первый

С Сынмином было много вещей, которые Чонсу испытывал впервые в жизни. А Сынмин многое пробовал в первый раз именно с Чонсу. Люди вокруг них обычно шутили, что они были как две половинки единого целого, идеально дополнявшие друг друга. Речь шла, конечно, сугубо про мир танцпольный: про то, как Сынмин больше усилий вкладывал в движение бедер и ступней, а Чонсу, напротив, сосредотачивался на верхней части тела, так что конструктор-трансформер из них двоих был бы потрясающим танцором. Но что-то подсказывало Чонсу, что было в этой шутке куда больше глубины, куда больше правды, пробирающей до дрожи в коленях. Когда они только познакомились, Чонсу и не думал, что из этого что-то получится. Сынмин тогда казался ему слишком холодным, слишком отстраненным. Он носил фиолетовые джинсы-карго и никогда никому не улыбался. Чонсу справедливо полагал, что они никогда не поладят с этим высокомерным мальчишкой, но совсем скоро он понял, насколько был неправ. За внешней оболочкой ледяного принца скрывался кто-то совершенно другой. Кто-то, кто загорался от малейших проявлений доброты и был готов дарить ее в ответ. Чонсу не успел и опомниться, как стал тем, на кого Сынмин полагался, тем, кто мог с легкостью вызвать редкую улыбку на его красивом лице. Сынмин был первым человеком здесь, который казался таким безобидно милым и обезоруживающе искренним. Он был первым не только в этом — список таких вещей был намного длиннее, чем Чонсу вообще мог себе представить. Сынмин был первым человеком, с которым он не спал всю ночь, разговаривая до самого восхода солнца. Рядом с Сынмином Чонсу впервые спел расслабленно, не напрягаясь и не думая о нотах, когда они выбрались в караоке в выходной день. Вместе с Сынмином они прокололи уши, нервно жмурясь от иголки, быстро и остро пронзающей кожу. Свой первый танец в паре Чонсу тоже танцевал с ним — вне занятий, поздно вечером, когда они остались одни в просторной комнате с зеркалами. И свой первый поцелуй… Кхм, да. Поцелуй. Как же это было?.. Это была одна из тех ночей, когда в общежитии было необычайно тихо — такая тишина воцаряется только тогда, когда все остальные крепко спят после серии изнурительных занятий в надежде, что выходные наступят быстрее. Чонсу и Сынмин допоздна засиделись в слабо освещенной гостиной, болтая ни о чем, просто наслаждаясь редким моментом покоя после долгого дня, когда от усталости никто из них не мог заснуть. Чонсу растянулся на диване, положив голову на подлокотник, а Сынмин сидел на ковре подле, скрестив ноги и прислонившись спиной к мягкой обивке. Разговор перешел в приятное затишье, наполненное едва слышными звуками ночи — шумом ветра, прорывающегося в форточку, сдавленным машинным трафиком и гулом холодильника. У Чонсу уже начали слипаться глаза, когда тишину вдруг прорезал голос Сынмина, слегка неуверенный, но любопытный. — Хён… а ты целовался когда-нибудь? Вопрос застал Чонсу врасплох, вернув его в ясное сознание. Он зажмурился, стирая остатки сонливости со своего лица, приподнялся и посмотрел на Сынмина, который уставился в пол и рассеянно теребил пальцами край своей огромной футболки. Это был не тот вопрос, который Чонсу ожидал услышать от кого-то вроде Сынмина, обычно державшего свои мысли при себе, если только в этом не было катастрофической необходимости. — Нет, — спустя мгновение ответил Чонсу. Он никогда раньше не задумывался об этом по-настоящему. Конечно, были девушки, которых он находил симпатичными, и были моменты, когда он задавался вопросом, каково это — поцеловать одну из них, но дальше этого дело никогда не заходило. Это никогда не занимало его голову настолько, чтобы в свои двадцать считать огромной проблемой тот факт, что он все еще был нецелованный. В конце концов, у него всегда были занятия, танцы, вокал, бесконечные подготовки к ежемесячным проверкам. Поцелуи просто не вписывались в этот плотный график. Сынмин обернулся, поднял на него взгляд, и в его глазах промелькнула искра интереса. Затем он переместился, уткнувшись локтями в край дивана. — Правда? А я думал, что ты уже… Ну знаешь… Ты ведь старше и все такое. Чонсу тихо рассмеялся, покачав головой. — Не-а. Нет. Наверное, у меня даже никогда не было реальной возможности сделать это. Сынмин кивнул и снова замолчал, но по его лицу было видно, что он все продолжал думать об этом. Спустя, быть может, несколько минут он снова зашевелился, внимательно глядя глаза в глаза в полутьме. Была в них какая-то четкая серьезность, от которой сердце на секунду утихло, не мешая своим стуком. — А ты хотел бы попробовать? — едва слышно спросил Сынмин, будто бы сомневаясь, стоит ли вообще об этом говорить. — В смысле… интересно узнать, каково это, правда? И нас тут двое, так что… Чонсу приоткрыл рот, и маленький вдох никак не срывался с его губ. Поцелуй никогда раньше не казался ему чем-то особенным, чем-то, чего стоило так трепетно ждать — он был уверен, что рано или поздно это случится; и, возможно, лучше поздно, чем рано, учитывая все бумаги, которые его заставляли подписывать как новоявленного стажера. Но сейчас, когда Сынмин был рядом, смотрел на него большими черными глазами, слегка выпятив губы, это показалось ему самой важной вещью на планете. Он чувствовал, как учащается пульс при одной только фантомной фантазии, как кожу начинало покалывать, а мысли разбегались в разные стороны. — Э-э… да, хорошо, — сказал Чонсу, прозвучав намного менее уверенно, чем он хотел бы. Он не был уверен, чего ожидать, не был уверен даже в том, что это хорошая идея, но взгляда Сынмина — полного надежды и искреннего любопытства — было достаточно, чтобы заставить его согласиться. Сынмин улыбнулся маленькой нервной улыбкой и поднялся на диван, сложив руки на коленях и вынуждая Чонсу выпрямиться и шумно сглотнуть. Во рту у него внезапно пересохло, и они несколько секунд просто смотрели друг на друга, прежде чем он наклонился, сокращая расстояние между ними. Он лихорадочно соображал, пытаясь понять, как это сделать — как поцеловать, как все не испортить, как унять дрожь в руках. И затем, прежде чем он успел хоть что-то обдумать, губы Сынмина оказались на его губах. Это было быстро, слишком быстро — едва ощутимое прикосновение, на котором все и закончилось. Чонсу едва успел почувствовать мягкость губ Сынмина и тепло его дыхания. Он отстранился практически сразу же. — Это было… быстро, — прошептал Сынмин, слегка нахмурившись. — Я ничего не понял. Чонсу, наконец, выдохнул, даже не осознавая, что все это время задерживал дыхание. Поцелуй правда был таким коротким, мимолетным, что он тоже не был уверен, что с этим делать. Было неплохо, но совсем не так, как он ожидал — хотя, честно говоря, он и сам не был уверен, чего ожидал. — Ага, — согласился Чонсу, голос его немного дрожал. Были ли это нервы или что-то еще, но в животе у него возникло странное трепещущее ощущение, одновременно будоражащее и пугающее. Сынмин склонил голову набок. — Давай попробуем еще раз? Помедленнее. Чонсу кивнул, с трудом находя хоть какие-то слова в своей голове. Его сердце вдруг бешено забилось в груди, и каждый удар отдавался в ушах барабанным боем. Предложение Сынмина словно зарядило каждый его нерв заинтересованностью, которую он никогда прежде не позволял себе испытывать. Сынмин придвинулся ближе, и теперь его лицо было всего в нескольких сантиметрах от лица Чонсу. Он чувствовал, как дыхание Сынмина, теплое и сладкое, касалось его губ. Предвкушение было невыносимым, каждая секунда бесконечно растягивалась, пока они парили между мыслью и действием. Руки слегка дрожали, но Чонсу упрямо заставлял их успокаиваться, когда протягивал их вперед и обхватывал ими лицо Сынмина. Едва кончики его пальцев коснулись нежной кожи на щеках, Сынмин положил ладони на его плечи и вцепился в ткань футболки, будто бы Чонсу мог и хотел сбежать. Чонсу с трудом сглотнул. Его взгляд скользнул к губам Сынмина, чуть приоткрытым, и весь мир вокруг превратился в ничто — остались только они вдвоем, заточенные в хрупкий пузырь момента. Медленно, они склонились друг к другу. Губы коснулись губ, и на этот раз ни один из них не отстранился сразу же. Поцелуй был мягким, обдуманным — скорее осторожное исследование, нежели поспешный эксперимент. Им, наверное, было далеко до идеала: их движения сквозили неуклюжестью, но в том, как они пытались найти общий ритм, сохранялось что-то до боли интимное. На какую-то долю секунды Чонсу чувствовал себя до ужаса глупо, не зная, что ему нужно было делать и стоило ли продолжать, но тихий, казалось, довольный вздох Сынмина придал ему немного смелости. Их губы двигались в медленном танце, и с каждым новым пируэтом Сынмин дышал все поверхностнее, тихие звуки удовольствия вырывались из него и оседали во рту Чонсу приятной сладостью. