Окружённый нашей любовью

      Феликсу жарко, мокро, душно, перед глазами плывёт. В низу живота нестерпимо зудит, и самое ужасное и приятное чувство рождается из дрожи в груди, из сердца, которое ощущает каждого из стаи на расстоянии пары сантиметров.       Ликс тянется к стае, как цветок – к солнцу. Наверное, поэтому он сам, напитавшись любовью мемберов, излучает тепло. И сейчас, чувствуя повсюду ласковые руки любимых людей, он плавится, как пломбир, оставленный под лучами солнца – сладкий, нежный, чистый, абсолютно податливый.       Феликс откидывается на многочисленные подушки, чувствует совсем рядом запах моря и ощущает на груди, ключицах, шее порхание длинных лёгких пальцев. Словно Хёнджин и из Ликса творит искусство, раскрашивая его кожу алыми пятнами. – Оближи, – слышит омега шёпот Чонина и приоткрывает рот, чтобы впустить тонкие пальцы.       Они проходятся по языку, слегка задевают верхние зубы и ныряют глубже, заставляя Феликса на миг задохнуться. – Вот так, умница, – воркует где-то сверху Чанбин, и сразу по лицу разбегаются крошки-поцелуи, щемящие сердце нежностью.       Феликс нетерпеливо скулит, когда пальцы Чонина пропадают, и снизу, рядом с бёдрами, слышится смешок, восторженный тембр которого омега не спутал бы ни с кем. Он приподнимается на подушках, смотрит вниз, и чувства, дребезжащие внутри, вырываются наружу в дрожащем вздохе: в глазах Джисона он видит столько очарованности, что горло невольно сжимает от подступившего восторга.       Уже родные, знакомые пальцы Чонина ныряют вниз, кружат вокруг влажных мышц, вдавливаются глубоко, распирая изнутри. Феликс вцепляется в руку Чана, гладящую его по волосам, и закидывает голову, снова приоткрывая губы и ища чьи-нибудь пальцы, чтобы прихватить их. – Сынмини? А где Сынмини? – слабо хнычет Ликс, озираясь по сторонам, и оказавшийся рядом Минхо одним движением подтягивает его голову к себе на колени, и нежит собравшиеся к переносице морщины, чтобы стряхнуть со своего омеги напрасную тревогу. – Он сейчас придёт, малыш, – шепчет альфа ласково. – Он ушёл принести полотенца и воду. Пошёл позаботиться о своём прекрасном омеге. Феликс мелко кивает и наконец-то находит пальцы Минхо, покусывает их, чтобы заглушить свои звуки, которые просятся наружу, пока Чонин толкается до бархатной глубины. – Мне кажется, он готов, – негромко говорит он Чану, и немой вопрос зависает в воздухе, который тут же озвучивает нетерпеливый Джисон. – Кто первый?       Чан, не сдержавшись, глухо рычит на Чонина, но спохватывается и гладит его по руке, извиняясь. Чонин качает головой, давая лидеру понять, что всё в порядке, что он всё понимает: у Чана долго ни с кем не было, потому что он был по горло завален работой, а ещё в нём заговорил голос собственника, когда он увидел распростёртого перед ним, заласканного течного омегу. – Давай, Чани, – зовёт Чонин, отступая и усаживаясь у ног Феликса, и имя, слетевшее с губ самого младшего мембера непривычно ложится на слух, но в очередной раз напоминает о том, кто самый доминантный альфа стаи.       Ведь Чонин мог бы подчинить себе Чана, но он признаёт в нём своего вожака, отступая в почтении и успокаивая своего альфу каждый раз, когда тот пытается вступить со зверем Чана в конфликт. – Ликс, тебе будет хорошо, если первым буду я? – спрашивает бесконечно заботливый Чан, нависая над омегой. – Конечно, – кивает тот, на мгновение притихнув.       Но в следующее мгновение он уже вскрикивает и сжимает пальцами ладонь Чанбина, потому что Чан толкается разом и вжимается как можно глубже, словно хочет достать до его сердца, забившегося в томительном удовольствии. – Чан-ах! – стонет Ликс, выискивая глазами Сынмина. – Я здесь, здесь, – сразу понимает его омега. – Я уже пришёл.       