The last rehearsal

      Перед концертом, сколько бы их ни прошло за последние шесть лет, на душе всегда тревожно. Казалось бы, что переживать, если любой косяк можно быстро перевести в шутку непосредственно на сцене? Да, в своей роли лидера и старшего, Бан Чан имеет на это полное право — тревожиться за себя и за остальных мемберов. Но где-то глубоко внутри сидит гадкая неуверенность. Как в собственных силах, так и в своём внешнем виде. Ежедневно Чан читает сотни тысяч комплиментов и признаний в любви. Но какой в этом толк, если человек сам в себе неуверен?       Именно поэтому после заключительной репетиции на сцене, когда Чан возвращается в новое общежитие практически без сил, он продолжает стоять около зеркала шкафа в своей комнате, вертясь из стороны в сторону, и тщательно рассматривает себя. Одетый лишь в одни домашние шорты он пытается объективно оценить то, что видит в отражении, но печально качает головой. Недоработал. Точно недоработал. Стэй может не понравиться. И вся эта идея с сольным выступлением кажется абсолютно глупой и несуразной.       Скользя ладонями по плечам, прощупывая мышцы, Чан задумывается, не стоит ли во время номера чуть напрячь руки. Выделяющиеся вены на его предплечьях очень нравятся фанатам. А ещё, это может отвлечь от остальных изъянов в фигуре. Наверное, так и стоит сделать, а значит, нужно прогнать номер ещё раз, хотя бы без музыки или в наушниках, чтобы не разбудить Чонина. Если макнэ группы не выспится перед концертом, Чан себе этого не простит. Тем более тому предстоит завершить все сольные выступления мемберов и весьма эпичным образом.       Золотисто-медовая кожа красиво переливается в жёлтом свете лампы. Завтра же на выступлении свет будет красным. Возможно, стоит добавить на теле чуть больше имитации ран? Создать не просто доминантный образ альфа-мужчины, но и дополнить его чем-то по-звериному сильным и опасным. Стэй нравится агрессивный и сексуальный Бан Кристофер Чан. Волк на сцене должен оставаться хищником. А собой он сможет побыть и потом, когда удастся немного передохнуть между выступлениями и смыть с себя грим.       Будет ли видно среди красного света и густого сценического пара серую линзу в левом глазу? Если фотографы и операторы постараются и не сделают миллион неудачных ракурсов, которые расползутся по интернету со скоростью света, то всё должно пройти отлично. Иначе же, потом снова придётся пускаться в безудержный флирт со стэй, чтобы отвлечь от того, что самому не нравится. Может, и просмотры фанкамов вырастут сразу.       На второй проходке ключевого момента, когда пиджак снова летит на пол, а Чан разворачивается к зеркалу, в отражении улавливается движение через приоткрытую дверь. Заинтересованная макушка Чонина выглядывает в щель, и он явно не только что подошёл, а стоял здесь с самого начала. Чан хмурится, досадуя, что его Ян до сих пор не спит, и разворачивается к двери.       — Что-то случилось? — спрашивает он и ждёт хоть какого-то ответа. Но Чонин только открывает дверь сильнее, чтобы войти внутрь комнаты Чана, и подходит ближе.       — Не спалось. Просто нервничаю. Несколько раз отрепетировал в своей комнате, пока не услышал у тебя шум, — отвечает Ян и оглядывает с головы до ног наполовину обнажённого Чана. — Ты отлично выглядишь, Чан-хён.       — Не уверен, — качает головой Чан и снова поворачивается к зеркалу. — Было бы у меня больше времени… Зря я всё это затеял.       — А вот ничего не зря! — протестует Чонин. Он подходит сзади к Чану, кладёт ледяные ладони на плечи и скользит ими вверх-вниз. — Мне до такого ещё далеко.       — Глупости, — усмехается Бан и отходит в сторону. Контраст температуры их тел поражает. — Ты очень хорошо постарался.       — Только с танцем беда, — досадно отвечает Чонин и пожимает плечами. — Мне кажется, что у меня не получится. Движения не такие плавные, как хотелось бы.       Движения Чонина Чан уже видел на сцене во время последних репетиций и в танцевальном зале, когда макнэ отрабатывал хореографию на протяжении последнего месяца. Чан видел, но по-настоящему смотреть у него выходило с трудом. И хорошо, если Чонин был в свободной футболке. Вот выступление на сцене он с трудом сможет посмотреть полностью. Ведь если посмотрит, то выступать потом будет слишком тяжело, а танцевать вообще невозможно. Спасибо, что в этот раз без обтягивающих брюк в сценических костюмах.       Видеть подобные горячие исполнения всех участников группы приходилось не один раз. Одни только движения Минхо и Хёнджина чего стоят. Был бы Чан представителем женского пола, то на концерты приходил бы вовсе без белья. Но он мужчина, пусть и восхищается работой и способностями своих танцоров в группе, ненужного возбуждения в такие моменты не испытывает. Кроме одного «но». Если начинает раздеваться Чонин или вытворять на сцене свои горячие фокусы, Чан начинает возбуждаться. И это очень сильно мешает во время выступления.       — Я могу порепетировать с тобой? — внезапно спрашивает Чонин и умоляюще смотрит на Чана, ожидая ответа. — Скажешь мне, если что-то не так?       — Эээ, — тянет Чан, неуверенно смотря перед собой. Сейчас совсем не время и не место пялиться на Чонина, когда они совершенно одни в новой квартире, ещё и в одной комнате. Но майка на макнэ свободная и достаточно длинная. А Чан не может отказать Чонину, когда он смотрит на него такими глазами. — Ну, давай попробуем.       И всё бы ничего, но радостный Чонин тут же стаскивает с себя прикрывающую его торс белую майку. Видимо, для лучшего эффекта, ведь костюм на сцене у него будет слишком компрометирующим. Чан медленно скользит глазами от растрёпанных чёрных волос со светлой прядью; замечает игривую и довольную улыбку на аккуратных, нежных губах; острые скулы; спускается глазами по широкой мужской шее; превосходным плечам и груди, и останавливается на очерченном идеальными кубиками пресса животе.       Свободные спортивные штаны серого цвета спустились слишком низко или же были опущены так специально. Над ними торчит тонкая полоска резинки фирменных боксеров, плотно прилегающих к коже. Под резинку интимно уходят вниз косые мышцы накачанного живота. Вопрос в голове Чана возникает только один: «Какого чёрта вообще он так рассматривает Чонина?». Но держать себя в руках выходит с трудом.       Чонин, задорно улыбаясь, включает на мобильном сольный трек, пролистывает мелодию чуть вперёд и, сосредоточившись, прикрывая глаза, начинает плавными движениями изгибаться, словно змея. Несколько волн животом и бёдрами, подключилось плечо, присед на одно колено, и снова вверх. И так несколько раз, пока на коже не выделяются мелкие бисеринки пота, переливающиеся в жёлтом свете. Ничего необычного, Чан уже видел это. Но почему тогда сейчас кислород в лёгких заканчивается?       Через несколько секунд он осознаёт, что просто сам перестал дышать. Как успел вдохнуть перед началом импровизированной «репетиции», так выдохнуть больше не смог. Только когда Чонин останавливается и вопрошающе смотрит на Чана, он громко выпускает углекислый газ, опустошая до предела грудную клетку, а потом заполняет её снова кислородом, втягивая воздух сквозь зубы, отшатываясь чуть назад. Мелкий демон-искуситель удивляется подобной реакции, вскидывает брови вверх, но тут же расплывается хитрой улыбкой.       — Тебе нравится, хён? — спрашивает Чонин, делая аккуратный шаг к Чану.       — Просто замечательно, Ин-и, — слышится в ответ. Ещё шаг назад, пока за спиной не оказывается дверь шкафа. Отходить больше некуда. — У тебя завтра всё отлично получится. Давай, теперь отдыхать?       — Отдыхать? — Чонин улыбается. Почему он вообще улыбается и зачем делает ещё один шаг, оказываясь всего в нескольких сантиметрах от Чана?       Изящные ладони плавно опускаются на надплечья Бан Чана. Подушечки пальцев холодят всегда разгорячённую кожу и чуть поглаживают чувствительную шею, сразу спускаясь ниже. Проходятся по ключицам, очерчивают каждый мускул на груди невесомыми прикосновениями, но по внезапно набухшим соскам целенаправленно скользят кончиками ногтей. Чан сжимает сильнее зубы, жмурится и быстро мотает головой.       — Чонин, иди к себе, — настаивает он и кладёт свои ладони на чужие плечи, чтобы оттолкнуть.       Но это не работает. Чонин продолжает медленно скользить ладонями вниз, по рёбрам, выточенному будто из камня прессу, задевает пупок и останавливается только тогда, когда пальцы добираются до резинки домашних шорт, поддевая её подушечками и слегка оттягивая.       — А если я не хочу? — шепчет Чонин. Прищуренный взгляд следит за каждой эмоцией на лице Чана, поднимается с пухлых тяжёлых губ на удивлённо распахнувшиеся глаза и всматривается в них. — Что, если я ещё не дорепетировал?       Длинные пальцы обхватывают талию Чана и сжимают кожу под ними. Чонин подаётся вперёд и без объявления войны льнёт своей обнажённой грудью к чужой, горячей, словно пламя, как и её владелец. Склоняет голову на бок, трётся кончиком носа о сгиб шеи и плеча. По всему телу Чана моментально расползаются мелкие мурашки, а руки сжимают крепче плечи Чонина, но скорее для того, чтобы удержаться, а не оттолкнуть. А когда чувствительный участок шеи, там, где пульсирует венка, внезапно накрывают губы, из груди Чана вырывается непроизвольный жалостливый стон.       Короткими, влажными поцелуями Чонин поднимается выше, проводит кончиком языка по острой скуле, а носом трётся о мочку уха, щекоча тёплым дыханием, от которого приподнимаются волоски на затылке и вдоль позвоночника. Это всё кажется настоящим сумасшествием, но остановить Чонина Чан не может. То ли от тремора в руках, которые мнут мышцы на накачанных плечах, то ли из-за дрожи в коленях, которые держать на ногах уже отказываются. А может быть, он просто не хочет его останавливать?       Горячий язык добирается до ушной раковины, и Чан несдержанно стонет, задыхаясь от переизбытка ощущений. Внизу живота резкой вспышкой взрывается фейерверк, поджигая внутренности, и мощной волной растекается по каждой клеточке, отравляя её неконтролируемым возбуждением. Моментально налившийся кровью член пульсирует и выпирает из свободных домашних шорт, упираясь прямо в пах Чонина. В пах, где возбуждение пылает не меньше, чем у Чана.       Чонин отстраняется от лидера группы и заглядывает в его растерянные, отчасти испуганные глаза. Тёмные радужки мерцают в тусклом свете лампы магическим ониксом и искрятся… Восторгом? Чонин хитро усмехается, приподнимая один уголок рта и быстро целует Чана в щёку, немного задевая мягкие, чувственные губы. А затем спускается ниже.       Губы скользят по горячей, слегка солоноватой шее; по левой ключице, пару раз прикусывая кожу вдоль косточки; по твёрдой, словно камень, грудной мышце и, наконец, достигают своей конечной цели — торчащего, гиперчувствительного от перевозбуждения соска. И Чан захлебывается собственными всхлипами и стонами. От соска яркими импульсами разносится дополнительная доза возбуждения, смешанная с адреналином.       Стоило бы отстранить от себя Чонина, отругать его, или хотя бы пригрозить пальцем, как воспитывающий своё чадо родитель, что это всё вообще-то не игрушки, и выпроводить его в свою комнату. Но в эту секунду Чан понимает — он слишком слаб перед таким Чонином. Слишком давно его тело реагирует на все выкрутасы макнэ неподобающим образом. А сейчас физиология с подключившейся эмоциональной составляющей берут верх над здравым рассудком.       