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, Чонсу с трудом заставил себя открыть глаза. Он тяжело дышал и все еще держал в руках лицо Сынмина. У того щеки пылали глубоким румянцем, глаза оставались полуприкрытыми, а губы слегка припухли от поцелуя. После той ночи они больше не говорили о том, что произошло, но Чонсу не мог перестать думать об этом. Ощущение чужих губ на его собственных, обласкивающее кожу дыхание, бешено колотящееся сердце — эти ощущения прокручивались у него в голове снова и снова, хотел он того или нет. Несмотря на все бурлящие мысли, которые поглощали его, на первый взгляд казалось, что между ними с Сынмином ничего не изменилось. Они по-прежнему тренировались вместе, разучивали хореографию для очередной проверки и смеялись, когда оставались наедине. Сынмин все еще оставался Сынмином. Первым человеком, с которым Чонсу поздней ночью искал мороженое в круглосуточном магазине, нарушая и комендантский час, и диету. Первым человеком, которому удалось заставить Чонсу опоздать на вокальную практику, просто чтобы полюбоваться закатом, ускользающим за городским силуэтом. Чонсу часто ловил себя на мысли: а думал ли об этом Сынмин? занимал ли тот поцелуй в его голове такую же огромную площадь? Но Сынмин никогда не подавал виду, никогда не давал ему понять, что что-то изменилось. Так что Чонсу держал свои мысли при себе, позволяя им тихо кружиться в глубине сознания, как листьям по ветру, а жизнь просто продолжалась своим чередом. Часы превращались в дни, ритм каждого из которых оставался неизменным — тренировки, репетиции и быстрые перекусы. Но Чонсу не мог избавиться от ощущения, что с тех пор что-то внутри него самого изменилось, что первый поцелуй открыл в его подсознании дверь, о которой он и не подозревал раньше. Он не мог подобрать нужное слово, дать точное определение и не хотел сталкиваться с этим лицом к лицу, поэтому просто оставил это в дальнем углу своей черепушки, больше не пытаясь в этом разобраться. И вот однажды вечером, после особенно изнурительного дня, Чонсу оказался в душе, позволяя горячей воде ласкать его уставшие мышцы. Пар заполнил небольшое пространство, создав теплый кокон, который быстро расслабил тело. В голове не осталось ни одной мысли к тому моменту, когда рука потянулась вниз и он начал поглаживать себя, пытаясь снять напряжение, накопившееся за последние дни. В этом не было ничего необычного — вполне знакомая рутина, то, что Чонсу делал, ни о чем не задумываясь. Но когда движения стали чуть более ощутимыми и направленными, под закрытыми веками вдруг вспыхнул совершенно яркий образ. Это было совсем не то, что он обычно себе представлял. Не было никаких размытых и склеенных воедино кусочков из видео для взрослых. Нет. Это был Сынмин. Чонсу видел его так ясно, будто он стоял там, прямо перед ним. Эти губы, мягкие и теплые, которые теперь он представлял обхватывающими его член вместо собственных пальцев. Эти большие черные глаза, смотрящие на него снизу вверх таким взглядом, от которого по позвоночнику пробегала крупная дрожь. Чонсу глубоко вдохнул, затаив дыхание, и крепко зажмурился, пытаясь отогнать фантазию, но она только уточнялась в его голове. Он увидел кожу медового оттенка, блестевшую под струями воды, темные растрепанные волосы, прилипшие ко лбу. Стройное, поджарое тело, которое он мельком видел в общежитии, теперь представало перед его мысленным взором. И те тихие звуки, которые издавал Сынмин, разминая мышцы перед танцевальной практикой, — тихие, почти неслышные, — трансформировались в приглушенные стоны, которые он издавал бы, пока его рот был бы занят членом. Членом Чонсу. Это был первый раз, когда Чонсу видел конкретное лицо в такой интимный момент. Более того, это был первый раз, когда он думал о парне в таком ключе. Чонсу всегда считал себя натуралом — он никогда не сомневался в этом, даже не думал о том, что могло быть иначе. Но теперь образ Сынмина, его друга, поглощал его целиком и полностью, и это казалось одновременно чуждым и пугающе возбуждающим. Рука Чонсу ускорилась, движимая острой нуждой, которую вызывал этот образ и которую он не мог контролировать. Он прикусил губу, пытаясь подавить низкий стон, который грозил вырваться наружу, но тот все-таки отскочил от кафельных стен ванной комнаты. Каждый толчок приближал его к краю, и фантазия становилась все более яркой с каждой секундой. Он представлял, как Сынмин слегка приоткрывает губы, проводит острым языком по раскрасневшейся головке и не перестает смотреть ему в глаза. От этой мысли у Чонсу подогнулись колени и он практически задохнулся, с громким звуком вбирая воздух поглубже в легкие. Он представлял, как Сынмин медленно вбирал его член в рот, хрипло постанывая, как Чонсу запускал руку в его мокрые волосы и направлял, сам поддаваясь бедрами вперед. Это все заставляло его дрожать. Он был на грани того, чтобы полностью потерять себя. Все его мысли казались запретными и неправильными, но в то же время они были невероятно горячими. И прежде чем он смог бы остановить себя, его словно раскаленной лавой захлестнула волна удовольствия. Перед глазами заплясали цветные кляксы, с губ сорвался еще один стон, а рука запачкалась в липкой сперме, которую тут же смыла вода. Чонсу оперся о стенку душа и прижался к ней лбом, пытаясь охладить голову. Его тело дрожало. Интенсивность кульминации выбила из головы все мысли, а из легких — воздух, заставив быстро дышать, словно испуганного маленького зверька. Сердце забилось о ребра с еще большей силой, чем прежде. Когда все, наконец, утихло и вернулось в норму, Чонсу медленно открыл глаза. От просто смотрел на кафельную стену, пытаясь осознать, что только что произошло. Он только что представлял Сынмина — своего друга — самым интимным и откровенным образом из всех возможных. И это был самый сильный оргазм, который он когда-либо испытывал. Одна только мысль об этом приводила его в ужас. Чонсу стоял под водой, даже не двигаясь, и не мог поверить в то, что действительно представлял Сынмина вот так. В то, как сильно ему это понравилось. Ему казалось, что он перешел черту, о существовании которой до сих пор даже не знал. Вода продолжала напрасно литься, но она не смывала все мысли и чувства, остаточный жар разыгравшейся фантазии. Как он вообще будет смотреть Сынмину в глаза после этого? Как он будет притворяться, что ничего не изменилось, если все, казалось, безвозвратно изменилось? Вот так, Сынмин стал первым человеком, которого Чонсу представлял, прикасаясь к себе, и это выбило его из колеи сильнее всего. Он пытался избавиться от воспоминания об этом, убедить себя, что это была разовая акция — просто странный продукт накопившейся усталости и замешательства после поцелуя. Но проходили дни, и Чонсу ловил себя на том, что в самые неожиданные моменты начинает думать о Сынмине. Во время тренировок его взгляд задерживался на стройной фигуре Сынмина, он наблюдал за тем, как перекатываются мышцы под тонкой тканью его футболки. Во время обедов Чонсу часто останавливался на губах Сынмина, вспоминая, какими мягкими они были, когда он прикасался к ним своими собственными. А по ночам, в уединении своей постели, он снова и снова прокручивал в голове те два поцелуя, задаваясь вопросом, каково было бы попробовать с Сынмином нечто большее. Чонсу был в ужасе от того, какой сильный интерес в нем вдруг распалился, от того, как глубоко все эти мысли начали укореняться в его сознании. Но он не мог остановиться. А Сынмин все дарил Чонсу так много «первых разов», о которых он даже и не думал раньше. Он был первым человеком, с которым Чонсу допоздна переписывался, смеясь над глупыми шутками и закрывая себе рот ладонью, чтобы не разбудить соседей по комнате. Он был первым человеком, по которому Чонсу позволил себе скучать, когда тот уехал на праздники в родной город. Так продолжалось и дальше, и казалось, что Сынмин непременно присутствовал в каждом новом моменте жизни Чонсу и в каждом тихом уголке его головы. Могли ли они разделить между собой что-то новое еще раз? Конечно. Чонсу не мог перестать удивляться, как список под названием «Впервые в жизни» неустанно пополнялся. Это случилось однажды вечером, когда Чонсу вернулся в общежитие и занял ванную, где зеркала уже были запотевшими от стоявшего внутри распаренного тепла. Он был полуобнажен, готовился принимать душ, когда дверь вдруг отворилась с писклявым скрипом. Он оглянулся через плечо и увидел, что Сынмин стоял там, в дверном проеме, с виноватой улыбкой, прилипшей к губам. — Прости, не знал, что ты все еще здесь… — тихо проронил он, но не спешил выйти и захлопнуть за собой дверь. Вместо этого, он сделал шаг вперед. Его щеки пылали, и Чонсу точно знал, что это было не из-за тепла ванной комнаты. Пальцы Сынмина нервно ерзали по подолу футболки. Казалось, он собирался с силами, чтобы сказать что-то важное. — Раз уж ты здесь, я… я хотел спросить, не могли бы мы… попробовать… поцеловаться снова? В прошлый раз… мне очень понравилось. Сердце Чонсу на секунду замерло. Он не ожидал этого, не ожидал, что Сынмин вдруг попросит о повторении после нескольких недель старательного избегания того, что произошло между ними в темноте гостиной. Воспоминания об их поцелуях все еще были живы в памяти — какими были на ощупь губы Сынмина, как они двигались на его собственных, так неуклюже, но естественно. Чонсу думал об этом больше, чем хотел бы признавать, и теперь, когда Сынмин стоял перед ним с умоляющими глазами, в нем остро вспыхнуло желание вновь ощутить эту близость. Чонсу повернулся к нему полностью, скрестил руки на груди и оперся бедром об умывальник. Бровь невольно вздернулась, прячась где-то под челкой, а уголки губ тронула ухмылка. — Опять? — спросил он, усмехаясь. Он не дразнил — он сам этого хотел. Внезапный прилив предвкушения затрепетал в обнаженной груди, и Сынмин наверняка его чувствовал, но все равно быстро отвел взгляд и покраснел. Невозможно было не улыбнуться, глядя на это. Сынмин был таким милым в своей нервозности. Сынмин кивнул, не поднимая глаз, и прикусил губу, словно сомневаясь в том, как правильно объяснить свое рвение. — Да… В смысле, ничего страшного, если ты не хочешь, — сказал он с удивительной смесью смущения и смелости. — Просто… я много думал об этом. И мне правда понравилось. Чонсу вдруг сам смутился, когда Сынмин снова поднял на него взгляд. Он подошел к нему на шаг ближе, и в голове уже роились сотни вопросов, которые он не мог задать вслух. Хотел ли Сынмин просто попробовать это снова — неважно с кем? Предлагал ли он это еще кому-то? Стремился ли он к простым физическим ощущениям? Или чувствовал тот же запутанный клубок эмоций, который охватил Чонсу в последний месяц? Но Чонсу, естественно, не задал ни одного из этих вопросов. — Мне тоже понравилось, — неожиданно для себя признался он. Улыбка Сынмина стала шире, но она все так же, как и прежде, оставалась слегка взволнованной. Он закрыл за собой дверь с тихим щелчком, разнессшимся эхом во влажном воздухе. — Правда? — нетерпеливо спросил Сынмин. Чонсу думал: а догадывался ли он вообще? знал ли он, какой эффект оказывает на него? — Да, — повторил он, подходя на шаг ближе к Сынмину. — Мы можем попробовать еще раз. Я хотел бы. Плечи Сынмина, казалось, слегка расслабились от этого подтверждения, и он тоже шагнул вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Чонсу чувствовал явное напряжение, искрящееся в кислороде меж их носами, когда Сынмин протянул руку и осторожно коснулся прохладными пальцами его груди. Это было легкое, неуверенное прикосновение — Сынмин явно прощупывал почву. Но этого было достаточно, чтобы пульс участился, а кожу