Сынмин наклоняется к Феликсу, несколько раз глубоко его целует, убирая со лба и с шеи слипшиеся пряди. – Такой красивый, – шепчет Чанбин на ухо Минхо. – Скулит, как настоящий щенок. – И такой же послушный, – отвечает ему Минхо, и Чанбин, приблизившись ещё немного, внезапно целует его, и альфы сплетаются в объятиях и жарких звуках, ещё больше разжигающих атмосферу в спальне. – Ну, Чани, сильнее, – воркует Чонин, устроившись позади вожака, массируя мышцы его спины и свободной рукой направляя таз. – Покажи своему омеге звёзды.       Чан что-то бормочет в ответ, сам хнычет, слыша поцелуи Минхо и Чанбина, и те, оторвавшись друг от друга, смотрят на лидера с обожанием и одобрением каждого его действия. Именно это всегда так нужно Чану, именно полные любви взгляды всегда доводят его до слёз благодарности и, раз уж на то пошло, самого сильного оргазма.       Он толкается сильнее, наваливаясь на Феликса, тычась ему в шею, чтобы поставить очередную метку, и роняет вопрос, полный необузданного желания: – Можно… внутрь? Можно, пожалуйста, кончить в тебя?       Феликс кивает, а Чонин поглаживает Чана по голове, разрешая как «теневой» вожак: у них все омеги пьют таблетки, потому что они звёзды, которым ни в коем случае нельзя залететь.       Ликс стонет высоко, ломко, когда Чан вдавливается в него в последний раз и наполняет его вязким белёсым теплом. – Ликс, Ликс! – сквозь зубы бормочет вожак, содрогаясь телом, и сильнее жмётся к омеге, поддерживаемый руками старших альф. – Молодец, умница, – слышит Феликс слова Чонина, тонущие в звоне в ушах, и полностью отключает разум, отдаваясь своей стае.       Где-то на грани с реальностью и беспамятством ему удаётся заметить, как Чанбин сменяет Чана, затем чувствует, как новые и новые волны тепла, созданные альфами, бьются внутрь, хрипит, когда жаркие языки вожделения добираются до паха и скручивают его почти до боли. Почти отключается, когда чувствует липкое тепло на груди и слышит громкий вздох Джисона, когда Сынмин уверенными движениями доминантного омеги раздвигает его ноги и бьётся внутрь, когда на губах оседает терпкий солоноватый вкус Хёнджина. Феликс чувствует себя сокровищем в руках своих мужчин, и это превращает его в хнычущую лужу из покорности, доверия и любви. Со своей стаей он действительно чувствует себя на своём месте.       Ликс просыпается совсем поздно: тогда, когда спальня Чана вновь становится чистой, а мемберы покидают комнату – только Чан с Чанбином о чём-то переговариваются в изножье кровати.       Омега шевелится и стонет, когда боль пронизывает мышцы, альфы, сразу же прервав разговор, придвигаются к Ликсу почти вплотную. – Мне больно, – хнычет Феликс, морщась, и Чан, нахмурившись, ненадолго выходит из комнаты, чтобы вернуться с Хёнджином. – Джинни побудет с тобой, хорошо? Разомнёт мышцы, намажет тело кремом. Хорошо?       Феликс слабо кивает и тянется ладошками к стакану на тумбе. – Я тебя напою, подожди, – ласково шепчет Хёнджин и приподнимает голову омеги, чтобы подложить подушки. – Вот так.       Он подносит стакан к губам Ликса и понемногу наклоняет его, свободной рукой утирая с подбородка пролившиеся капли. – Как себя чувствуешь? – спрашивает между делом, и Феликс, напившись, морщится и качает головой. – Странно. Тяжесть в теле и живот болит. И будто температура поднялась. – Такое бывает, – отвечает Хёнджин, поглаживая щёку Ликса. – Тем более, что… – продолжает он смущённо, водя ладонью вокруг пупка омеги, – у тебя живот распух от всего, что делали альфы. Неудивительно, что будет болеть. Главное чтобы они не перестарались. – Не перестарались, – слабо улыбается омега и, чуть привстав, доверительно шепчет Хёнджину на ухо. – Мне очень понравилось.       Хёнджин ласково треплет Ликса по голове, целует приоткрытые губы и покрасневшие щёки, укладывает его обратно на подушки. – Хочешь поспать? – спрашивает тихо, чтобы лишний раз не тревожить чувствительный слух омеги. – Да, – еле слышно отвечает Феликс, закрывая глаза. – Только побудь рядом, хорошо?       