девочки хотят веселиться

      Леви включил в прихожей свет, едва открыв дверь, ― обернул взглядом пространство.       Признает Эрвина вновь?       ― Заходи, ― обернулся на него через плечо.       Эрвин вошёл в квартиру и закрыл за собой, мельком осмотревшись.       Искал кого-нибудь ещё?       Я вообще-то тоже ― однолюб. Хоть и не говорил об этом прямо.       ― Будешь что-нибудь? ― спросил Леви, разуваясь, ― он потеснился, не вынимая рук из карманов бомбера. ― Помню, что кофе не пьёшь. К тому же на ночь вредно. Так что могу предложить…       ― Не беспокойся. Спасибо.       Выпрямился, оглядев его, ― в белесоватом свете лицо Эрвина почудилось болезненным.       Будто мы с тобой ― пациенты гнойного стационара.       Где у тебя болит?       Руке не дал потянуться       ощупать       занял её пуговицами джинсовки ― расстёгивал.       ― Ханджи написала, ты пришёл встревоженным, ― промолвил Эрвин ― оглядел его, как пациента соседней палаты. ― Что-то случилось? Я могу тебе чем-то помочь?       ― Эрвин… ― вдохнул носом Леви ― покатал его имя на языке подольше ― и повесил джинсовку рядом с дверью, ― мы оба знаем, что случилось. Не надо типа делать вид, что…       ― Я не делаю.       ― Ну значит…       ― Я не думал, ― чуть надавил он, ― что тебя это тревожит. Вот и всё.       Я ночами изнываю от боли.       Сжал зубы ― чтобы ему не признаться.       Замерли оба в прихожей, словно шаг ― и очередной выстрел.       Леви заметил ― он облизнул губы, будто намерившись что-то сказать       «я ночами изнываю от боли»?       но вновь их сомкнул. Хотя наготове у Леви автомата не было.       ― Эрвин…       ― Я поеду, ― кивнул он ― будто самому себе. ― Уже поздно.       Что-то менять?       ― Не-ухди-пжлуста, ― ухватился обеими руками за его ладонь.       Ещё не поздно.       В глаза ему не смотри ― вдруг прожигает взглядом. Обещает в этот раз не автоматом пальнуть ― а швырнуть целую гранату.       ― Мн-здсь-очнь-плхо, ― пробормотал Леви ― уставился в центр его груди ― докуда доставал. ― Без тебя.       Неужели ты даже не назовёшь моего имени?       Поднял взор, затаив вопрос на языке, ― вгляделся. От белёсого света в глаза кинулась свежая царапина на линии его челюсти.       Приблизился ― коснувшись.       ― У тебя здесь…       ― Да. Это от бритья. Торопился.       ― К девчонкам?       ― К тебе.       Леви потянулся       к тебе       на мысочках, ввысь.       Обласкал царапину поцелуем ― бережным. Облёк ― мокрым.       ― Леви…       В голове гудело ― словно от звона лопнувших оков. В животе ― электрическими проводами в жару.       Не касайся ― током долбанёт.       Эрвин рисковый       оттого что наконец сорвался с цепи?       на руки взял, подсаживая, и казалось ― Леви целиком вместился в его глубокие жмени.       ― Тпрь-я-тя-не-выпщу, ― пробурчал, уцепившись за его плечи.       Поймал тёплый смешок ― в самое ухо.       ― Не веришь? ― Да ногами овил ― крест-накрест вдавив пятки ему под крепкими ягодицами.       Ты в ловушке.       Вернулся на вражескую базу ― захвачу тебя в плен.       Не избавлялся от пут-объятий ― даже позволил попытать поцелуем.       Сам потянулся ― следом. Что, мол, всё?       ― Ты будешь об этом жалеть, ― прошептал Эрвин ― в лоб ему уткнулся своим.       ― Я не настолько пьяный, Эрвин. Чтобы завтра тебя типа попрекать.       Двух бокалов достаточно ― чтоб раскачаться.       Прильнувши к его уху       он — пальцами выщупывал по шву на бёдрах       вдохнул. Выдохнул вслед поцелую в козелок:       ― Остнься-пжлу…       Упрашивать не пришлось ― Эрвин выпустил из рук, напоследок сжавши ему ягодицы.       ― Разуться-то дай.       ― До чего внимательный, ― усмехнулся Леви ― чуть отшатнулся. ― И…       нетерпеливый?       