И Чонину всё происходящее определённо нравится не меньше самого Чана. Длинные пальцы скользят вверх, опускаются на чувствительные соски, заменяя губы, и ласкают тёмные бусины лёгкими поглаживаниями, пока Чонин тянется за поцелуем. Запрещённый приём. Мягкое соприкосновение плоти с плотью. Чан тихо стонет в чужие губы, непроизвольно толкаясь бёдрами вперёд, и прижимает Чонина за плечи к себе ближе. И эта близость кажется спасительной настолько, что кажется, если бы он выставил Яна за дверь, то точно сошёл бы с ума.       С трудом отталкиваясь от шкафа позади себя, Чан направляет Чонина ближе к кровати шаг за шагом, не выпуская из своих рук. Пока руки младшего уже закинулись на плечи, ладони старшего блуждают по его спине. Хочется уложить Чонина на свою постель и просто отвечать на лёгкие поцелуи, поглаживать тело и нависать сверху, доминируя. Так, как любит сам Чан. Но прямо у точки назначения Чонин разворачивает Чана спиной, толкая на матрас.       — Это моя репетиция, Чан-хён, — усмехается Чонин и, нависая сверху, уверенным движением, пока Чан не успевает среагировать, стаскивает с него шорты вместе с бельём. Вот чёрт!       Чан никогда не стеснялся своей наготы. Его естественность и свобода движений никого из мемберов раньше тоже не смущала. Но сейчас под тяжёлым, нечитаемым взглядом Чонина становится неловко и хочется прикрыться. Кажется, что покрасневшие от смущения кончики ушей загораются алым пламенем, а дрожащая ладонь непроизвольно тянется вниз, чтобы спрятать возбуждённый член, уже не скрытый тканью домашней одежды.       — Чёрт, Чонин! — вспыхивает Чан и шипит, когда тот освобождает и себя от одежды. Идеально проработанное тело изящно выпрямляется, сияя отблесками лампы на светлой коже. Чан испуганно отползает назад на кровати, но Чонина это только раззадоривает.       Залезая на постель Бана, Чонин на коленях двигается вслед за ним. У изголовья кровати, когда шансов на отступление больше не остаётся, Чан сдаётся. Придётся поддаться и посмотреть, что же дальше задумал этот хитрый демон-искуситель, уже устраивающийся на его бёдрах. Плавно покачиваясь, Чонин ёрзает по возбуждению Чана и, добиваясь тихого всхлипа, ложится сверху, потягиваясь за поцелуем.       Бан обхватывает плечи макнэ, поглаживает их и переходит на спину, обнимая. Лёгкое касание губ быстро сменяется на более уверенное и влажное. Сминая рот Чана своим, Чонин углубляет поцелуй и чуть прикусывает нижнюю, мягкую губу, чтобы тот перестал уже сопротивляться и полностью отдался процессу. И стоит только Чану резко вдохнуть от неожиданной боли, Чонин сразу скользит в его рот языком.       От этих влажных глубоких поцелуев внизу живота и в центре груди начинает всё гореть. По телу разливается тянущее возбуждение до лёгкого головокружения и тихих стонов, поглощаемых друг другом, теряющихся среди звуков причмокивания и шороха постельного белья. Будто по привычке, что они могут быть в общежитии не одни, оба стараются быть тихими. Словно это происходит уже не в первый раз.       Участившийся пульс громкими ударами отбивается в висках. Чан одной рукой тянется к волосам Чонина, зарываясь в них пальцами, и чуть оттягивает назад. Лёгкая неконтролируемая грубость, сразу обозначающая позиции, кто ведёт в этой ситуации. И Чонину это нравится. Небольшое натяжение на затылке подкидывает дров в испепеляющий пожар, разрастающийся внутри от желания.       