Хёнджин от очаровательности своего омеги не может сдержать смех, чмокает Ликса за ухом, обнимая со спины. Феликс такой хрупкий, нежный, драгоценный, и доминантному Хёнджину так нравится притягивать его к себе сильными руками, зарываясь носом в светлые волосы с запахом ромашки. Ликс ощущается как что-то тихое, тёплое, родное – как мамины ласковые руки, обнимающие со всей любовью мира – и цветы распускаются, и благоухают в сердце Хёнджина от трепетных чувств.       Это его омега, и Хёнджин будет с ним столько, сколько Феликсу потребуется, чтобы прийти в себя. Обязательно.       Феликс быстро справляется с течкой. Может быть, потому что во время неё мемберы окружают его особенной заботой: исполняют любой каприз, чуть ли не на руках носят. Возможно, поэтому первый рабочий день ощущается таким тяжёлым. Феликс много танцует, отрабатывает с Джисоном рэп, так что возвращается домой измотанным и почти сразу отрубается.       Следующая неделя не приносит облегчения: они постоянно к чему-то готовятся, и это настолько давит, что Ликс всё чаще ловит себя на желании сбежать от всех и вся. Он чаще отпрашивается в туалет, чтобы посидеть в одиночестве и поплакать, и все проблемы кажутся одновременно глобальными и ничтожными: они, вроде, довольно глупые, чтобы беспокоить ими стаю, но в то же время как будто слишком тяжёлые, чтобы Ликс мог вывести их в одиночку. Тем более что всё чаще он ощущает слабость во всём теле, головокружение и, конечно же, противную боль в животе, которая после течки так и не прошла.       «Надо в больницу, наверное, надо в больницу», – без конца думает Ликс, но его расписание полностью забито, а просить Чана освободить один из дней означает дать лишний повод для беспокойства. Тем более что лидер обязательно пойдёт к врачу с ним, а этого нельзя допустить, потому что…       На самом деле, Феликс подозревает, в чём дело, но не хочет беспокоить стаю, пока сам во всём не убедится: им не стоит тратить время на то, чтобы расхлёбывать его омежьи проблемы.       И корень всех неприятных симптомов Ликс обнаруживает в маленькой белой таблетке в блистере. Лишней таблетке. Которую он обнаружил, только когда допил стандарт.       Да, проблема в том, что он забыл выпить таблетку накануне течки. Феликс с трудом убеждает себя успокоиться и не волноваться раньше времени, но руки трясутся, когда он записывается в клинику, и сердце ухает вниз, когда наступает день приёма. Просто каким-то чудом выпадает выходной, и Ликсу удаётся забить приём у врача, и, самое главное, улизнуть из дома под предлогом встречи с другом.       «Вроде, никто ничего не заподозрил», – выдыхает он и сбегает вниз по лестнице, но, вспомнив о своей проблеме, притормаживает: ему нужно быть аккуратным, если… Если всё так, как он думает.       В клинике его встречает молодая медсестра, которая помогает разобраться в лабиринте коридоров и найти нужный кабинет и только потом уходит. А Феликс, забежав в туалет, долго держит голову под ледяной водой, потому что тошнотворная паника липкими щупальцами лезет из глотки, рождая слёзы.       «Какой же я идиот! – шепчет он, стискивая челюсти. – Я же из-за невнимательности всю группу подвёл!»       Руки всё ещё дрожат, а ноги кое-как держат, когда он входит к врачу и садится на стул. – Что вас беспокоит? – спрашивает девушка, надев очки. – Не дрожите так, вы что, мы разберёмся с вашими проблемами. Вы в первый раз, что ли?       Ликс качает головой и вдруг выкладывает все свои тревоги, глотая стыдные слёзы. И, подняв глаза, ожидает наткнуться на осуждающий взгляд, но врач тепло улыбается и протягивает ему салфетки. – Но у вас же есть стая. И даже мужья есть. Неужели они не примут вас таким? – Я не знаю, – с дрожью в голосе отвечает Феликс, и доктор несколько раз мягко гладит его по руке. – Давайте сначала посмотрим, что да как, а потом, исходя из результатов, решите, что будете делать дальше. Сейчас медицина развита настолько, что операция не доставит почти никаких проблем.       