Молния звякнула, шорхнул бомбер рядом с джинсовкой ― и следом Леви вновь оказался у него в руках       вдохнул ― притиснулся       примолк.       Может, тогда он услышит ― как гудит нутро?       Будто ядро далёкой галактики.       Ты единственный до неё доберёшься.       Эрвин что-то спрашивал       бормотал?       в самый рот ― где ответов       только ― вздохи       для него не находилось.       Соскучился-хочешь-не-терпится?       Пинговал в одну строку ― не разобрать ни одному радисту.       Шифр дублировал прикосновениями ― ладонь вклинилась под пояс джинсов Леви.       Где заправленная футболка ― уже мокрая.       Леви взглядом уловил их путь ― мимо гостиной ― в спальню, опылённую синевой из окна.       Зажигать свет не стали.       Эрвин знает дорогу ― даже не отмыкая губ от шеи Леви.       Знает ― к кровати, знает ― по всем чувствительным местам.       Темнота заползала ему на плечи ― Леви вплавил в них пальцы.       Нет, не заберёшь.       Ухнуло в животе ― он сел на край кровати, держа Леви на бёдрах.       ― Дай на тебя посмотреть, ― попросил шёпотом, облёкши лицо в ладони. Чуть сдавит ― загубит. Леви бы не вывернулся. ― Леви… Красота моя.       Всмотрелся, будто не видал вечность.       Для тебя это ничто. Сам ведь мудрее столетних богов.       Леви стряхнул тень, наползшую ему на шею, ― обхватив, подался с поцелуем       вдохнул       выдохнул ― спустя, казалось, вечность.       Эрвин поначалу изучил его взглядом       дозволено ли прикоснуться?       после       ответил ему ― с поцелуем глубже       сжал в руках до покалывания в ягодицах.       Зажгло ― от шлепка?       Несильного ― аппетит только разыгрывался.       Леви облизнул губы.       Сам тебя сожру ― до последней косточки.       Пообещал ― в плечи вцепившись. Потянулся ― стащить с него футболку.       Эрвин поддавался ― будто жрецу в своём храме. То ли вознаградит, то ли покарает.       Обещался ― ладонь втискивая то в ягодицы, то в ляжки, то       всего облапал.       Леви скатал с него футболку прочь ― прикоснулся наконец к груди ― кольнуло изнанку ладони волосами.       Нарывает?       Исцелить пробовал будто ― коль база больше не вражеская.       Общая. И мы в ней ― против целого мира.       Совсем как три недели назад.       Эрвин лечил не касаниями ― ласковость утратили       поцелуями ― гуще стелил от рта к шее, от шеи ― к ключицам, от ключиц       всего ими наводнит.       Леви напивался ― будто иссохшая земля.       Он перенёс касания ладоней вновь ― к лицу, придерживая, большими пальцами проминая щёки.       ― Ну? Тра… хнешь-мня? ― прошептал Леви ― бёдрами ужавшись плотнее. ― Я скучал по твоей елде.       Голову чуть повернувши ― прикусил мякоть большого пальца. В рот вобрал ― язык прижгло металлическим привкусом улицы-молнии-замков ― будто кровью.       Будто себя ― приносил божеству в жертву.       ― Три недели.       ― Бже-как-длго…       ― Три недели, Леви, ― вдавил вместе с пальцем глубже в рот. ― А ты уже попрошайничаешь.       Язык пекло.       Нутро?       Прислушался ― прорвало наконец нарыв в груди       только все полости затопило не гноем ― чем покрепче       поднесёшь пламя ― мигом       леви       полыхнёт.       Опрокинул его на кровать, бёдрами вдавив туже, ― знал только, что хозяин       запястья ломило       он здесь ненадолго ― с Эрвиновыми руками никогда не спорил.       Пальцами он опоясал запястья ― вмещались в одну ладонь       ломило ― терпел.       А говоришь ― нетерпеливый.       Другая ― странствовала по телу. Останавливалась, как на привал, ― на талии-ляжках-ни       дёрнула за ремень.       Леви ― руками. Порывался расстегнуть на его джинсах ― а не дал.       Сам. Сам, дескать.       Не заверил ― слышал по отяжелевшему дыханию.       