под ладонью обожгло. — Ты такой теплый, — пробормотал Сынмин, поглаживая его грудь, прежде чем поднять глаза и встретиться взглядом с Чонсу. — Может быть… мы могли бы… ну, ты знаешь, попробовать кое-что еще? Чонсу замер, приоткрыв рот. Та постыдная фантазия, конечно же, не могла не вернуться к нему в тот момент, глухо ударяя по ребрам и заставляя поежиться, пока Сынмин смотрел на него побитым Хатико. — В плане? — сиплым шепотом спросил Чонсу. Сынмин снова вспыхнул сладко-клубничным румянцем и опустил взгляд в пол. — Я просто… Я думал о большем, чем просто поцелуи, — тихо признался он, неловко скользя пальцами по обнаженной коже. — Я хочу попробовать сделать… это. Вместе. Сердце начало стучать так, что громко отдавалось в ушах. Смысл слов Сынмина буквально заставил его задыхаться. Ему не нужно было спрашивать, что именно тот имел в виду. Того, как Сынмин проехался взглядом по обтянутым шортами ногам и нагому животу, было достаточно, чтобы понять. — Ты уверен? — Я хочу, — чуть тверже ответил Сынмин. Он глубоко вздохнул, словно пытаясь успокоиться, а затем решительно взглянул Чонсу прямо в глаза: — Я никогда ни с кем раньше не делал чего-то такого, и мне правда интересно узнать, каково это. И, ну… я бы хотел, чтобы это был ты. Пожалуйста. Мысли Чонсу скрутились в тугой узел от этих слов. Он смотрел, как Сынмин опустил руки, снова взялся за подол своей футболки и переминался с ноги на ногу. Было что-то чересчур искреннее в том, как Сынмин выразил свое желание. Такая маленькая откровенность, от которой у Чонсу закружилась голова. — Хорошо, — наконец выдохнул Чонсу, медленно кивая. — Мы можем попробовать. Сынмин выдавил из себя очередную неловкую улыбку, но в этот раз он был по-настоящему рад. В его глазах светилась даже искринка хитрости — будто его коварный план сработал, а бедный Ким Чонсу все-таки угодил в ловушку. Самое страшное, что бедный Ким Чонсу вовсе не возражал. Сынмин колебался совсем недолго, прежде чем стянуть футболку через голову и позволить ей небрежно упасть на пол, обнажив его стройную фигуру. Чонсу блуждал взглядом по нему, отмечая каждую деталь — плавные линии плеч, ребра, едва проступающие сквозь кожу, и тонкий намек на мускулы под ней. Сынмин выглядел немного смущенным под таким пристальным взглядом, и сам Чонсу уже с трудом сглатывал, разрываясь между сильным желанием прикоснуться к нему и внезапным осознанием того, каким беззащитным казался Сынмин, лишенный одного предмета гардероба. Не говоря больше ни слова, Чонсу положил руку ему на щеку и наклонился, сталкиваясь с ним губами. Сынмин ответил сразу же — его руки скользнули вверх и обвились вокруг шеи, притягивая Чонсу ближе. Они повторяли все то же самое, что делали тогда, ночью в гостиной, но совсем скоро поцелуй стал более настойчивым и наполнился желанием, в котором ни один из них, наверное, не смог бы признаться вслух. Сынмин пальцами впивался в его шею, прижимая все ближе и ближе, хоть и казалось, что ближе уже некуда. Словно он просто не мог насытиться. Затем, Сынмин приоткрыл рот чуть шире и держал его так, распаляя горячим дыханием, явно намекая на то, что Чонсу следовало бы сделать. Тот медлил, неуверенный, но все же скользнул языком внутрь. Тихий стон вырвался из горла Сынмина в ответ на это, посылая электрический разряд по позвоночнику, и тогда Чонсу перестал сомневаться — он углубил поцелуй, параллельно делая несколько шагов вперед до тех пор, пока спина Сынмина не прижалась к двери. Сердце, казалось, было готово выпрыгнуть из груди прямо Сынмину под ноги, когда Чонсу почувствовал мягкое, неуверенное прикосновение его языка к своему собственному. Сначала это было неуклюже, потом — тоже. Их языки двигались слишком неловко, иногда они сталкивались зубами, но не останавливались. Чонсу вспоминал все сцены из кино, где были запечатлены поцелуи, подобные этому, и все, что всплывало в его сознании, было таким плавным и идеальным, совершенно не похожим на то, что происходило. У них не было никакой заранее поставленной и отработанной хореографии — только беспорядочная реальность их первого раза. Поцелуй был влажным, движения — асинхронными, но даже так трепет рвался наружу. Сынмин, тесно прижатый к его телу, был такой горячий и податливый, а каждый тихий звук, который он издавал, заставлял мысли Чонсу просто выходить из-под контроля. На вкус Сынмин слегка отдавал мятой, и это был первый чертов раз в жизни Чонсу, когда он хотел съесть эту мяту целиком и полностью. Он ненавидел мяту и все, что с ней связано, но налет мятной жвачки, которой Сынмин, видимо, загодя ополоскал свой рот, казался разрушающим в хорошем смысле этого слова. Руки Сынмина соскользнули с шеи Чонсу и задержались на его плечах — легко, нерешительно. Чонсу ответил тем же и провел ладонями по голым бокам Сынмина, чувствуя, как тот дрожит от прикосновений, а нагретый мед кожи покрывается мурашками. Чонсу отстранился первым. Они оба тяжело дышали — мазки неровных вдохов смешивались в небольшом пространстве между ними и щекотали кожу. У Сынмина припухли губы, они блестели в желтом свете ванной комнаты, и это зрелище отбивало все другие мысли. Чонсу опустил руки еще ниже и нащупал пояс штанов Сынмина. Пальцы слегка дрожали, когда он стягивал их вниз. Он слышал, как прерывисто вздохнул Сынмин, когда штаны вместе с нижним бельем упали к его лодыжкам, миллиметр за миллиметром обнажая кожу. Он не заставил себя долго ждать — последовал примеру, и вскоре шорты и боксеры Чонсу так же были сброшены в беспорядочную кучу на полу. Сынмин явно не мог сдержать предвкушения и скользнул взглядом вниз. Его губы слегка приоткрылись, а щеки порозовели. — Ты… правда большой, — пробормотал Сынмин едва ли громче шепота, и Чонсу почувствовал, как по всему его телу разливается жар от этого маленького комментария. Первым побуждением было отшутиться, чтобы разрядить обстановку, но он не мог победить того заклинания, которое Сынмин накладывал на него своей очаровательной реакцией. Застенчивость, с которой он пытался отвести взгляд, нагло перещупывала все аорты в теле Чонсу. Затем, Чонсу проследовал взглядом вниз, к тому, что так смутило Сынмина, меж их впалыми животами. Член Сынмина был меньше — ненамного, но, по-видимому, достаточно, чтобы окрасить его щеки румянцем. Чонсу наклонился, прикоснулся губами к стремительно краснеющему уху Сынмина и прошептал: — Ты милый. Слова вырвались из его рта без особых раздумий, и сейчас у него не было времени на то, чтобы о них сожалеть. Щеки Сынмина покраснели только больше. Его смущение пахло сладким цитрусом, хотя, возможно, это было лишь одно из уходовых средств, которыми он пользовался. Он застенчиво улыбнулся, прикусив нижнюю губу, и Чонсу уже не мог терпеть — он отстранился и подтолкнул Сынмина к душу. Они вместе ввалились в кабинку, Чонсу потянулся, чтобы включить воду, и внезапный порыв холода заставил их обоих вздрогнуть, но оно было к лучшему — помогло избавиться от доли нервозности, прежде чем температура стала удобоваримой. Чонсу не мог оторвать взгляда от Сынмина. Вода намочила его волосы и маленькими ручейками побежала по телу. Она гипнотизировала своим блеском на, казалось, съедобной коже, прокладывая дорожки по ключицам, вниз по груди и еще ниже и ниже. Чонсу шумно сглотнул и придвинулся ближе, кладя руку на тонкую талию и прижимаясь к нему. Сынмин был так близко, что Чонсу мог чувствовать каждый его неосторожный вздох и каждое маленькое движение. Он видел, как дернулся его кадык, как ресницы слиплись во влажные пучки, как передние зубы вцепились в мягкость нижней губы и не отпускали ее. Жар тела Сынмина, прижатого к его собственному, опьянял легко и быстро. Кровь в венах загоралась так же быстро, как деревья при лесном пожаре — одно за другим. Чонсу скользнул по бедру Сынмина, прочертив пальцами дорожку. Он чувствовал, как кожа под его руками покрывается мурашками, чувствовал каждую реакцию Сынмина, и это только усиливало огонь, скручивающий в животе. Сынмин неуверенно опустил руки вниз по груди Чонсу. Его длинные, изящные пальцы задержались на мгновение, прежде чем продолжить свой путь и робко обхватить член Чонсу. Чонсу едва подавил стон, прикрыв глаза. Почему-то это ощущалось совершенно иначе, нежели когда он делал это сам. Теснота чужой хватки заставляла его видеть звезды перед глазами, хоть и была явно осторожно-экспериментальной. — Он… реально большой, — снова прошептал Сынмин, и его слова почти слились с шумом воды. Чонсу не смог сдержать ухмылки в ответ на повторный комментарий, но под дразнящей оболочкой бешено колотилось сердце. Застенчивое восхищение Сынмина перерастало в запутанный клубок желаний в голове, заставляя Чонсу хотеть большего, двигаться дальше и исследовать каждый сантиметр неизведанной территории. Он позволил своей руке повторить движение и сомкнуться вокруг члена Сынмина, выбивая из его легких тихий стон. Лицо его тут же исказилось от удовольствия — глаза закатились, брови вздернулись, а рот приоткрылся. О, эти губы… Чонсу не мог не вспомнить то, что так болезненно жгло его память, то, что, казалось, прокручивалось в его голове в фоновом режиме, как бы сильно он ни пытался это подавить. Он и сейчас снова думал об этом — о том, как бы эти сладкие губы ощущались вокруг его члена, и одна только мысль пускала ток по пояснице. Он думал, что будет, если он поставит Сынмина на колени в этой склизкой душевой кабинке, вцепится в его волосы и втолкнется в его рот. Но действительность была ничуть не хуже, и Чонсу заставил себя позабыть обо всех картинках в голове, сосредоточившись на реальном Сынмине рядом с ним, желание угодить которому теперь внезапно затмило все остальное. Чонсу хотел увидеть, как он разваливается на части, и услышать эти тихие, беспомощные звуки, срывающиеся с его губ. Недолго думая, Чонсу чуть ускорил темп, а затем задержался на раскрасневшейся головке, проводя по ней большим пальцем, кружа, надавливая ровно настолько, чтобы вызвать те драгоценные вздохи, от которых мурашки бешено шевелились на спине. Дыхание Сынмина участилось, его тело теснее прижалось к Чонсу, а затем их рты снова слились в нескоординированном поцелуе. Уже не было той робости и быстротечности, как в самый первый