Феликс встаёт со стула, снимает верх, укладывается на кушетку, удерживая в голове только одну мысль, и лишь когда врач наконец-то выносит вердикт, мысль становится оформленной, отчётливой и с чувством впечатывается в подкорку. – У вас срок уже недели три.       «Я ни за что не соглашусь на операцию. Это ребёнок кого-то из моих альф».       Страх сбивает с ног сразу, как только Ликс выходит за дверь и понимает, что беременность – это не глава из учебника по акушерству, а его жизнь. И ему в скором времени придётся принять болезненное решение, чтобы сохранить репутацию своей группы. Вернее, не его группы, потому что им, видимо, теперь придётся двигаться вперёд без него.       Ликс шмыгает носом, чувствуя, как близко к нему подбирается истерика, и сжимает кулаки, пытаясь прийти в себя. Надо быть сильным до конца, если он хочет хоть как-то защитить свою стаю. – Чан, – зовёт он вожака, как только возвращается домой. – Чан! Тот отзывается из своей спальни и Ликс, томимый всё той же тошнотворной тревогой, почти вбегает к нему. – Чан, – зовёт ещё, и голос, звенящий тревогой, предаёт. – Чан, прости меня, прости, пожалуйста, я не знаю, как я мог такое натворить!.. – плачет он, рухнув на колени в изножье кровати. – Я правда не хотел, я не знаю, что теперь делать!.. – Подожди, малыш, стой, – растерянно отзывается Чан, подхватывая омегу и усаживая его к себе на колени. – Расскажи, что стряслось, и мы вместе всё разрешим. – Это невозможно разрешить, Чани, – качает головой омега, задыхаясь от всхлипов. – Я уже всё испортил! – Да что такое неразрешимое могло случиться, а? – не выдерживает встревоженный лидер и обхватывает ладонями лицо Феликса, заставляя его смотреть себе в глаза.       Тот болезненно выдыхает и тянется к рюкзаку, чтобы вытащить результаты УЗИ. – Я залетел, – из последних сил выдавливает омега и закрывает руками живот, ожидая от Чана чего угодно, но держась так, чтобы это «что угодно» не навредило его малышу.       В тишине, резко опустившейся на них двоих, Ликс слышит так много болезненно-отвергающего, что из последних сил поднимает на Чана взгляд, чтобы точно убедиться в том, что теперь на нём клеймо предателя, и с уверенностью в отторжении покинуть стаю.       И, подавившись слюной, заходится в кашле, потому что глаза Чана, вопреки всем опасениям омеги, как будто светятся изнутри невиданным доселе восхищением.       Ликс несколько раз моргает, не веря себе, и изгибает бровь, как бы спрашивая у вожака, что, вообще, происходит. – Ты правда!.. – шепчет Чан, мечтательно прикрыв глаза, и, оживившись, снова возвращается к чёрно-белым снимкам и лаконичному заключению: «Беременный. Срок три недели». – О великие предки, ты правда носишь щенка кого-то из нас!..       Он хватает ладони Феликса и принимается их целовать, а потом припадает к его лицу и исцеловывает его полностью, не обращая внимания на недовольное бурчание омеги. – Ты же счастье моё, ты же моя радость, – щебечет Чан, не прекращая поцелуи, и омега, не понимая абсолютно ничего, наконец-то находит в себе силы его отстранить. – Чан? – неуверенно начинает он, бегая взглядом по лицу вожака. – Ты… рад?..       Чан хмурится, вглядываясь в лицо Феликса, и, словно не веря своим догадкам, мотает головой, а потом лавина осознания обрушивается на него слезами. – Глупенький мой маленький омега, – бормочет он сквозь всхлипы, снова целуя Ликса. – Ты испугался, что с ребёнком будешь не нужен нам? Ты извёл себя до предобморочного состояния из-за этого? – и, дождавшись его кивка, начинает плакать сильнее. – Глупыш мой, родной мой, солнышко моё, мы обещали всегда быть рядом, помнишь? Клятва нашей стаи не была формальностью, ты же знаешь! И потом, разве не альфы виноваты в том, что ты теперь беременный, м? – Но это ведь я не выпил противозачаточное, – качает головой Феликс, – это я виноват! – Нет, – шепчет Чан, вытирая со щёк омеги слёзы. – Это наш ребёнок, поэтому