Стужа

— Сегодня холодно, — сказал Хаджимэ, когда снял верхний кафтан и опустился на лавку. — Матушка, какое число? Женщина, что кружилась в одном понятном ей танце, замерла, прикинула что-то в голове, а после неуверенно ответила: — Намедни была середина ноября. Хаджимэ охнул и обернулся к молчаливой сестре. Та занималась вышивкой — очередной картиной, в которой Хаджимэ угадывал ночной пейзаж. Единственное, что его смущало, крылось в луне — черной, как сама смерть. — Сония… — прошептал он, заставив ее поднять красные глаза. — Что это у тебя? Девушка посмотрела на него мгновение, потом опустила взгляд на свое творение и с ужасом вдохнула в себя воздух. Она откинула полотно вместе с нитками и забилась истеричной дрожью. — Мне видится черная луна, — поделилась она. Матушка резко закрыла рот руками и в абсолютном непонимании заметалась по горнице. Хаджимэ с сжавшимся сердцем наблюдал за рыдающей матерью и напуганной сестрой. — Так бывает, — попытался подобрать слова Хаджимэ, хотя сам был страшно бледен, практически прозрачен. — Мне тоже… тоже кое-что снилось. Но это было несколько лет назад. Думаю, ничего страшного, — солгал он. Конечно, страшно было. Когда Хаджимэ увидел во сне можжевельник в свои пятнадцать, страшно испугался. Он был совсем юным, поэтому вести о скорой смерти — пусть и не особо тяжёлой — его не просто взволновали. Он боялся спать, боялся собственной тени и ужасно страшился однажды очнуться в мире Нави. — Правда? — с хрустальными слезами на белоснежных ресницах спросила Сония. Она глядела с такой надеждой, что Хаджимэ стало жутко. — Почему ты ничего мне не поведал? — с осуждением вскрикнула матушка, широко распахнув нечеловеческие глаза. Золотистые, как у нечисти. — Все обошлось, — осторожно ответил Хаджимэ. — Я живой. Знала бы его семья, какую цену он заплатил, чтобы остаться здесь, с ними. Угрюмое молчание сменилось каким-то похоронным. Словно матушка уже заранее готовилась просить у лесника на отшибе изготовить им тесный гроб. Словно она не верила ни в единое слово ее сына. Словно знала, что Морана беспощадна. Для нее нет сострадания, жалости. Нет понимания человеческих перипетий судеб. Ничего нет. — Скоро коляда, — невзначай заметил Хаджимэ. Но никого это событие не тронуло, как другое, более страшное — появление Мораны. Хаджимэ почесал затылок, накинул теплый кафтан обратно и молча спустился по лестнице вниз. Доски скрипели, ныли и рыдали под его ногами в тяжёлых сапогах. Хаджимэ взглянул на двор, где уже простирались сумерки, оценил мерзлую погоду и понял, что, наверное, пора.

***

Вокруг царила стужа, под ногами хрустел ноябрьский лёд, застывший в лужах от колес телег и копыт лошадей. Хаджимэ пробрался к озеру и уставился на спокойную водную гладь. Было непривычно тихо, лишь что-то трещало на другом конце берега. Под ногами хрустели шишки, замёрзшие, обледенелые. Зима началась безумно рано. Хаджимэ надеялся отложить ее как можно дольше. Если это означало уберечь Сонию и матушку, то он готов был потерпеть холод в апреле. Но никак не в ранее солнечном ноябре. — Опять сожжешь меня? — сладким голосом поинтересовались сбоку. Хаджимэ шустро обернулся и весь сжался. На него смотрела та самая богиня Морана. Синий кафтан переливался льдинками, а не особо длинные белоснежные волосы были собраны в хвост. Вульгарно и совсем не по-божественному. — Соскучился? — ехидно спросили опять. Хаджимэ мрачно уставился на свой личный кошмар, от которого не мог избавиться вот уже пять лет. Каждую зиму он приходил к нему. И каждые эти три месяца в году он чувствовал себя одновременно слишком счастливым и слишком уставшим. — Что за чушь? — огрызнулся Хаджимэ и сощурился. — Ты хочешь забрать мою сестру. Перед ним стояла отнюдь не прекрасная, но ледяная богиня. Перед ним был юноша, совсем молодой, безбожно — ха-ха — красивый, который и был Мораной. Той самой Марой, которая управляла смертью, стужей и зимой. Все всегда представляли это существо в женском обличии, но когда Хаджимэ впервые столкнулся с ним, то долго не мог поверить. — Я просто немного ускорил нашу встречу, — беспечно отозвался он и провел большим пальцем по тонкой бледной губе. — Ничего я с ней не сделаю. А вот с тобой, — он игриво положил ладонь на чужое каменное плечо, — очень даже может быть. — Нагито, — сорвался тихое с его губ. — Мне холодно. — Согреть тебя? — съехидничал он, хлопая невозможными белыми ресницами. На них таял иней. Совсем как в детской сказке. — Супруг должен исполнять свой долг. Да. Хаджимэ Хината был замужем за божеством, за Мораной, которую все боялись, а первого марта сжигали ее чучело, прося убраться и не пугать людей. По преданиям у нее были черные когти и бездонные черные глаза. Но на него смотрел юноша в синей одежде, с обычными руками и серыми глазами. Никаких смертоносных приблудов. Нагито сам выбрал его несколько лет назад. И в обмен на собственную жизнь попросил выйти за него замуж. Жить хотелось страшно, да и что ты понимаешь в пятнадцать лет? Конечно, матушка зачитывала в детстве сказки о том, что у Мораны уже есть муж, но это все было лишь выдумкой — обычным сизым дымом, что рассеется к утру. — Пойдем, дорогой супруг, — Нагито протянул к нему руку, и Хаджимэ, как и всегда, вложил ладонь. В одно мгновение озеро покрылось тонкой коркой льда, который устремился к самому дну, промерзая и захватывая в свои жестокие тиски водных обитателей. Хаджимэ каждый раз поражался этой красоте и одновременной силе, что крылась в простой магии божества. Они ступили на поверхность чистого льда, и Нагито вдруг опустил — как и всегда — его руку, разбежался и проехался подошвой синих сапог по нему, заскользив и проехавшись вдоль зарослей неизвестной травы. Хаджимэ тепло улыбался, несмотря на зимнюю стужу. Его супругу было много веков, а подобные мелочи каждый раз его радовали. — Иди, скорее, сюда, — позвал Нагито и вновь протянул тонкую ладонь, на которой поблескивал знакомый иней. — Моя Мара, — прошептал Хаджимэ под нос, впервые осознавая, как далеко он зашёл, чтобы сохранить свою жизнь. И как сильно он привязался к не-человеку, которого всем человеческим сердцем полюбил. — Иду.