раз, — был только полный беспорядок и отчаяние. Чонсу буквально по кусочкам ловил приглушенные стоны и всхлипы, которые Сынмин давил в поцелуе и которые только усиливали возбуждение. Ритм явно сбивался, пока Сынмин изо всех сил старался не отставать от темпа, который задал Чонсу. Он водил кистью вверх-вниз, но его пальцы едва держались сомкнутыми вокруг члена, потому что его тело дрожало, колени иногда подгибались, а вторая рука хваталась за плечо. Чонсу все равно не мог им насытиться. Каждый маленький звук, каждое содрогание заставляли разум кружиться. Они точно вызывали привыкание, пьянили, и Чонсу хотелось утонуть во всем этом. — Нравится? — сумел спросить он, когда оторвался от губ Сынмина. Они оба прерывисто дышали через рот и вряд ли были способны говорить. Вряд ли сейчас вообще было подходящее время для разговоров, но ему нужно было услышать это, нужно было знать, что он делает все правильно, что он заставляет Сынмина чувствовать себя так же хорошо, как Сынмин заставлял чувствовать его. Сынмин распахнул затуманенные удовольствием глаза и слабо кивнул, не в силах произнести ни слова из-за напрочь сбившегося дыхания. — Да, — наконец выдавил он дрожащим тихим голосом, будто он едва держал себя в руках. Скорее всего, так оно и было, потому что затем он пошатнулся и колени его подогнулись. Чонсу среагировал быстро — поймал свободной рукой за талию и прижал к себе. Сынмин уткнулся лбом в его плечо и проскулил. — Я не могу… не могу стоять… — жалобно сказал он, растекаясь в крепкой хватке. Прежде чем Чонсу успел бы ответить, Сынмин шаткими шагами потянул его назад до тех пор, пока он не оказался заключен в ловушку между холодной кафельной стеной и телом Чонсу. Их кожа тесно прижималась друг к другу, и каждое место соприкосновения полыхало жарко и яростно. Сердце бешено колотилось в ушах, когда Чонсу уперся свободной рукой в плитку рядом с головой Сынмина и удерживал его на ногах, вдавливая вперед собственным весом. Вздохи Сынмина овевали ключицу, и на мгновение Чонсу больше всего на свете захотелось поцеловать его в висок, провести губами по его щеке. Но он вовремя остановил себя — это было уже слишком. Слишком интимно, слишком за рамками их дружбы. Рука Сынмина окончательно соскользнула с члена и вцепилась в плечи Чонсу. Ногти впивались в кожу и подначивали продолжать с новообретенной уверенностью. Чонсу обхватил оба члена сразу, прижимая их друг к другу по всей длине. Двигался медленно, и ощущение было до затаившегося дыхания непривычным, но одурманивающим, пускающим приятные искры прямо к кончикам пальцев. Сынмин проскулил и уткнулся лицом ему в шею. Его губы, горячие и дрожащие, касались чувствительной кожи. Всхлипы, мешавшиеся с поскуливаниями, заполоняли пространство вокруг и, казалось, глушили шум льющейся воды, хотя явно были тише. Чонсу чувствовал, как быстро сердце Сынмина бьется в груди, чувствовал, как так же беспорядочно билось и его собственное. Чонсу ускорился. Трение, смягченное водой и их смешавшимся предэякулятом, подгибало и его колени тоже, но он знал, что они оба уже были близко. Он сжал пальцы покрепче, и ответ Сынмина последовал незамедлительно — громкий, безудержный стон, эхом закатившийся в ухо. Нельзя было не наслаждаться этими звуками, нельзя было не наслаждаться тем, как Сынмин цеплялся за него, будто бы он был единственным, кто мог спасти его от тотального распада. Сынмин дернулся бедрами вперед, проскальзывая вдоль по длине, и Чонсу крепко зажмурился, раздавленный охватившим его наслаждением. Жар под кожей все нарастал и нарастал, пока ему не начало казаться, что он вот-вот вспыхнет. Сынмин кончил первым. Он вскрикнул, все его тело напряглось, и сперма горячей струей выплеснулась между их телами, быстро смываясь водой. Чонсу не останавливался, выдавливая из него все до последней капли и доводя до конца себя самого, и Сынмин оттого начал звучать еще плаксивее, глубже утыкаясь лицом в шею Чонсу. Оргазм накрыл его следом. Он ждал этого, но все равно оказался не готов к тому, насколько сильным он будет. Из глубины груди вырвался низкий стон, и, прежде чем он смог бы себя остановить, Чонсу вонзил зубы в нежную плоть на плече Сынмина. Простая попытка удержать себя в руках, которая заставила Сынмина болезненно промычать, а сердце — залиться чувством вины. — Прости, — хрипло прошептал Чонсу. — Я не хотел… Но Сынмин только слабо покачал головой. — Все в порядке, — ответил он. Вода продолжала литься на них, словно пытаясь уничтожить любой след случившегося, и момент затягивался, запечатлеваясь в памяти Чонсу. В очередной раз Сынмин был для Чонсу первым. Теперь он стал его первым сексуальным опытом. Кто-то может отмахнуться, сказать, что это было совершенно несерьезно. Не с девушкой, без проникновения. Ничего общего со всеми общепринятыми представлениями о том, каким «должен» быть «настоящий» первый раз. Были только Чонсу и Сынмин, два друга в душевой кабинке общежития поздно вечером, но Чонсу знал, что никогда не забудет это — то, как они глотали вздохи друг друга; то, как все звуки, соскальзывающие с губ Сынмина, эхом отдавались в его ушах; то, как Сынмин дрожал; то, как было хорошо. Чонсу уже тогда знал, что, скорее всего, они больше не заговорят об этом, как не говорили и про те поцелуи. Только если Сынмину вдруг не захочется чего-то большего или, быть может, просто повторения все того же самого. Чонсу не знал, выходило ли это за рамки дружбы или друзья обычно так не делают. Ему было интересно, думал ли Сынмин обо всем этом так же часто, как он. Прокручивал ли он в голове все эти моменты, лежа в постели без сна? Стояло ли за его просьбами нечто большее, чем простой интерес? Было ли это одно только доверие? Никто не мог ответить ни на один из этих вопросов, кроме самого Сынмина, но он предпочитал отмалчиваться, даря Чонсу все больше новых мелочей. В тот же день, когда они подрочили друг другу в душе, Сынмин помыл ему голову. Его руки еще долго дрожали, подергиваемые оргазмом, но он все равно нежными круговыми движениями массировал кожу, втирая в нее шампунь. Это был первый раз, когда о Чонсу заботился таким образом кто-то кроме его матери в самом-самом детстве. Он не мог возразить и не хотел этого делать — только расслаблялся под чужими прикосновениями. Много чего, на самом деле, произошло, и паззл каждый раз складывался таким чудесным образом, что Чонсу и Сынмин были крепко сцеплены друг с другом. Словно кто-то капнул мощным клеем, и более они не имели возможности оторваться друг от друга. Даже смена направления подготовки — из десятков трейни именно они вдвоем оказались в этом. Сынмин был первым человеком, чьи слезы Чонсу терпеливо успокаивал. Раньше, конечно, были моменты, когда надоедливая младшая сестра плакала по любому малейшему поводу и без, но Чонсу предпочитал оставлять ее в покое и просто не трогать, несмотря на то, что очень любил ее. Были моменты, когда он слышал всхлипы других трейни, но тоже не рвался к ним со словами поддержки. Но Сынмин… Его слезы правда разбивали сердце, поэтому Чонсу изо всех сил старался убедить его в том, что все будет хорошо. Сынмин был первым человеком, которого Чонсу учил играть на фортепиано. Он не должен был — не его ответственность, да и вряд ли из его объяснений было хоть что-то понятно. Практическая польза, наверное, отсутствовала напрочь, и Сынмин всему учился от их наставников. Просто терапия. Часы, когда они могли побыть вместе и понять, что между черно-белых клавиш не прятались монстры. Сынмин был первым человеком, с которым Чонсу слушал музыку из одних проводных наушников. Возможно, это было не так уж и важно, но момент запомнился слишком хорошо. Тогда они ехали за город, с новыми ребятами, на съемки, а мелодичный голос Айю смешивался с гулом автобусного мотора. Мир за окном рябил яркими красками, а обесцвеченная макушка Сынмина сонливо прижималась к его собственной. Сынмин был первым человеком, с которым Чонсу попробовал алкоголь. Он никогда не тяготел к выпивке: нельзя, да еще и плохо сказывается на певческом голосе, но все ежемесячные проверки уже были позади, они шагали к финишной прямой и готовились дебютировать, к тому же, Сынмин праздновал свой двадцатый день рождения, так что одна бутылка соджу на двоих не казалась таким уж большим развратом. Они сидели на полу в маленькой комнате, которую делили Сынмин и Джуён, так великодушно согласившийся переночевать сегодня у Джисока. Между ними стояла наполовину пустая бутылка соджу в зеленом стекле с яркой этикеткой. Лицо Сынмина уже раскраснелось, его щеки приобрели теплый розовый оттенок, который распростерся до самых ушей, и Чонсу не мог не улыбнуться тому, как легко алкоголь расслаблял его. Сынмин поднес бутылку к губам и сделал еще один глоток, сморщив нос от отвращения. — Это просто отвратное пойло, — проворчал он, вытирая рот тыльной стороной ладони, но все равно улыбаясь. В уголках его глаз собирались небольшие морщинки, от которых у Чонсу всегда становилась так тепло и легко в груди. — Тогда перестань это пить, — ответил Чонсу, тихо посмеиваясь. Он считал жалобы Сынмина милыми — то, как он морщил нос, словно ребенок, но все равно продолжал пить, видимо, решив брать от момента все, независимо от того, насколько сильно ему не нравился обжигающий вкус. Сынмин покачал головой. — Я не могу. В конце концов, сегодня мой день рождения. Мне ведь можно побыть немного… безрассудным, да? Его язык слегка заплетался, но явно развязывался, смягчая любую сдержанность, которой он отгораживал себя от всего мира. Чонсу взял соджу из рук Сынмина и сам сделал маленький глоток, поморщившись от резкой горечи. Он передал бутылку обратно практически сразу же, и Сынмин принялся крутить ее в руках, задумчиво рассматривая. Затем, он поднял взгляд, в котором игрался озорной блеск. — Эй, это ведь считается за непрямой поцелуй? — передразнил он, приподнимая брови, и Чонсу фыркнул в ответ, чувствуя, как щеки загораются румянцем. — Может быть, — пожал он плечами, притворяясь беспечным, но внутри у него уже все кипело не то от термоядерного алкоголя, не то от всех этих вещей, что говорил Сынмин. Даже если это была просто шутка, она не могла не ворошить все воспоминания, о которых они с Сынмином так