мы понесём такую же ответственность, что и ты. Даже большую, потому что мы альфы. – Я не хочу, чтобы вы страдали из-за меня, – ломко проговаривает Ликс, прижимаясь к груди Чана. – Мы не будем страдать, – отвечает Чан, поглаживая омегу по спине. – Речь о тебе и нашем ребёнке, и ради вас мы уладим все проблемы с агентством. – И будем выступать? – спрашивает омега, смотря на вожака с почти детской надеждой. – Конечно. Ты останешься в нашей стае и будешь таким же полноценным участником группы, как только придёшь в себя. Ну же, – улыбается вожак, нежно ущипнув Ликса за нос, – всё будет хорошо. Хочешь сейчас вместе поговорим с парнями?       Феликс вздыхает. Нервозность снова оседает на плечи тревожными мурашками, но омега кивает: пока Чан на его стороне, ему не так страшно, тем более, мемберы имеют право обо всём знать.       Лидер подхватывает Ликса под бёдра и направляется в гостиную, крикнув остальным об общем сборе. Дом тут же оживляется, наполняясь голосами и хлопаньем дверей, мемберы один за другим входят в гостиную и вопросительно смотрят на Чана, всё ещё держащего Феликса на руках. – Рассаживайтесь, – кивает на диван Чан, и парни послушно устраиваются на нём и на ковре рядом. – Нужно поговорить.       Омеги переглядываются и начинают шушкаться, Минхо хмурится, почёсывая нижнее веко, Чонин с Чанбином обмениваются долгим взглядом, а потом смотрят на Чана, давая понять, что готовы слушать. – Итак, дело серьёзное и очень личное. Оно касается Ликса, поэтому я надеюсь, что вы подберёте самые мягкие слова, чтобы выразить свои эмоции, если вас что-то заденет. Дело в том, – продолжает Чан, оглядывая всю стаю, и поудобнее перехватывает Феликса, нервно дышащего ему в шею. – Дело в том, что этот очаровательный, талантливый, нежный, потрясающий омега пережил свою прошлую течку немного по-другому. И он принесёт нам щенка. – Что?       Феликс поворачивается к стае, смотрит исподлобья, пытаясь считать их эмоции, но мемберы нисколько не помогают ему, смотря напряжённо, пристально, словно видя в омеге не привычного им беззаботного Ликса, а кого-то абсолютно нового. – Ты… беременный? – спрашивает Чанбин глухо, и Феликс вжимается в Чана, который слегка отворачивает его от остальных, закрывая собой.       Сердце бьётся где-то в животе, откуда снова клешнями разрывает внутренности острая тревога. Она раздвигает изнутри рёбра, пытаясь выбраться наружу, до тех пор, пока Чонин вдруг не роняет телефон и стая не приходит в движение. – Великие предки, вы серьёзно? – восклицает Сынмин, вскакивая с дивана. – У тебя реально будет щенок? Ликс, это же настоящее счастье, почему ты раньше не сказал? – Значит, мы поедем покупать всё для малыша? – так же хмуро, как и раньше, спрашивает Чанбин, и Феликс, взглянув на него, вдруг понимает, что он не зол – он смущён, он совсем не знает, как себя вести в подобной ситуации, поэтому только и может что разглядывать омегу исподлобья. – Что вы, вообще, сидите? – восклицает Минхо, первый подходя вплотную, чтобы обнять Ликса и забрать его из рук Чана. – У нас такое событие, а вы окаменели! Все сюда! Или кто-то против нашего ребёнка?       Гостиная как по щелчку пальца превращается в полный беспорядок, приправленный воркованием, мурчанием и всхлипами. Каждый мембер подходит к омеге, чтобы почуять его состояние, и Чонин, наклонившись к Феликсу, шепчет, не скрывая взволнованности: – Ты хочешь сказать, что я с вероятностью где-то в двадцать пять процентов могу быть его отцом? – Ничего подобного! – возмущается Чанбин, отпихивая Чонина. – Я его отец, я!       Минхо только цокает и закатывает глаза, но тоже легко пихается, чтобы немного отвернуться и заполучить от своего омеги всё внимание. – А я недоволен! – вдруг раздаётся со стороны дивана, и Ликс с замиранием сердца поворачивает голову, молясь всем богам, чтобы это был не он.       