Отрываясь от мягких губ, Чонин переходит на щёки Чана. Со щёк медленно спускается к шее, чувствуя под языком пульсацию вен. Он тщательно вылизывает чувствительную кожу, стараясь не оставлять следов, а к лёгкой пульсации теперь добавляется вибрация от проходящего по гортани протяжного стона. Чан откидывает голову назад, вытягивает шею и поддаётся ласкам. Под ягодицами Чонина время от времени вздрагивает возбуждённый член, привлекая к себе внимание. И Ян знает, что с этим делать.       Сползая по разгорячённому телу Чана, влажными дорожками языка Чонин проходится по соскам, втягивая их в рот, играясь по несколько секунд с каждым, а затем опускается к животу, оставляя короткие поцелуи на вздрагивающем прессе, пупке и добирается до гладкого лобка. Осознание догоняет Чана слишком поздно, и он быстро приподнимается, хватаясь за плечи Чонина.       — Нет-нет, Ин-и, не надо, — сбивчиво просит Чан, за что получает гневный взгляд снизу. А следом ему на грудь ложится мужская ладонь и с силой толкает обратно вниз, заставляя упасть на кровать.       Прикосновения губ к чувствительной коже паха чувствуются слишком обжигающе. Юркий язык тщательно вылизывает и смакует капли предэякулята, уже успевшего стечь с головки. Напряжённые мышцы подрагивают при каждом касании в близости эрегированного члена, а Чан, приподнимая голову и тяжело дыша сквозь зубы, протягивает руки к голове Чонина, но держит их в воздухе, так и не решаясь запустить пальцы в волосы. Если он сейчас это сделает, то даст полное согласие на всё, что будет происходить дальше. Только кажется, что Чонину это согласие вовсе не нужно.       Когда губы аккуратно целуют покрасневшую, скользкую от естественной смазки головку, воздух в лёгких Чана снова заканчивается. Он выходит вместе с протяжным мычанием. А когда кончик языка скользит по всей длине, от головки до основания и обратно, очерчивая каждую выпирающую вену, опутывающую возбуждённый орган, то Чан нетерпеливо подаётся бёдрами выше. Даже при всём запредельном спектре ощущений, ему мало. Хочется чуточку больше. Например, чтобы член наконец уже согрели во влажной теплоте рта.       Из-за приглушённого света Чану не видно полностью всего происходящего, а замутнённое желанием зрение превращает окружение в едва различимые, размытые образы. Но мозг услужливо подкидывает картинки, как губы Чонина растягиваются вокруг его члена, как крупный стояк пропадает между ними, упираясь в самую узость горла. И только от одних фантазий можно не только кончить сию же секунду, но и кончиться как человек. Какого чёрта вообще Чана возбуждает всё происходящее, и почему его так сильно тянет к Чонину?       Когда собственные фантазии достигают грани разумности, а чувствительность доходит до своего пика, Чан упускает момент, как воображение переходит в реальность. Проворный язык работает слишком качественно и умело для невинного на первый взгляд макнэ, облизывает и окутывает нежностью член, пока орган проникает всё глубже и упирается в заднюю стенку горла. И Чан наконец отпускает себя. Будь, что будет. Если пути назад уже нет, то можно хотя бы получить удовольствие.       Цепляясь пальцами за тёмные волосы, Чан плавно поднимает бёдра навстречу покрасневшим губам Чонина. А тот, устраиваясь поудобнее между разведённых ног Бана, кидает ему умоляющий взгляд, сверкающий выступившими каплями слёз, но не пытается отстраниться. Наоборот, расслабляет язык и горло, позволяя насадить свой рот до самого конца, пока не упирается носом в лобок и терпеливо ждёт, согревая дыханием кожу.       Блядские глаза. Блядские губы. Блядский язык. Блядские стоны, отдающиеся вибрацией по члену настоящей пыткой. Удерживая голову Чонина в одном положении, Чан медленными рывками толкается вглубь рта, приподнимая бёдра, и громко сопит от удовольствия. Воздух, туда-обратно проходящий сквозь сомкнутые зубы Бана, шипением прокрадывается под кожу и приподнимает каждый волос на теле Чонина. Слёзы, стекающие из уголков глаз по щекам от особо глубоких проникновений, обжигают лицо. Слюна взбивается в горле и стекает по подбородку, капая на светлое постельное бельё.       