и не говорили. Они продолжили пить, передавая бутылку из рук в руки, пока она не опустела полностью. Сынмин теперь был еще более расслабленным, он откинул голову на край кровати и прикрыл затуманенные глаза веками. На розовых губах играла слабая улыбка. Вот так, он казался совсем не обремененным обычными заботами, которые следовали за ними по пятам. — Хён, — тихо позвал он. — Мне надо кое в чем тебе признаться. Чонсу моргнул, застигнутый врасплох внезапной переменой в тоне. — В чем? — спросил он, стараясь звучать спокойно, хотя сердце уже вытанцовывало под бешеный ритм. Сынмин прикусил губу, словно взвешивая все «за» и «против», а затем, нервно рассмеявшись, посмотрел на Чонсу. В его глазах удивительным образом смешивались страх и решимость. — Только… не бей меня по лицу, ладно? Сегодня мой день рождения все-таки. Чонсу прыснул над абсурдностью просьбы, и напряжение между ними на мгновение исчезло из-за этой шутливой мольбы. — Не буду, — пообещал он. — Просто расскажи мне. Сынмин глубоко вздохнул, вновь прикрывая глаза. — Ты… ты мне нравишься. Типа… реально нравишься. Слова повисли в воздухе, и в голове стало пусто. Все связные мысли разлетелись, как листья с ветки под дуновением ветра. Это был первый раз, когда кто-то признавался Чонсу в чувствах. Первый раз, когда кто-то сказал эти слова ему. Чонсу не знал, что ответить. Сердце так громко стучало в ушах, что заглушало все остальное. Он вглядывался в лицо Сынмина, возможно, даже ожидая увидеть в нем намек на то, что это была просто очередная шутка или что-то, явно вызванное переизбытком алкоголя в крови. Но Сынмин казался до страшного искренним, когда вдруг открыл остекленевшие от волнения глаза. Чонсу мог думать только о каждом мгновении, которое они провели вместе: смех, тихие ночи бок о бок, украденные прикосновения. Сынмин ждал ответа, обнаженный своим признанием, и Чонсу наконец понял, что было последним, недостающим кусочком в той головоломке происходивших между ними событий. Видимо, он молчал слишком долго, потому что улыбка Сынмина дрогнула и его прежняя уверенность сильно пошатнулась под тяжестью тишины. — Я знаю, что это, наверное, глупо, — быстро сказал он. Свет в его глазах потускнел, когда он попытался отступить. — Просто… забудь, что я сказал, ладно? — пробормотал он. Не выжидая более, он сполз на пол полностью и закрыл лицо руками, пытаясь спрятаться от отказа, который, как он, по-видимому, думал, последовал бы дальше. — Давай просто притворимся, что этого никогда не было, хорошо? — сдавленно буркнул он. При виде такого Сынмина у Чонсу щемило грудь. Он хотел протянуть руку, погладить его, сказать что-нибудь, что могло бы унять ту боль, которая собиралась внутри маленького тела, но слова, казалось, застряли у него в горле, запутавшись в эмоциях, бурлящих в нем. Потому что правда заключалась в том, что Чонсу заботился о Сынмине. Заботился больше, чем о ком-либо другом. Больше, чем о друге. Намного больше, чем он хотел бы признавать — даже самому себе. Сынмин значил для него больше, чем он мог себе это представить. Чонсу не мог позволить Сынмину лежать здесь, думая, что он никому не нужен, что его чувства остались без ответа. Не задумываясь, он двинулся вперед. Его колени вжались в пол, когда он склонился над Сынмином, а руки легли по обе стороны от его головы. Теперь он был так близко, что воздух заряжался тяжестью невысказанных слов. Так близко, что было слишком легко уловить тепло, исходящее от кожи Сынмина, и слабый аромат его духов, смешанный со стойким привкусом алкоголя. Сынмин смотрел на него сквозь пальцы. Чонсу мог видеть все, что плавало в его голове и так сильно беспокоило, — страх, неуверенность, проблеск сомнения. Он протянул руку и мягко отвел ладони Сынмина от его лица. Прикосновение было чересчур осторожным, будто он имел дело с чем-то хрупким и драгоценным. Глаза Сынмина, блестящие от скапливавшихся в них слез, снова встретились с глазами Чонсу безо всяких преград, и в этот момент все остальное исчезло, перестало иметь значение. Рокот телевизора в гостиной уже не было слышно. Они были только вдвоем, стоящие на пороге чего-то несомненно важного. В голове все продолжали проноситься мгновения, которые они провели вместе. Ночные разговоры. Прикосновения, о которых они не осмеливались заговорить. Улыбка Сынмина, которая могла осветить даже самые мрачные дни. Чонсу никогда ни к кому не испытывал подобных чувств. Все его мимолетные увлечения девушками угасали так же быстро, как и вспыхивали, и никогда не были такими… такими. С Сынмином все было по-другому — сильнее, глубже, и это пугало Чонсу ровно настолько же, насколько и притягивало. Он наклонился. Его губы коснулись губ Сынмина с неуверенной мягкостью. Казалось, поверхность уже была знакомая, но в то же время совершенно новая в этом контексте. Это не было похоже на те «любопытные» поцелуи, которыми они обменивались раньше. Нет. Это было наполнено эмоциями, которые слишком долго ждали своего выхода. Казалось, что все внутри заполнялось Сынмином. Легкой горечью соджу, застрявшей у него во рту, теплом его дыхания и тихими, непроизвольными звуками, которые вырывались у него из груди. Голова кружилась, но это уже не имело никакого отношения к алкоголю. Сердце билось так сильно, что думалось, будто его можно было почувствовать сквозь кости и мышцы, кожу и тонкую ткань футболки. Когда он, наконец, отстранился, Чонсу прижался лбом ко лбу Сынмина. Они оба тяжело дышали, и теперь это казалось слишком громко для переполненного общежития. — Ты мне тоже нравишься, — прошептал Чонсу. Эти слова были слишком непривычными, будто они и не его вовсе, будто они сорвались с чужого языка, но они были абсолютной правдой. И это был первый раз, когда он признавался кому-то в своих чувствах вслух. Со всеми девушками, которые нравились ему раньше, он всегда сдерживался, скрывая все свои влюбленности из-за страха быть отвергнутым или банальной неуверенности в том, что его чувства достаточны. С Сынмином все было по-другому. Боже, с ним всегда все было по-другому. Чонсу ни с кем не хотел быть таким же откровенным, как с ним. Ни с кем не осмеливался переступать черту за чертой, из которых и складывалась жизнь. Лицо Сынмина озарилось. Он широко распахнул глаза, и в них плескалось одновременно и недоверие, и радость. Он медленно расцветал, превращался в персональное лучезарное солнце, которое Чонсу будто бы видел в первый раз. — Так… это значит, что ты теперь мой парень? — спросил Сынмин с вернувшимся игривым поддразниванием в тоне. Его руки, теплые и совсем чуть-чуть дрожащие, скользнули вверх и обхватили лицо Чонсу, большими пальцами поглаживая щеки. Чонсу прикрыл глаза, наслаждаясь моментом, и улыбнулся с тихим смешком. — Да, — вздохнул он, и это простое слово сорвалось с его губ прежде, чем он вообще успел его обдумать. — Да. Да, я теперь твой парень. Он снова был на неизведанной территории — впервые становился чьим-то парнем. Не просто чьим-то парнем, а парнем Сынмина, который каким-то образом стал для него всем, а он даже этого не заметил. Прежде чем вся тяжесть и важность ситуации смогла бы полностью опуститься на его плечи, Сынмин притянул его ближе и вновь прижался к его губам своими. Он держал его крепко, целовал отчаянно и будто без слов говорил: «Останься со мной», хоть Чонсу и не думал уходить. Но затем тишину прорезал скрип, от которого уши свернулись рогаликом, и дверь в комнату распахнулась, глухо ударившись о стену. Чонсу резко вскинул голову и сразу же отпрянул, пытаясь увеличить дистанцию между собой и Сынмином, хоть уже было слишком поздно, чтобы скрывать, чем они занимались. На лице Джуёна расплывалась довольная ухмылка, а Чонсу, к счастью или сожалению, был еще недостаточно пьян, чтобы не сообразить, что тот вовсе не ожидал застать их вот так, переплетенными вместе на полу. — Вы чем тут занимаетесь? — спросил Джуён притворно-подозревающе, глядя на бутылку соджу, растрепанные волосы и раскрасневшиеся лица. Чонсу застыл, разрываясь между желанием отшутиться и исчезнуть насовсем. Он встретился взглядом с большими глазами Сынмина на скромную долю секунды, и меж ними промелькнуло тихое, но явное «О, нет», прежде чем они оба взглянули на Джуёна. Чонсу лихорадочно пытался придумать правдоподобную ложь, но в итоге смог выдавить из себя лишь нечто до жути глупое: — Э-э, мы… играли в бутылочку. Это прозвучало слишком нелепо, но он был слишком взволнован, чтобы придумать что-нибудь получше. Его щеки ядовито запылали, когда Джуён выразительно приподнял бровь, не впечатленный таким оправданием. — Только вдвоем? — протянул он саркастически. Он скрестил руки на груди и прислонился боком к дверному косяку с таким непроницаемым лицом, что начинали потеть ладошки. Сынмин, все еще распластанный на полу, больше не мог сдерживать смех и тихо прыснул в кулак. — Это новая версия игры, — пошутил он. Улыбка на его лице выросла не то извиняющаяся, не то настолько же дразнящая, как у самого Джуёна, а Чонсу оставалось только наблюдать и хотеть умереть от стыда. Джуён закатил глаза и покачал головой. — Ладно, как скажете, — согласился он и, наконец, сдвинулся с места, заходя внутрь комнаты и принимаясь рыться в своем бардаке. Чонсу неотрывно смотрел, как он потрошил внутренности ящика в столе, будто это имело интернациональный уровень значимости. Затем, Джуён вытащил зарядное устройство с торжествующим видом. — Забираю. Не обращайте на меня внимания. Вы, ребята… продолжайте. Отсалютовав, Джуён вышел, закрыв за собой дверь, после чего воцарилась неловкая тишина. Чонсу глубоко вздохнул и откинулся назад, упираясь лопатками в кровать. Сынмин тихо засмеялся, недоверчиво качая головой. — Играли в бутылочку, ха-а? — поддразнил он, приподнявшись на локтях и посмотрев на Чонсу снизу вверх. — Ты не умеешь врать совершенно. Чонсу застонал, прикрывая лицо руками. — Я запаниковал, ладно? Не думал, что нас вот так вот… поймают. Сынмин просто рассмеялся, и этого на самом деле было достаточно, чтобы рассеять смущение. Та ночь не только обозначила новый год в жизни Сынмина, но и стала началом первого романа для них обоих. Чонсу шагнул в мир, на который до этого лишь рассеянно смотрел сквозь призму букв, напечатанных