Но нет, это Джисон. Его солнечный близнец, его любовь и свет, его самый нежный партнёр и брат в плане схожести мировоззрений. И он говорит ему в лицо такие слова? – Сони, почему?.. – выдыхает Феликс, со всей оставшейся смелостью не разрывая зрительного контакта, но уже чувствуя, как слёзы подбираются к глазам. – Это же… Мы же… Я же не со зла!..       Он снова шмыгает носом, оглядывая стаю, чтобы получить от кого-нибудь из них поддержку, Чонин, смотрящий на Джисона так же пристально, глухо рычит, готовый встать на защиту беременного омеги, но Хан вдруг сам всхлипывает и оседает на пол, заставляя всех непонимающе переглянуться. – Я недоволен, да! Почему всё достаётся альфам, а? Я, я хотел быть отцом его ребёнка, а по итогу выходит, что я к его беременности не имею никакого отношения!       Он выкрикивает это на одном дыхании и разражается плачем, и столько искренней боли чувствуется в его рыданиях, что Феликс не выдерживает и жестом просит Минхо опустить его на пол. Чтобы в следующую секунду подползти к Джисону и, крепко-крепко обняв, зашептать ему на ухо, что биологическое отцовство не играет роли, что Хан может быть таким же полноценным отцом их ребёнка, если захочет, и получить в ответ самый горький, но самый пьянящий поцелуй. И сквозь шум в ушах услышать ласковое воркование стаи, наблюдающей за примирением своих щенков.       С каждым днём Феликс удивляется всё больше и больше. Не то чтобы он не был уверен в том, что его мемберы – внимательные мужчины, но теперь их забота как будто усиливается во много раз. Минхо готовит ему самую вкусную еду, Сынмин с Хёнджином берут на себя уборку в доме, в том числе проверяют чистоту и удобство кровати своего омеги. Джисон со смущённым лицом одевает Феликса для прогулки и, натянув на него ботинки, всегда на пару минут убегает в спальню, где громко шепчет в подушку: «Я буду папой! Я. Буду. Папой!» Чанбин массажирует Ликсу спину и особенно – поясницу, Чан таскает все его покупки, а Чонин, проследив за состоянием остальных омег, всегда на ночь приходит к Феликсу, чтобы усадить его на кровать и, обняв сзади, почитать вслух.       Ликса очень смущает такое внимание и он постоянно пытается чем-то помочь стае, но те вечно отправляют его отдыхать. – Ты точно не замёрзнешь? – спрашивает Сынмин, заглянув в спальню. Феликс качает головой и укутывается в одеяло: в последнее время дома действительно холодно, поэтому он старается не перечить просьбам мемберов одеваться теплее. – Я фруктов принёс, – продолжает омега, усаживаясь рядом с Ликсом. – Будешь? Почистить тебе яблоко?       Сынмин дожидается утвердительного кивка и принимается аккуратно счищать кожуру, что-то воодушевлённо щебеча. – Да Джинни сказал, что пока не до кино, потому что нужно пораньше приходить домой и заботиться о тебе, так что мы решили перенести. А ты бы хотел дома что-то глянуть? – спрашивает Сынмин и, глянув на Феликса, замирает.       Тот смотрит на него с каким-то новым, странным выражением лица, которое, по ощущениям, таит в себе бесконечно много всего, и Сынмин, отложив нож и яблоко, опирается на локоть, чтобы оказаться вровень с лицом Феликса.       Они смотрят друг на друга, читая что-то невероятно сильное, затаённое в темноте зрачков, а затем Ликс выпутывается из кокона одеяла и низким мягким голосом приказывает: – Сядь в изголовье.       И доминантный омега Сынмина затихает и поджимает уши перед силой не доминантного омеги Феликса – именно по той причине, что Ликс, вынашивающий ребёнка, теперь в своём проявлении не один, он выше и сильнее не беременного омеги.       Сынмин устраивается у спинки кровати, и Феликс перебирается к нему на колени. Сынмин давно его таким не видел: раскрасневшимся, жарким, страстным – и удивлённо мычит, когда Ликс целует его жадно, глубоко, выстанывая от откровенных прикосновений омеги.       