От своего потела кожа над верхней губой ― дал, наклонившись       зря?       ему испробовать       комнату плеснуло прочь ― Эрвин, опрокинув его, затащил на себя спиной.       Ты беспомощный.       Вшептал? Ухо обожгло.       От укуса наверно ― жалили всю шею ― а подставлялся ему, ворочая головой.       Вправо, влево, а его ― не видел.       Словно и впрямь ― возлёг с неведомым       невидимым       столетним божеством.       И в груди ― болеть перестало совсем.       ― Смазка. Где? ― спросил Эрвин ― голос его поначалу не признал.       За лопатками ― гудело в груди.       ― Там… где об-бы… Я-дстну, ― пробормотал ему ― силился губами найти.       Отёр лишь затылком крепкое плечо ― будто из бронзы отлитое.       ― Нет. Ты не встанешь из этой кровати.       Боишься ― пропаду?       Не спросил ― наметился-таки губами на линию челюсти, где свежая царапинка.       ― Да никуда я-не-денсь, Эрвин, ― вцеловал трижды.       Теперь усомнишься?       Ноги только покалывало ― шарил стопами меж его здоровых колен.       Взгляд опустил ― живот приютил его ладонь. Выше ползла, как исполинский краб       клешнями ― цапнула под футболкой сосок       ниже ― набрела на пряжку ремня.       Дозволил ему, лишь наблюдая, ― пусть господствует.       Я всего-то на сегодня ― твой жалкий раб.       ― Слышишь? ― вшептал ему Леви вновь, взглядом окативши профиль.       Ненадолго попытался остудить.       ― Никогда не денусь.       Почудилось, тело под ним ― дымится, будто ошпаренный металл.       Отпустил. Не то, мол, припаяешься.       Леви не против ― пошарив в прикроватной тумбочке, вернулся       вплавился       сверху спиной.       Эрвин втащил сам, выше ― джинсы       ему, себе       наконец расстегнув. Сдёрнул прочь ― обожгло.       То ли ногтями, то ли мозолями.       Мстишь?       Присваиваю.       Обратно ― словно принимал в свой культ.       Ягодицы царапало ― вроде бы       шшш       ширинкой его джинсов.       Шевельнулся ― притих под его дыханием в скулу.       ― Сам тебя растяну. Ты уже отвык наверно. Да?       Леви вздрогнул ― в щёку горбился его нос. В зад ― член под джинсами.       ― Ну, ― плеснул следом шлепком по бедру, ― очень для меня там узко?       ― Эрвин…       А на большее ― сил не наскрёб.       Все растратил ― чтобы откупорить смазку да линуть ему на пальцы       вдох       чтобы подсобраться ― укусить ему щёку.       На языке горчил лосьон после бритья.       Сожру тебя       или ты ― первый?       до последней косточки.       Эрвин ― первый.       Протолкнув скользкий палец в нутро, выдохнул ― и что-то в нём самом задрожало в глубине груди.       Нарыв?       Лопнувший ― вслед за тем, что у Леви.       Значит, послезавтра       вместе?       мы точно проснёмся.       Раскурочил коленки ― а взглядом       во тьме утоп       не нащупал его пальцев. Только ― свой же встопорщенный член да его покрытое волосами запястье за ляжкой.       Покалывало ― терпи       внутри? снаружи?       у шеи ― где его укусы впитывались с шапкой мокрых поцелуев.       Выгнешься ― член плотнее надавит на зад       пробовал, чтоб его пальцы       два? три?       чмокнуло ― будто вынул их из слюнявого рта.       Вновь ― когда затолкнул, выщупывая мякоть кишки твёрже       дышал в ухо       стой стой ст       у меня ― кожа оплавится.       Словно приник к бронзовой калёной статуе внутри своего храма.       Помолиться ― за снисхождение своему богу.       ― Эрв… ви… нх! Ты мо… ― сипнул.       ― Рано.       Терпи.       Не по губам считал ― по щипкам вдоль талии. Будто он набирал невидимый шифр ― Леви попробовал проследить было пальцами       обжёгся о руку       насадившись плотнее ― до костяшек       рано       о другую ― самой промежностью.       ― Хотел бы я на тебя посмотреть. Там, с той стороны, ― прохрипел Эрвин.       Голосом плеснуло в ухо ― густо, будто сиропом.       ― У-тбя… ещё-бдет-вре…       Я обещаю       никуда не денусь       рано       мы умрём спустя столетие.       Задохнулся ― запахом       талой смазки? его прелого одеколона?       засыпанный ― будто в могиле.       Эрвин обещался       с каждым толчком ― до вминающихся в мясо костяшек       его воскресить.       ― Двй-ну-у, ― шепнул Леви.       ― Попроси получше.       ― Да-выеби-ты-мня-уже. ― Голову к нему повернув, вшептал в щёку. ― Дав-ва… чтоб у меня, а!.. края не сошлись.       У него солёная       от пота? лосьона?       кожа.       Всё равно испивал с её поверхности ― будто наконец       рано       добравшись до целительного источника.       Он шевельнулся ― пальцы отнял от пылающего нутра ― завёл ладонь       мокрая мокрая       за ягодицы Леви ― пока не съездило всей длиной его члена по мякоти.       Рано?       Внутри что-то дёргало ― то ли притормозить упрашивало, то ли насадиться.       Плотнее ― пока       он закупорил головкой       не опустился ниже ― заглатывая дыркой налитые вены       до стежков тёмных волос в его паху.       Эрвин       тбе-хршо?       закармливал поцелуями ― насыщал тело касаниями ― вдоль, от бёдер до груди, будто следом выстилал, как мастихином, тьму.       Сочилась из его глаз ― хоть и цвет не обещает гроз.       Леви прислушался ― не раздастся ли гром       охдаа-мхх-хрш       глухо ― только его отяжелевшее дыхание у щеки.       Просто давал привыкнуть ― членом дырку разъело до пульсации       вздымалась выше выше-вы       до самого рта и нёба ― птицей заклёвывала       то ли его шлепки да щипки?       Зацветай.       Следом оросит новый возведённый им сад.       Помогал руками ― въевшись в мясо ляжек Леви, приподнимая-опуская-припо       птица клевала нёбо       это ворон ― дербанил потроха       почему же та-ак хорошо?       потолок близился ― отдалялся ― кружился       голова?       Потому что её запрокинул ― к мокрым белёсым прядям Эрвиновых волос       прищипнул одну губами ― пот отжал       дыркой ― его член до       это ворон.       ― Я-сйчас.       Бормотал? Молился?       сйчс-счс-щс       Ладонью       его, крупной       облекло член ― кожу натягивая у основания, под уздечкой       нет, это не одна птица       клевок в промежности       кончаешь?       в нутре ― объявшем его елду       совсем не-держшься а?       под коленками       давай двай давй млыш мй хрший мой       их распугал глубокий стон.       Не свой ― их не боятся птицы.       Давай обернёмся ими?       Может быть, Леви предложил вслух.       Уже не различал ― кроме шума их дыхания, да влаги малафьи внутри и снаружи, да остатков касаний, да       да.       Тени отползали. Последнюю он согнал, прильнув к щеке Эрвина ладонью.       ― Вс-нрмально? ― спросил он ― правая приклеилась потом к Леви.       ― Я-мх… Я да… Я.       Птицы доклёвывали бёдра ― чувствовал, как, подрагивая, затекли.       ― Хорошо?       ― Охуенно бже…       Он шевельнулся ― едва-едва.       ― Нет-нт! Ст-то… Не выт-та… Побудь.       ― Я никуда не денусь, ― заверил Эрвин ― обхватив запястье, накрыл поцелуем.       Этот ― мягче других.       Словно прикоснулся к перьям.       ― Чико заходил, ― шепнул он ― поцелуй втёр большим пальцем.       ― М?.. ― Леви сглотнул. ― Ой… Мы его травмировали.       За спиной вибрировала его грудь ― от гулкого смеха.       Глаза защипало       их тоже выклевали птицы?       и Леви спрятал лицо у него за ухом.       Здесь не достанут.       Здесь ― можно утаить все признания       скчл-п-тбе-тк-сльно-скчаал       до единого.       ― Я тоже. Я тоже, Леви, ― промолвил он ― утаил в их спальне.       Никуда       никогда       от тебя не денусь.