в книгах с мягкой обложкой, или кадров, выжженных на пленке и крутившихся по телевизору. Мир, наполненный украденными взглядами, тихими признаниями и моментами настолько сладкими, что он с трудом мог поверить в их реальность. Дни вновь наполнились новыми открытиями. Сынмин был первым человеком, для которого Чонсу готовил еду. Он никогда не проводил на кухне много времени, но ради очаровательного мальчишки, которого в мыслях теперь называл своим, постарался. Тем не менее, мясо так сильно подгорело, что запах держался в помещении еще несколько дней. А Сынмин все равно съел все до единого кусочка, посмеиваясь над тем, что блюдо получилось пересоленным, и настаивая на том, что было «вкусно, потому что это приготовил ты». Еще Сынмин стал первым человеком, которому Чонсу сделал по-настоящему дорогой подарок. Конечно, ученику начальной школы мог показаться дорогим и букет ко дню рождения матери, но Чонсу давно вырос и накопить круглую сумму ему теперь было значительно проще: всего месяц или полтора, и он уже мог позволить себе купить ту кожаную куртку, на которую заглядывался Сынмин. Улыбка на его лице стоила каждой потраченной воны. А потом была песня. Не его первая в целом, но первая, которая была посвящена кому-то особенному. Никогда прежде тексты и мелодии, проигрывавшиеся у него в голове, не были такими откровенными, такими честными и приправленными запутанным клубком эмоций, которые он испытывал день за днем. Он допоздна засиживался в студии, вкладывая в этот проект душу, но в итоге так и не показал его Сынмину. Это осталось тайной между ним, его маленьким блокнотом с записями и ноутбуком. Быть может, однажды он осмелится поделиться этим. Но любовь, как они оба быстро поняли, состояла не только из поцелуев, совместных трапез и продуманных подарков. У них была и первая ссора, к которой ни один из них не оказался готов. Все началось из-за того, что Чонсу стал проводить больше времени с Джисоком, работая над музыкой, пытаясь подобрать слова и аккорды для нового трека. Ему нравилось находиться в студии, позволяя музыке поглощать себя с головой, но он не знал, как это выглядело с точки зрения Сынмина. Он не замечал всех обиженных взглядов и натянутых улыбок, пока однажды Сынмин не сорвался. Слова вылетали быстро и резко, и не успел Чонсу опомниться, как они уже кричали друг на друга и с каждой секундой все сильнее повышали голос, как будто это могло каким-то образом заглушить их боль. Сынмин тогда выбежал, оставив комнату наполненной напряжением и всеми острыми фразами, которые, казалось, все еще отскакивали от стен и которые уже нельзя было взять обратно. После этого они не разговаривали несколько дней. Оба были слишком упрямы, чтобы сделать первый шаг к примирению. Взгляды пересекались на репетициях и в общежитии, но не задерживались надолго, а расстояние между ними увеличивалось в геометрической прогрессии. Впервые с тех пор, как они начали встречаться, Чонсу почувствовал себя по-настоящему одиноким. Он скучал по Сынмину, по его непринужденному смеху и всем тихим моментам с ним, которые теперь казались такими далекими. Он не мог больше ничего писать, все рифмы были неудачными, последовательности аккордов — дурацкими. Все его мысли были сосредоточены на Сынмине, и Чонсу гадал, что он делал, о чем думал, злился ли еще. Боль в груди становилась все сильнее с каждым днем порознь, и Чонсу больше не хотел быть правым — он хотел, чтобы все вернулась на круги своя; хотел улыбки Сынмина, тепла его прикосновений и уверенности в том, что между ними все в порядке. В конце концов, он пришел к Сынмину, когда тот сидел один в гостиной, с отсутствующим выражением лица уткнувшись в телефон. Лишь на миг вспыхнул знакомый страх — может быть, Сынмин не хотел его видеть? Но Чонсу больше не мог продолжать жить вот так, поэтому он присел рядом, все еще выдерживая небольшую дистанцию, чтобы Сынмин не чувствовал себя загнанной в угол жертвой. Сынмин сначала даже не поднимал глаз. Его взгляд был упрямо прикован к экрану, хотя Чонсу видел, как напряглись его плечи. Слова застряли в горле; все извинения, которые он репетировал в голове, внезапно показались неуместными. Но когда Сынмин, наконец, взглянул на него и Чонсу увидел в его глазах то же одиночество, ту же боль, что он носил в себе всю неделю, звуки отчаянно и необдуманно посыпались из горла. — Прости, — хрипло выдавил он. С трудом сглотнул, прежде чем продолжить: — Мне так жаль. Сынмин тяжело вздохнул и посмотрел на Чонсу — по-настоящему посмотрел, а не бросил взгляд прямо сквозь плоть и кости. Весь гнев, казалось, покинул его, оставив после себя только усталость и печаль. Он медленно придвинулся ближе, невысказанное прощение чувствовалось в том, как соприкоснулись их бедра. Не говоря больше ни слова, Сынмин крепко обвил руки вокруг шеи Чонсу и уткнулся лицом в его плечо. Чонсу прижал его к себе, и они еще долго оставались в таком положении, прилипнув друг к другу, словно пытаясь залатать все невидимые раны, которые они получили. Может быть, их ссора была не самым приятным событием в жизни и Чонсу бы не хотел его повторять, однако она принесла ему важное осознание: любить кого-то значит причинять боль и быть обиженным самому, но все равно найти способ вернуться друг к другу. В любом случае, жизнь продолжалась и Сынмин не переставал дарить Чонсу новый опыт — разносторонний, полярный и совершенно разный. Милое могло превращаться в драматичное, а драматичное — во что-то порой слишком смущающее, чтобы и вправду вынести это. Сынмин рано или поздно заговорил бы об этом. Это был лишь вопрос времени, и время — очевидно — пришло тогда, когда Чонсу ждал его меньше всего, и в итоге он смачно растянулся на выставленной им подножке. Секс. Для того, кто так любил экспериментировать и пробовать все, что казалось ему неизведанным, Сынмин держался рекордных четыре месяца, прежде чем вскользь упомянуть о том, что им нужно «пополнить припасы», и отправить Чонсу в аптеку. Чонсу никогда не думал, что его легко смутить, но когда он стоял перед полками, разглядывая ряды ярких коробочек, его лицо пылало с такой силой, что казалось, будто оно отвалится в следующую секунду. Сердце бешено колотилось в груди, а сам он колебался, не находя в себе сил даже прикоснуться самыми кончиками пальцев хоть к одному предмету. Конечно, Чонсу знал азы: что зачем нужно, как что выглядит и куда это натягивать. Однако впервые он должен был купить что-то подобное, и все из-за Сынмина, который ранее одарил его дерзкой улыбочкой и говорил с такой небрежностью в голосе, словно просил пакет молока — не более. Чонсу знал азы и из них двоих был единственным совершеннолетним, но чувствовал он себя совершенно не в своей тарелке, стоя перед витриной. Он понятия не имел, какой бренд самый лучший и что означает «Extra Sensitive». В голове мелькали мысли о Сынмине, о его нежной коже и о том, как тихо он поскуливал ему в губы, когда Чонсу его трогал. Чонсу прикусил губу. Все его тело обдало жаром. Он пытался сосредоточиться, но дразнящий голос Сынмином эхом отдавался в голове и рождал всевозможные новые, возбуждающие идеи, которые Чонсу никогда прежде не позволял себе рассматривать в таких подробностях. Как бы это ощущалось? Быть так близко к Сынмину, чувствовать его целиком и полностью? Внутри все загоралось от одной только мысли, и Чонсу быстро схватил наугад упаковку презервативов и тюбик смазки. Его уши горели, и он старался не встречаться взглядом с кассиршей, которая смотрела на товары с привычной скукой. Чонсу не мог отделаться от ощущения, что все его грязные мысли каким-то чудесным образом видны всем окружающим, вероятно, выгравированные у него на лбу бегущей строкой. Следующим препятствием стал Гониль-хён, к которому Чонсу пришлось обратиться с самым неловким одолжением в жизни. Ему — им с Сынмином — нужно было пустое общежитие, и единственным способом заполучить его в свое распоряжение была прямая просьба. Хён смотрел на него слишком долго, и Чонсу видел, как в его голове вертелись шестеренки, складывая два и два, а затем он расплылся в понимающей ухмылке. Чонсу мог поклясться, что никогда прежде ему не хотелось провалиться под землю так сильно — причем дважды за один несчастный день. Когда он, наконец, вернулся в общежитие, Сынмин, улизнувший с практики пораньше, уже ждал его там, развалившись на кровати. На влажных волосах танцевали блики от голубого неона телефона, который тот непринужденно пролистывал. Эта карамельная кожа манила, а небольшая полоска между подолом футболки и штанами — сводила с ума. У Чонсу чесались руки прикоснуться к Сынмину, и он шагнул ближе, скидывая рюкзак подле кровати. Сынмин поднял взгляд, и губы его изогнулись в игривой улыбке, когда он отложил телефон в сторону и потянулся. Футболка от этого движения задралась только больше, обнажая мягкие линии живота, и эта картина, представшая перед Чонсу сейчас, была таким откровением, даже несмотря на то, что он видел ее прежде — и не раз. — Все купил? — нетерпеливо спросил Сынмин. Чонсу мог только кивнуть: в горле вдруг засушило. Он полез в рюкзак, неловко вытащил оттуда презервативы и лубрикант и бросил их на кровать — на растерзание Сынмину. Тот взял тюбик и принялся вертеть его в руках с ухмылкой, от которой сердце ускорялось до запредельного престиссимо. — Клубника? — рассмеялся Сынмин с ноткой дразнящего недоверия, хоть и щеки его уже наливались таким же ярко-красным цветом, в который была окрашена упаковка смазки в его руках. — Правда, что ли? Ты собирался этим отужинать? Чонсу застонал, закатывая глаза и выказывая как можно больше раздражения на все эти шутки, медленно кромсавшие атмосферу, но поднимающийся по шее румянец, казалось, выдавал его с головой. — Я просто взял первое, что попалось под руку! Сынмин бросил тюбик обратно, а затем сладко улыбнулся. — Ты такой милый, когда смущаешься, знаешь? Легкость в его голосе не могла полностью укрыть того, как от нетерпения у него слегка дрожали руки, когда он вытягивал их вперед, чтобы притянуть Чонсу к себе, заставить упереться коленями в матрас и мазнуть дыханием по щеке. — Я, эм… пробовал раньше. Пальцами, — шепотом сказал Сынмин, и тепло от его лица поглощало, застревая в