И в этом поцелуе нет безумного желания – не в этом смысле он страстный. В нём в самой искренней форме сплетаются доверие, благодарность и любовь, и обо всех них Феликс хочет рассказать Сынмину, очерчивая языком его нёбо и зубы и прикусывая губы. И младший омега, отвечая на поцелуй, вплетая пальцы в высветленные волосы своего любимого человека, точно считывает всё, потому что его сердце отчаянно бьётся под ладонью Ликса. – Я бы вылизал всего тебя, если бы мог, – шепчет Сынмин, добираясь до уха омеги и прикусывая его край. – Ты можешь, – отвечает Феликс, быстро глубоко дыша. – Давай не будем рисковать, – качает головой Сынмин, продолжая целовать Ликса за ухом. – Мало ли как секс отразится на малыше. – Особо не отразится, – возражает Ликс и снова тянется за поцелуем. – Да кто его знает! – останавливает его Сынмин. – Я сейчас боюсь всего! Мне страшно от одной мысли, что что-то может навредить твоему малышу.       Феликс застенчиво улыбается, поглаживая щёку Сынмина, а потом кивает и укладывает голову омеге на плечо. – Всё ещё хочешь яблоко? – спрашивает у Ликса, но тот отвечает тихим сопением, и омега, отстранившись, понимает, что Феликс спит.       И, видимо, таким разморённым и беззаботным он смотрится в объятиях Сынмина, что Чонин, заглянувший в спальню для вечернего чтения, только улыбается, быстро делает фотку и с тихим хихиканьем выбегает за дверь.       «Просто невозможно, – думает Сынмин, набрасывая на Феликса плед. – Он просто невозможно влюблён в Ликса!» – У меня уже пять недель должно быть, по идее, – рассказывает Феликс, снимая футболку. – А вы у нас впервые? – спрашивает врач, щёлкая мышкой. – Я вас найти не могу. – Нет, я просто был у другого доктора, но мне сказали, что она уволилась, поэтому я записался к вам. – Понятно, – кивает женщина. – Тогда впишу вас снова. Говорите имя, фамилию… Отцом кого в прошлый раз записывали? – Пока никого. – А сейчас? – Меня, – отвечает за Ликса Чан, усаживаясь в кресло напротив врача. – Хорошо, давайте тогда ваши имя и фамилию тоже, а потом перейдём к осмотру. Сейчас, извините, я на пару секунд, – отодвинув клавиатуру, говорит женщина и направляется к двери. – Молодые люди, вы находитесь в больнице и так шумите! Что у вас такое случилось, что вы обсуждаете это под моей дверью? – Ребёнок случился, – слышит Феликс голос Хана. – И я, лично, пришёл поддержать своего мужа. – Поздравляю вас, но почему поддерживать надо здесь? – Так он вот же, у вас в кабинете! – с напором отвечает Джисон, и его взлохмаченная голова появляется в проёме.       Врач смотрит на него несколько секунд, а потом поворачивает озадаченное лицо к Феликсу. – Так… кого тогда записать отцом?.. – Меня можно! Я тоже отец! – кричит из коридора Чанбин. – Нет я! – топает ногой Чонин. – Я не знаю, что с вами делать, честное слово, – совсем растерянно проговаривает женщина, смотря на Чана, и тот смущённо прикрывает ладонью глаза. – Мы стая, – объясняет он тихо, – у нашего омеги была течка, и мы в итоге не знаем, кто настоящий отец, но в карточку решили вписать меня. – А… Вот как… – неловко улыбается доктор и выглядывает за дверь. – Вы, парни, тогда пока подождите здесь: я вас всех впустить не могу, потому что кабинет всех вас не вместит… Но результаты могу распечатать для каждого, если пообещаете не галдеть и не мешать работе. Впервые сталкиваюсь с такой ситуацией, честное слово, – бормочет она под нос, закрывая дверь. – Давайте тогда сначала обследую вашего омегу, а потом отпустим его к стае и с вами, вожак – я же правильно поняла? – заполним карточку.       Феликс кивает и ложится на кушетку, Чан пересаживается на стул рядом и, взяв омегу за руку, одними губами говорит, что ему нечего бояться. – Так, ну давайте посмотрим, что тут у нас, – рассуждает женщина, капая гель Ликсу на живот. – Примерно пять недель, да? Сейчас будем смотреть… Так. Так…       Она затихает, всматриваясь в экран, водит датчиком, надавливая им то с одной, то с другой стороны, хмурится. – Что-то не так? – испуганно спрашивает Феликс, приподнявшись, и врач, откинувшись на спинку стула, кладёт датчик на место.       