Чонину нравится, как Чан имеет его рот. Как скользит в горло толчок за толчком до хрипящих звуков, как сжимает его волосы и пытается насадить на себя сильнее. Но без грубости, чтобы не повредить голосовые связки. Чонин уверен, что, если бы не предстоящие концерты, Чан сорвался бы. Вдалбливался бы в глотку, заставляя его задыхаться и сдавленно мычать, пытаясь оттолкнуть крепкие бёдра. Чонин даже не пытается прикрыть глаза. Он смотрит на Чана, стараясь не разрывать зрительного контакта, и видит в чужих глазах наслаждение.       Сжимая мышцы чужих бёдер, удерживаясь за них, чтобы не упасть, Чонин с удовольствием мычит в скользящий у корня языка член и сглатывает собирающуюся слюну, сжимая чувствительную головку ещё сильнее. Чан резко откидывается головой назад и сдавленно стонет, прижимая чужую голову к себе ближе, останавливая движения. Так быстро он ещё никогда не кончал. Да и после оргазма, расслабившего его конечности до лёгкого онемения в пальцах, член не опадает, греется во рту, пока Чонин старательно сглатывает сперму, порционно вытекающую из головки и стекающую по пищеводу. Вкусно. Чан вкусный, сладкий, без горьковатого привкуса, порой доводящего до рвотного рефлекса.       Чонин ехидно улыбается мокрыми от слёз глазами, превращая их в раскосые щёлочки, и выпускает чуть обмякший член изо рта. А Чан собирается расслабиться и вытянуться, прижав к себе маленького безобразника, но и этому не суждено сбыться. Ян, вновь возвращаясь к чувствительной головке, чуть посасывает её и начинает быстро надрачивать стояк у основания вновь до каменного состояния, заставляя Чана вскрикнуть от передозировки ярких, слегка болезненных после оргазма ощущений.       Из-под матраса Чонин достаёт серебряный квадратик, но Чан точно не рассовывал по тайникам презервативы. Значит, он предусмотрительно был оставлен там заранее, что слишком сильно удивляет Бана. Пока ловкие, длинные пальцы извлекают из пакетика латекс, Чан шокировано смотрит на Чонина, приподнимая брови. Выверенным движением, с точностью хирурга, презерватив быстро раскатывается по члену Чана. Ни минуты передышки, словно это было давно спланировано и, наконец, воплощено в жизнь.       Пара секунд, и Чонин уже сидит сверху Чана, перекинув через него ногу, сразу приставляя возбуждённый член к своему анусу. Без растяжки и элементарной подготовки. Но головка проходит свободно и скользит внутри слишком легко, хоть и ощущается первичная узость от сжатия наспех растянутых мышц. Значит, готовился заранее?       — Ох, Чонин! — выдыхает Чан, когда ягодицы Чонина опускаются до конца, сталкиваясь с мускулистыми бёдрами. — Ах, блять! — снова стон, но уже в унисон с Чонином.       — Ммм, — мычит тот, стараясь привыкнуть к размерам, заполняющим его изнутри. — Хён, как же хорошо…       Первое неловкое движение, Чонин старается не подниматься, не прыгать на члене, а умело ёрзает бёдрами, потираясь промежностью о промежность, создавая скольжение внутри. Чан сжимает ладонями его ноги и голодно смотрит, прожигая взглядом. Первый оргазм расслабил, но теперь внутри зарождается та самая животная страсть, заставляющая желать подчинять и доминировать. Немного привыкнув, Чонин двигается чаще, покачивается, извивается. Повторяет все те же движения, что и в своём сольном номере, создавая изящную волну телом. Вперёд-назад и по кругу скользит сверху, прикрывая глаза.       — Ох, детка, — рычит Чан и поднимается на локтях. Хочется смотреть, сохраняя в памяти каждый изгиб и каждое скольжение.       — Да, папочка, — скулит Чонин в ответ. Покачивания тела становятся более уверенными и быстрыми, а волна, создаваемая изгибами спины и бёдер, более точной и плавной. — Смотри на меня, молю. Смотри, как я двигаюсь. Боже, сколько же раз я представлял этот момент, пока репетировал… Столько раз представлял, как сижу на твоём члене.       — Ты… Представлял нас? — хриплым томным голосом спрашивает Чан. Зверь внутри, уже пробудившийся, недовольно рычит от недостатка напора. Слишком медленно движется Чонин. Слишком нежный секс для такого уровня возбуждения. — Как часто? М, детка?       — Часто, — всхлипывает Чонин, когда Чан сам подаётся выше и резко толкается до упора. — Сли-и-ишком часто, папочка. Да, боже, сделай так ещё раз!       Чан срывается с катушек. Резко поднимаясь, он перехватывает Чонина за талию и быстрым движением переворачивает его на спину. Ян испуганно распахивает глаза и смотрит в потемневшие, словно ночь, очи Чана, хватаясь ладонями за его плечи. Резкий толчок до громкого шлепка, и Чонин вскрикивает от неожиданности и глубокого заполнения. Его ноги Чан забрасывает на свои плечи и нависает сверху, сгибая податливое тело снизу практически пополам.       — Готов к поездке, мой сладкий? Тогда расслабься и не сдерживайся. Я хочу, чтобы ты кричал от удовольствия, — рычит Чан и вбивается ещё раз, звонко ударяясь мошонкой о ягодицы.       Быстрые, грубые, выверенные толчки раскачивают и заставляют скрипеть новую кровать, ударяясь изголовьем о стену. Чонин захлебывается рваными вздохами, плаксивыми стонами и коротко взвизгивает, когда член раз за разом бьётся в предстательную железу под нужным углом. Контроль остался где-то на задворках сознания. Сейчас Чаном управляет лишь страсть и огонь. Звонкие шлепки разлетаются по комнате. Беспорядочные импульсы внутри терзают всё тело Чонина, заставляя на каждой фрикции кричать всё громче и громче.       От удовольствия на ногах поджимаются пальцы, а внизу живота собирается обжигающее удовольствие. Чонин выгибается, откидывает голову назад, напрягается всем телом и жалобно скулит:       — Хён, хён… Я больше не могу… Я сейчас…       — Давай, Ин-и. Я же просил не сдерживаться. Никаких остановок, — хрипит Чан и теряет самообладание, всё более жёсткими толчками вбиваясь в тёплое нутро.       Чонин взрывается и видит под зажмуренными веками целую галактику. Всё вокруг мерцает, идёт кругом и рассыпается на атомы вместе с ним самим, когда организм охватывает оргазменными спазмами, заставляя вздрагивать на каждом семяизвержении. Чан чуть тормозит, но только для того, чтобы снять ноги Чонина с плеч, развести их в стороны, с силой прижать колени к матрасу и нависнуть сверху, увлекая в страстный, глубокий поцелуй.       Послушно открывая рот, Чонин позволяет чужому языку грубо вторгаться в него, исследовать нёбо, и сплетаться с его языком. Будто его рот тоже трахают, так же безудержно и жёстко, как продолжает вторгаться в его анус член. Чан снова наращивает темп, впечатывает своим телом Чонина в матрас и гортанно мычит от удовольствия. Новая волна эйфории подкатывает слишком близко и захватывает сознание полностью. Чонин впивается ногтями в спину Чана, расцарапывая её до крови и гневного рычания.       — Я… я… А-а-а-ах… Хё-е-ен… — через сбившееся дыхание выкрикивает Чонин.       — Давай, детка, — слышится рокот на ухо, обжигающий кожу, — кончи для меня ещё раз.       Не успевший отойти от первого оргазма Чонин кончает во второй раз. Сильнее, ярче, до сильного тремора в теле. Удовольствие ослепляет и выбивает из сознания на несколько секунд. Пока стройное тело, покрывшееся мурашками и каплями пота, заходится в спазмах, Чан выходит из Чонина, быстро переворачивает его на живот, приподнимает ягодицы и снова насаживает на себя до громкого, влажного шлепка вспотевших тел. Младший сжимается, хватаясь ладонями за постельное бельё и несдержанно скулит в подушку.       — Да, вот так, Ин-и. Сожмись сильнее, — просит Чан и быстрее гонится за своим удовольствием.       Кожа на ягодицах у Чонина нежная, гладкая и, наверняка, сладкая, как сочный, спелый персик. Упругие мышцы идеально лежат в чановых ладонях, вздрагивают при каждой грубой фрикции и красиво проминаются под сжимающими их пальцами. За несколько минут Чан доводит до оргазма и себя, с низким стоном по инерции толкается ещё пару раз и изливается в презерватив, согревая горячей жидкостью Чонина изнутри. Потрясающее удовольствие. Если бы Бан Чан знал, что так может быть, давно бы затащил Чонина в постель.       Продолжая гладить ягодицы, Чан задумывается. Отличная всё-таки задница у Чонина. То, что нужно. Она идеально смотрится в его ладонях. Такую не хочется выпускать из рук. Такую нужно насаживать на член ежедневно, шлёпать до покраснения и покусывать в приступах страсти. Пару раз легко хлопнув по половинке, Чан медленно выходит из Чонина, придерживая наполненный презерватив, завязывает латекс и кидает в мусорную корзину. Точное попадание.       Заваливаясь рядом с размякшим по постели Чонином, тяжело дыша, Чан убирает с лица намокшие от пота пряди волос. Наверное, стоит сходить в душ, но сначала нужно восстановить дыхание и силы, чтобы подняться на ослабшие ноги. От ночи осталось всего ничего, а ведь с самого утра уже нужно быть в концертном зале и прогнать сценарий всего выступления от начала и до конца.       — Как тебе мои волны? — едва шевеля губами, шепчет Чонин и подползает ближе, устраиваясь на груди Чана. — Я был хорош?       — Ты лучший, Ин-и, — усмехается Чан и прижимает его ближе к себе. — А как тебе моя поездка? — Чонин тихо стонет в ответ, вспоминая всё то, что происходило минутами ранее, и закусывает нижнюю губу. Чана это веселит и завязывает первый узелок нового чувства где-то глубоко в груди, задевая трепещущее сердце. — Кстати, почему «папочка»?       — Не знаю, — Ян растерянно пожимает плечами и смущённо прикрывается руками. — Мне так нравится.       — Ладно, давай спать, «детка», — смеётся старший. — Пойдёшь к себе?       — Боюсь, что уже не встану, — едва слышно снизу шепчет Чонин в свой кулак. Его красные щёки и мерцающие глаза Чану сейчас видеть не обязательно. Тем более, через пару минут оба проваливаются в расслабленный сон.       На следующий день, стоя уже перед зеркалом в гримёрке, Чан больше не испытывает неуверенности в себе. Рассматривая свою спину, он растягивает губы в усмешке и слегка морщит лоб. Добавлять дополнительной имитации ран больше не нужно. Его спина и так уже «красивая». Было бы лучше, если бы затянувшиеся корочкой за ночь ранки не саднило. Но и с этим можно выступать без проблем. Зверь внутри заснуть не успел, а значит, Чан порвёт сегодня зал, а не только штаны.       Мимо проходящий Сынмин на минуту останавливается, хмурит брови и заинтересованно смотрит на Чана. Их лидер выглядит слегка уставшим, но явно вдохновлённым, без привычной нервозности и неуверенности. Отворачиваясь, Сынмин качает головой, тихо шепча себе под нос:       — Тебя что, собаки ночью драли?       — Скорее уж лисы, — прыскает Минхо, что подхватывает и стоящий рядом Джисон. Видимо, соседи снизу прекрасно слышали высокие октавы Чонина, пока он «репетировал» сольный номер.       — Или он драл лис, — задумчиво тянет Хёнджин, завязывая шнурок на ботинке, чем веселит всех остальных мемберов, заходящихся хохотом.       Чонин мгновенно краснеет в щеках и смущённо отворачивается, прикрывая ладонями лицо. Он сегодня тоже, если сцену не порвёт, то стэй до сердечного приступа доведёт точно. И движения точно не забудет, ведь стоит только прикрыть глаза… А перед следующим концертом репетицию можно и повторить.