легких. Тихое признание повисло в наэлектризованном воздухе, от его интимности и честности по спине пробежали назойливые мурашки. В комнате воцарилось напряженное ожидание, и Чонсу слышал, как тяжелый стук его сердца отдавался в ушах, заглушая все остальное. На секунду он представил это — Сынмина, играющегося со своими собственными пальцами, тяжело дышащего, постанывающего. Этот образ полностью завладел Чонсу. Он просто не мог не задаваться определенными вопросами, и один из них все-таки вырвался из его рта: — Было… хорошо? Щеки Сынмина приобрели еще более насыщенный оттенок красного. Внезапная застенчивость на его лице была редким зрелищем, из-за которого можно было с легкостью перестать дышать. Обычно в такие моменты Сынмин мог взять верх, мог быстро отпустить шутку или лукавый комментарий, но сейчас… сейчас он казался нехарактерно смущенным. — Ну… нормально, — пробормотал он, отводя взгляд в сторону. — Я не особо понимал, что делал… но да, это было… приятно. Боже. Сынмина одновременно хотелось и прижать к груди, как маленького миленького котенка, и поскорее заставить издавать все те прекрасные звуки, которые он делал, наполненный липким наслаждением. Чонсу вдруг ясно понял, что это первый раз не только для него, но и для Сынмина, который точно так же нервничал, но все же осмелился вверить себя ему. Успокаивало то, что они делали это вместе, проходили этот путь вместе. То, что они были друг у друга. Казалось, бешено колотилось не только сердце, но и все его нутро целиком, когда Сынмин неуверенно встретился с ним взглядом вновь. Он лежал там, растянувшись под ним, с раскрасневшимися щеками, слегка приоткрытыми губами и все еще влажными снежными прядями, разбросанными по подушке. Тусклый свет отбрасывал мягкие тени на его лицо и делал практически неземным. Рядом с Сынмином мозг Чонсу всегда давал сбой. Логическая часть разума замыкалась и самоликвидировалась, оставляя ему только необузданные эмоции и ноющую нужду, распространявшуюся по всему телу. Чонсу уже не думал, он не мог думать. Он просто двигался. Он прижался к губам Сынмина в медленном поцелуе, наслаждаясь мягким, податливым теплом его рта. Он любил целовать его. Черт возьми, они просто обожали целоваться, и теперь их движения уже не были такими неловкими и нелепыми. Они оттачивали технику, ровно как и в танцах, поэтому с каждым разом становилось все лучше и лучше, все приятнее и приятнее. Чонсу скользнул губами к щеке Сынмина, оставляя на ней влажный след, а затем переместился на чувствительную кожу его шеи. Сынмин слегка выгнулся, подаваясь навстречу касаниям и склоняя голову вбок. Чонсу знал его достаточно хорошо, чтобы предвидеть шаткий стон, слетевший с губ, но Сынмин никогда не переставал удивлять его своей отзывчивостью — тем, как любое малейшее прикосновение к нужному месту заставляло его терять всякую человечность и превращаться в клубок дрожащих мышц и сбившегося дыхания. Руки двигались инстинктивно, забираясь под огромную футболку. Чонсу провел ими по гладкой коже живота, чувствуя, как он поджимается под его пальцами. Сынмин хрипло вздохнул и приподнялся, позволяя снять с себя вещь и отбросить ее в сторону. Сынмин был таким горячим и манящим, словно чистое полотно, активно напрашивавшееся быть расписанным, и Чонсу не мог не поддаваться своим желаниям, когда он был так близко и полностью принадлежал ему. Он провел руками по его бокам, оглаживая каждый изгиб, и губы последовали за руками, оставляя после себя дорожку из поцелуев вдоль ключицы и вниз по груди. Пальцы Сынмина запутались в его волосах, а сам он дышал уже поверхностно, когда Чонсу исследовал каждый сантиметр его тела руками и ртом. Потянувшись к поясу штанов, Чонсу на мгновение замер в нерешительности. Не то чтобы он никогда прежде не снимал с Сынмина штаны или не просовывал руку под их резинку, трогая без зазрения совести. Нет. Просто в этот раз это значило нечто гораздо большее. В этот раз они были готовы зайти еще дальше, чем раньше, и оттого голова шла кругом. Казалось, Чонсу ждал специального знака, и Сынмин дал ему его, слегка, почти незаметно кивнув. Этого было достаточно — небольшое подтверждение согласия, и Чонсу стянул спортивные штаны вниз одним плавным движением, захватывая и нижнее белье. Чонсу нужна была передышка, пока он упивался открывшимся перед ним зрелищем. Черт возьми, он и раньше видел Сынмина обнаженным, но каждый раз ощущался как первый, словно внутри черепушки удалялись все воспоминания аккурат перед тем моментом, когда это прекрасное тело снова оголялось. Взгляд медленно полз вниз, задерживался на каждой линии. Грудь Сынмина ритмично вздымалась и опускалась. Кожа блестела от выступающего пота, а пальцы крепко впивались в простыни, словно пытаясь удержать своего владельца в сознании. Живот был уже слегка липкий: капля предэякулята растекалась по нему сладким угощением, а прямо под покрасневшим членом было неестественно гладко. Сынмин никогда не утруждал себя бритьем столь интимного места, и осознание того, что он, по-видимому, сделал это в преддверии сегодняшнего вечера, заставляло кровь в венах достигать апогея температуры, которую Чонсу мог выдержать. — Специально для меня побрился, что ли? — тихо спросил он, едва удерживая руки при себе и пока ничего не трогая — лишь разглядывая, как произведение искусства в галерее. Сынмин возмущенно округлил рот, но щеки его порозовели, выдавая смущение. — Для кого мне это еще делать, по-твоему, а? — надулся он. — Дурачина. Чонсу просто мягко улыбнулся в ответ. Вести грязные разговорчики с Сынмином не представлялось возможным: он мог быть хитрым и смелым, дразнить Чонсу и опускать горячие комментарии, но как только Чонсу пытался дразнить его в ответ — он тут же прятался за очаровательной руганью или упрямо делал вид, будто совсем не понимает, что именно ему пытаются сказать. Но все-таки непрямое подтверждение того, что Сынмин действительно обдумал этот момент и хотел быть идеальным для него сегодня, заставлял грудь разрываться от переполняющих ее чувств. Чонсу придвинулся ближе, устраиваясь между раздвинутых ног и легко скользя ладонями по внутренней стороне бедер. Сынмин выглядел таким съедобным и вкусным, что Чонсу начинал сходить с ума. Устоять перед ним было нельзя, у Чонсу не было шансов: он бы в любом случае не удержался и прижался губами к глади его бедер. Прежде, он не мог сделать этого, не мог прикоснуться к нему вот так, прямо здесь, поэтому это было открытием для них обоих — тот факт, что у Сынмина были до жути чувствительные бедра, и даже самые нежные и невинные поцелуи, оставленные на них, заставляли согнутые колени разъезжаться в стороны еще больше. Чонсу двигался медленно, пробуя на вкус каждый сантиметр кожи Сынмина, будто бы он был настоящим запретным деликатесом. С каждым новым поцелуем, что становились более интенсивными и настойчивыми, Сынмин дышал все громче, тихо постанывая на выдохе, а его пальцы все глубже зарывались в простыни в безуспешной попытке самоконтроля. Чонсу не мог сдержаться. Боже, он просто не мог сдержаться — кожа под его губами была такая мягкая и, казалось, сладкая, а нос улавливал приятный аромат, так что он просто не мог не провести по ней языком на пробу, а затем начать покусывать и посасывать, оставляя слабые следы, распускающиеся словно цветы и окрашивающие поверхность в оттенки красного. Чонсу был полностью очарован тем, как Сынмин извивался каждый раз, когда зубы касались его нежной плоти. Чонсу нравилось это — нравилось то, как Сынмин реагировал на него, как его тело жаждало прикосновений. Он не мог насытиться, не хотел останавливаться. Только продолжать. Сынмин беспокойно двигал бедрами, ища большей стимуляции. Чонсу чувствовал жар, исходивший от его тела, слышал его прерывистое дыхание, заполнявшее собой, казалось, всю комнату, видел его член, прижимавшийся к животу и сочившийся предяэкулятом. Он мазнул языком по солоноватой головке, только чтобы насладиться высоким стоном, которым подавился Сынмин. — Ким Чонсу! — вскрикнул он, притворяясь недовольным, и Чонсу отстранился ровно настолько, чтобы увидеть его раскрасневшееся лицо. Он смотрел на него из-под полуприкрытых дрожащих век, глаза были затуманены тяжелым возбуждением. Чонсу вдруг захотел сказать ему, какой он красивый и как много для него значит, что Сынмин позволяет ему делать с собой все это, но слова застряли где-то между сердцем и губами, и вместо этого из его рта вырвалось только передразнивание: — Что, не нравится? Сынмин мило сморщил нос и тут же попытался отпихнуть Чонсу ногой, но все его движения были вялыми, отягощенными очевидным возбуждением, которое он испытывал. — Перестань дразнить меня, — потребовал он с отчетливым отчаянием в голосе. — Такими темпами я кончу еще до того, как ты… Он смолк, снова смущенный, но Чонсу все понял без слов. — Ладно, ладно, — ответил он мягким, почти извиняющимся тоном. Он потянулся за лубрикантом. Прохладный тюбик ярко-красного цвета казался чем-то чужеродным в его руках, но он — как мог — старался не концентрироваться на этом. Чонсу выдавил немного себе на пальцы, и скользкий гель растекся по коже, медленно согреваясь. Сердце бешено колотилось в предвкушении, но он старался быть как можно бережнее — разумеется, ради Сынмина, а не ради себя самого. Дело было совершенно не в Чонсу и его нетерпеливых желаниях — дело было в Сынмине и в том, чтобы заставить его чувствовать себя хорошо. Чонсу не хотел торопиться, не хотел причинять ему боль. Шутки шутками, но теперь он, наконец, почувствовал, как тяжесть ответственности давит на его плечи. Чонсу опустил скользкие пальцы вниз и осторожно обвел ими колечко мышц, не отводя взгляда от лица Сынмина и внимательно наблюдая за всеми изменениями на нем. Тот перестал смотреть на него — закрыл глаза, распахнув рот, и ждал в нервном напряжении. Собственные джинсы были уже слишком тесными, ткань неприятно впивалась в растущее возбуждение, но Чонсу отбросил дискомфорт в сторону. Он был полностью сосредоточен на Сынмине, на каждом малейшем звуке и движении, которые говорили о том, что он чувствовал. Медленно, Чонсу надавил на вход кончиком пальца, ощущая сильное сопротивление, прежде чем тело Сынмина постепенно сдалось, впуская