Она некоторое время о чём-то думает, бегая глазами по монитору, а потом спрашивает: – А вас кто в прошлый раз смотрел? – Я не помню, как её зовут… Такая молодая девушка в очках, у неё ещё длинная коса… – Понятно, – кивает врач, протягивая Ликсу салфетку. – Тогда мы закончили. – В смысле? – непонимающе сдвигает брови Чан. – Вы нам даже ничего не сказали! – Дело в том, – начинает женщина, пересаживаясь на кресло за стол, – что ваш омега не беременный. И я понятия не имею, как предыдущий врач могла так ошибиться… Хотя, говоря между нами, её неспроста уволили: были жалобы на её некомпетентность, но…       Он разводит руками, смотря то на Феликса, то на Чана, и те, переглянувшись, так и замирают на месте.       Феликс не беременный?.. – Я понимаю ваше удивление, и мне жаль, если я вас расстроила, – кивает врач, набирая что-то на клавиатуре, – но всё так, как я говорю: ваш омега не носит ребёнка. Предыдущий доктор спутал кисту с зародышем и, в общем… Простите, у меня правда нет слов, чтобы как-то это прокомментировать. А боли, о которых вы упомянули, как раз вызваны кистой. Я пропишу вам лечение, и не забывайте про отдых и витамины, чтобы избежать головокружения и слабости…       Ликс сидит на кушетке и просто надеется, что Чан запомнит всё, о чём говорит врач, потому что он не слышит ничего, кроме белого шума. Он не беременный! Он может так же, как и раньше, спокойно и свободно заниматься творчеством, ни о чём не беспокоясь. Он не беременный. Он не носит ребёнка своего альфы. Он не беременный…       Блять, почему это ощущается так больно?..       В конце концов они с Чаном покидают кабинет, и стая сразу окружает их, расспрашивая обо всём и требуя результатов УЗИ, а Феликс стоит не шевелясь, не отвечая на вопросы, и что-то скребёт по горлу, когда он наконец выдавливает: – А ребёнка нет. Я не беременный.       Коридор сразу погружается в звенящую тишину, даже администратор, кажется, перестаёт разговаривать по телефону, и шесть пар глаз с болезненным непониманием смотрят на него, и только одни глядят с мягким сочувствием. – Простите, я не хотел…       До дома они едут молча. Мучительное чувство утраты почему-то витает в этой тревожной тишине, и когда все входят в гостиную, Ликс наконец-то поворачивается к стае и сквозь слёзы просит: – Скажите хоть что-нибудь!.. – Мне тоже жаль, что этого ребёнка нет, – всхлипывает Минхо, обнимая Феликса, и стая согласно гудит, присоединяясь к альфе. – Я бы очень хотел нянчить его, покупать ему самую красивую одежду, пораньше возвращаться с работы, чтобы позаботиться о вас, но… Как же это, блять, несправедливо! – он утыкается Феликсу в шею и глушит рыдания ладонью. – Мне, знаешь, Ликс, кажется, что это была некая проверка, – бормочет Чанбин подрагивающим голосом, поглаживая Минхо по спине. – Проверка на нашу зрелость, что ли. На то, сможем ли мы быть достойными отцами. И, мне кажется, мы её прошли?.. – Прошли, – сквозь плач отвечает Феликс, проходясь пальцами по волосам Чанбина, и Чонин, прижавшийся к омеге сбоку, вместо альфы возвращает ему мягкие прикосновения. – Ликс, я думаю, сейчас просто не время, – шепчет младший альфа, – но потом, когда мы станем более зрелыми и не будем тратить всё время на карьеру, ты сможешь подарить нам даже не одного, а нескольких щенков! Правда же?..       Чан целует Ликса в висок, успокаивая омегу через связь брачных меток, а омеги жмутся ближе, что-то ласково бормоча.       Феликс судорожно вздыхает и позволяет себе выплакать все слёзы, скопившиеся внутри. И, прикрыв глаза, даёт своему омеге почувствовать каждого члена своей стаи и всех их одновременно, в единстве, которое и зовут семьёй.       Ему правда больно, в нём правда говорит ужасное разочарование, но его мужчины, сгрудившиеся вокруг, дарят исстрадавшемуся сердцу тепло и ощущение надёжности.       Ведь теперь Феликс знает, что они сумеют стать прекрасными отцами.