват.       Он убил Рена Амамию.