его внутрь. Жар и теснота вокруг были такими новыми, совершенно непохожими ни на что из того, что Чонсу вообще мог себе представить, и он с трудом подавил стон. Он двигался неторопливо, давая Сынмину время привыкнуть и наблюдая, как его выражение искажалось: брови хмурились, а глаза жмурились. Сынмин вдруг прерывисто выдохнул, вцепившись в простыни с новой силой, и Чонсу наклонился, покрывая мягкими поцелуями его колено, пытаясь безмолвно его подбодрить. — Все в порядке? — тихо спросил он. Сынмин кивнул, прикусив губу, и теперь Чонсу знал, что мог продолжать. Он медленно ввел палец глубже, чувствуя, как мягкие, теплые стенки сжимаются вокруг него, и аккуратно загнул его, пробуя найти правильное место — то самое, о котором он вычитывал в интернете и которое заставило бы Сынмина увидеть звезды. Ему не терпелось сделать это — подарить Сынмину новые и невероятные ощущения, поэтому он мягко нащупывал это место, пока… Реакция Сынмина была мгновенной. С его губ сорвался резкий стон, а спина выгнулась дугой, когда Чонсу, наконец, коснулся места, от которого по всему его телу, казалось, пробежал электрический разряд. Сынмин закрыл лицо руками, продолжая приглушенно хныкать прямо в них, пока Чонсу не прекращал ласки. Наверное, стоило ожидать, что Сынмин окажется таким отзывчивым, но вид его — задыхающегося, трясущегося, пытающегося подавить отчаянные стоны, которые рвались наружу, — был невыносим. Член в джинсах откликался на каждый всхлип, но Чонсу упрямо игнорировал его, желая сосредоточиться в первую очередь на Сынмине. Чонсу осторожно добавлял пальцы — сначала второй, затем третий, двигаясь размеренно и следя за тем, чтобы Сынмину было приятно на каждом из шагов — но не слишком, чтобы он не сорвался раньше времени. Сынмин постепенно расслаблялся и приспосабливался к толщине внутри себя. Чонсу едва мог собраться с мыслями, потому что он представлял, каково будет оказаться там вместо своих пальцев, и одно только представление разливало внизу живота невозможный жар. И тогда Сынмин тихо, задыхаясь, прошептал: — Я… я готов. Ты можешь уже… Чонсу на мгновение засомневался, неуверенный в том, что ему действительно следует закончить приготовления. Он заглянул Сынмину в глаза, чтобы убедиться, и взгляд Сынмина был достаточно решительными и нетерпеливым, чтобы Чонсу оказался полностью неспособным ему отказать. Чонсу вынул пальцы. Сынмин, казалось, выпустил его совсем неохотно, однако он быстро перевернулся на живот. Движение получилось немного неуклюжим. Он приподнял бедра, слегка покачивая ими, будто зазывая, и одного этого зрелища было достаточно, чтобы умереть самым счастливым человеком на планете, — Сынмин стоял перед ним на коленях, прижавшись грудью к кровати, совершенно беззащитный, и предлагал себя таким откровенным способом. Чонсу балансировал на грани потери всякого самообладания. Его ладони сжались в кулаки, а ногти впились в плоть. Так хотелось прикоснуться, снова почувствовать Сынмина, который призывно двигался, маня ближе, а Чонсу был просто бессилен перед ним. Затем, Сынмин потянулся дрожащими руками назад, схватил себя за ягодицы и раздвинул их в стороны, обнажая розовую растянутую дырку. Чонсу мог поклясться, что его сердце в этот момент чуть не остановилось. Вид теперь был еще более непристойным, чем прежде, и абсолютно совершенным. Это было уже слишком — то, как тихо и прерывисто дышал Сынмин, то, как дрожали его пальцы, впиваясь в мягкий зад, когда он держал себя раскрытым, то, как дернулся член, зажатый между его ногами. — Хён, — плаксиво позвал Сынмин, и одно короткое слово начало внутри Чонсу настоящую бурю. Он никогда в своей жизни не хотел ничего так сильно. Руки двигались сами по себе, возясь с ремнем и джинсами. Чонсу поспешно стянул их вместе с нижним бельем, позволив им сползти до середины бедра. Его член, наконец, освободился от неприятного плена одежды, и от соприкосновения чувствительной кожи с прохладным воздухом по спине пробежали мурашки. Сердцебиение отдавалось где-то в горле и каждый нерв был на пределе, когда он дрожащими руками схватил с кровати упаковку, снял с нее пленку, а после разорвал маленький блестящий квадратик. Он натянул презерватив на свой член и добавил еще немного смазки. Он дышал уже через рот, когда приставлял головку к дырке. Внутренний голос кричал ему, чтобы он двигался медленно и оставался осторожен, но все инстинкты побуждали его действовать как можно скорее и наконец вкусить Сынмина полностью. Чонсу подался вперед. Внутри было так горячо и узко — еще уже, чем он ожидал, даже после долгой растяжки. Он погрузился еще чуть глубже, и этого было достаточно, чтобы его голова перестала соображать вообще. У Сынмина слышно перехватило дыхание. Его руки вернулись к простыням, сжимая их до побелевших костяшек. Чонсу не хотелось останавливаться, но он заставил себя, давая Сынмину немного времени на то, чтобы привыкнуть и перевести дух. Внутри была только головка, но все чувства уже полыхали. Голос Сынмина прорвался сквозь туман в мыслях, тихий и задыхающийся: — Ты такой… ты такой большой, — захныкал он, и в его интонации было что-то такое, от чего живот скрутился новой петлей безумия. Это была своего рода жалоба, которая на самом деле вовсе не была жалобой — Сынмин бы не стал провоцировать и глубже насаживаться на его член, если бы ему было больно или неприятно из-за размера. И уж тем более он не стал бы загнанным шепотом просить его двигаться. Чонсу глубоко втянул воздух в легкие и обхватил бедра Сынмина руками, впиваясь пальцами в мягкую плоть и словно пытаясь успокоиться сквозь это касание. Ему пришлось собраться с силами, чтобы не превратиться в чудовище, пока он медленно, сантиметр за сантиметром, входил глубже. Сынмин так сильно сжимался вокруг него, и это опьяняло и сводило с ума. Это было практически чересчур. Это было практически невозможно выдержать. Звуки, выскользавшие изо рта Сынмина, подначивали еще больше — настоящая симфония, разжигающая желание до предела. Каждое движение сопровождалось резким вдохом или сдавленным вскриком. Чонсу, наконец, вошел полностью, по самое основание, и ему потребовалось все его терпение, чтобы не потерять контроль в ту же секунду. Но Сынмин не хотел, чтобы он медлил. Он беспокойно заерзал, прижимаясь к Чонсу с тихим, умоляющим скулежом, от которого пробрало словно током. Чонсу начал двигаться — сначала медленно, затем чуть быстрее, догоняя собственное возбуждение и маленькие нуждающиеся стоны Сынмина. Его таз слегка покачивался, неуклюже встречая каждый толчок, и этот беспорядочный ритм делал все только острее и невозможнее. Это было… довольно быстро. Сынмин кончил первым — всхлип вырвался из его горла, похороненный в простынях, когда его тело сильно задрожало, а сперма липкими струйками выплеснулась на кровать. Стенки начали сдавливать Чонсу ритмичными волнами в послеоргазменной неге, и это было тем, что заставило самого Чонсу достигнуть пика и с приглушенным стоном прижаться лбом к спине Сынмина. Воздух в комнате все еще был нагретым и заполненным тяжелым дыханием как последствием их совместного наслаждения. Чонсу был очарован этим прекрасным беспорядком, который они устроили вместе. Он выскользнул из Сынмина, снял презерватив все еще дрожащими руками, завязав и откинув его подальше, и опустился на кровать рядом со своим ослабевшим парнем. Сынмин, несмотря на явную усталость и измученность, все же нашел в себе силы слегка переместиться, подбившись Чонсу под бок, прижавшись щекой к его плечу и кладя ладонь ему на грудь. Волосы Сынмина приятно щекотали ухо, и Чонсу положил руку на его спину, лениво проводя ею по позвоночнику. Они лежали так, сплетясь в клубок из конечностей, пота и удовлетворения. Чонсу уставился в перекладины второго яруса кровати, и в его мыслях был только белый шум, пока способность соображать не вернулась к нему вновь. Он не думал о том, сколько времени у них осталось до прихода ребят, не думал о том, куда выкинул презерватив и не получит ли он по шее за свою неосторожность. Вместо этого он думал о том, могло ли все сложиться иначе, мог ли он быть сегодня в совершенно другом месте с совершенно другим человеком. Впервые Чонсу не мог себе представить этого. Впервые он не мог представить свою жизнь без кого-то. Он не мог представить ни свое прошлое, изменившееся причудливым образом, ни свое будущее, в котором бы не было Сынмина. Эта мысль застала его врасплох. Он повернул голову, упираясь подбородком в макушку Сынмина, и посмотрел на него, разморенного и почти заснувшего. — Я не могу представить свою жизнь без тебя, — шепотом признался Чонсу. Сынмин приоткрыл глаза, взглянул на него и расплылся в дразнящей улыбке, которую он надевал всякий раз, когда не был уверен, как ему справиться со слишком серьезными вещами. — Что, это только потому, что я тебе дал? — в наигранной обиде спросил он, надув губы и выгнув бровь. — Дурак, — тихо хихикнул Чонсу, несильно похлопывая его по спине. — Не в этом дело. По крайней мере, не только в этом. В смысле, да… было хорошо. Правда хорошо. Но я не это имел в виду. Ухмылка Сынмина смягчилась, став более искренней, и он прижался к Чонсу ближе, пальцами выводя непонятные узоры на его груди. Чонсу откинул голову на подушку, снова устремив взгляд вверх, и все его мысли продолжали кружить вокруг мальчишки, свернувшегося калачиком прямо на нем. Сынмин был его первым, и Чонсу осмеливался надеяться, что он будет его единственным. Он не хотел никого другого. Ему больше никто не был нужен. Все неловкие, сбивающие с толку первые разы, которые они пережили вместе, каждый момент, который заставлял Чонсу перешагивать все новые границы, каждый разделенный смех, каждая ссора, каждый тихий поцелуй и долгие объятия — все это целиком и полностью было про Сынмина, все это было так ему дорого. Было страшно от того, как его сердце намертво переплелось с сердцем Сынмина, но в то же время это было самое прекрасное чувство, которое он когда-либо испытывал. Чонсу притянул Сынмина ближе, прижимая к себе еще крепче, как будто хотел сказать этим все, что не мог выразить словами. Сынмин был его первым во многих смыслах, и Чонсу больше всего на свете надеялся, что он станет его последним.