***

Они прошли рука об руку озеро и вышли в глубине леса. Там была тонкая граница в мир Нави, в которую Нагито никогда Хаджимэ не приглашал. И, судя по напряжению в ледяном взгляде, не зря. Оттуда еще никто живым не возвращался. Хаджимэ казалось, что даже могущественное божество вроде Мораны, которая управляла самой смертью, не сможет ему помочь, если он пересечёт грань. — Тут красиво, — сказал Нагито, который уже множество раз видел эти пейзажи за свою долгую жизнь. Хаджимэ согласно кивнул и, пока Морана рассматривала окружающее пространство, он притянул его ближе. Хаджимэ ужасно скучал по этому открытому ехидному лицу, по большим глазам и по невозможно сильному запаху стужи. — Нагито, — шепнул он. — Да? — Я люблю тебя. Нагито расплылся в нежной улыбке. — А так боишься каждый раз встречи со мной, супруг. — Мне иногда кажется, что я тебя придумал. — Поделился Хаджимэ сокровенной тайной. — Помешался. Я так долго жду тебя каждый год. — Я заберу тебя, — сверкая инеем в серых глазах, ответил Нагито. — Однажды заберу к себе. Не боишься? Хаджимэ замер, взглянул на тонкую границу, которая подсвечивалась непонятным светом, и сжал губы. — Боюсь. — Но не сейчас, — пообещал он. — Позже. Он потянулся к нему и накрыл холодные губы своими, ледяными. От Нагито никогда не пахло смертью, хотя он и был ее олицетворением. Его хотелось обнимать, сжимать, целовать и нежить. Его хотелось любить. Хаджимэ был избран божеством. И это его больше не пугало.

***

Их близость каждый раз напоминала сражение — больше борьбу, нежели типичную ласку молодоженов. Нагито был горячим — не телом, конечно, но разумом точно. А Хаджимэ исполнял все прихоти того, кого он безмерно любил. Нагито сидел на нём и тяжело дышал, хватаясь короткими ногтями за грудь. Хаджимэ не двигался, наблюдая за красным лицом. Несмотря на все бахвальство и самоуверенность, Нагито каждый раз смущался, стоило им слиться воедино. Он краснел при виде обнаженного тела Хаджимэ и часто прятался сам. — Моя Мара, — шепнул Хаджимэ и двинул бедрами, заставив Нагито подавиться вздохом. Но, вопреки всему, он всегда был активным и охотно принимал все, что давал ему Хаджимэ. — Люблю тебя. Нагито дрожал, сидя на крепком члене, сжимал его внутри себя и трясся истеричной дрожью от предвкушения. Он дразнил, требовал и провоцировал, чтобы Хаджимэ сорвался, чтобы опрокинул его, чтобы взял. Хаджимэ чувствовал, как он нарочно сокращал мышцы, поэтому не сдержал вздоха, приподнялся и поменял их местами. Задрав высоко ноги Нагито, он удобно улёгся между ними и слитным движением вошёл в него. Нагито всхлипнул, схватился ладонями за покрывало, сжал его и выгнулся от прошивающего тело удовольствия. Хаджимэ умел доставлять его. И Нагито никогда не сомневался в выборе супруга, зная, что не уйдет просто так, целым от него. Нагито вскрикнул и затрясся, а после кончил, закатывая глаза до приятной боли. Хаджимэ поцеловал его и излился следом. Нагито довольно промычал в поцелуй и причмокнул губами, начиная капризно ёрзать. — Спасибо, дорогой, — промурлыкал Нагито и довольно прикрыл глаза. Хаджимэ верил в богов. А в одно конкретное божество — абсолютно всегда.