* * *

      Пригревало солнце.       А может быть, Леви касаниями.       Открыв глаза, Эрвин сперва признал белесоватые стены их спальни ― у изголовья кровати квадраты карточек из фотобудки.       После ― тёмно-синие простыни.       Нашарил взглядом и Чико ― тот одарил благосклонным взором фараона.       Прислушался ― в душе вроде бы шумела вода.       Значит, не сон. Солнце крадёт и хорошие, и плохие ― а к этому прикоснуться не решилось.       Ни лучами, ни светом.       Он глянул на часы, встряхнув кистью руки, — почти одиннадцать. Припомнил последние три недели — вбились в память, будто школьные формулы. Давно вырос ― а забыть не получается.       Может, потому что мы с тобой ― два идеальных компонента. Вроде кислорода и водорода.       Не нахлебаться.       Его запах пропитывал спальню ― сладковатый от наволочек, густеющий ― на простыне.       Собирай в горсти. Вдруг всё это сон ― и вот-вот проснёшься.       Эрвин погладил Чико по бархатной макушке ― тот прищурился.       Не сон, не сон. Выдохни, двуногий.       Спустя три недели ― наконец-то смог.       Думал три недели назад ― глядишь, друг без друга им будет лучше, будто одичавшим зверям, не делящим одну территорию.       Оказалось ― дни пытались его загубить, как браконьеры.       Вода, кажется, притихла. Следом ― раздался щелчок дверной ручки.       Шаги ― босые ноги. Леви шмыгнул в гостиной носом.       Наконец явил себя ― в домашних шортах и футболке с забавным принтом.       Жалеешь?       На его лице Эрвин не прочёл.       Диктовало ему эссе с признаниями.       ― Ты в порядке? ― спросил Эрвин, подпёрши голову рукой.       ― Да. В полном. А ты? Есть хочешь?       ― Немного, да.       ― Я тоже. Какой-то жор наутро после секса. ― Леви вошёл в спальню ― подогнув ногу, сел на край кровати и промокнул чернявые волосы полотенцем. Будто воскресшее Эрвиново воспоминание ― от голоса до взгляда, от пяток до макушки. ― Я сейчас чего-нибудь нам сварганю. М… Омлет или яичница? Я освоил тут рецепт фриттаты, пока ты… тебя… Вот. Так что…       ― Звучит здорово. — Помолчав, Эрвин мотнул головой на изголовье кровати: — Ты не снял фотокарточки.       ― Не снял. Мне они очень нравятся.       Движения у него мягче ― будто у наконец насытившегося животного.       Тоже ― погладить?       В этот раз вдоль шерсти.       Помолчали ― тишину прокалывать не хотелось. Хоть у Эрвина и не набралось бы для него острых слов.       Все ― затупились ещё в первый день, как вернулся к себе.       А у тебя?       У Леви взгляд острее слов ― на себе отведал.       ― Эрвин, ― позвал он, положив на бедро полотенце, ― когда ты ушёл… я хтел-чтб-ты-врнлся. Сразу.       ― Я тоже.       ― Почему тогда не пришёл? ― поднял он глаза.       В этот раз не осыпало иглами.       ― Потому что ты бы меня не принял, Леви. Даже если хотел, ― ответил Эрвин, наблюдая ― как он отирает пальцем край полотенца. ― Ждал, когда ты поостынешь. У нас всё равно не получилось бы конструктивного диалога.       ― С Ханджи консультировался, ― шлёпнул он полотенцем Эрвинову ногу под одеялом.       ― Ну да, немного.       ― Это неэтично. Она не может типа консультировать близких и…       Леви примолк, прикрыв глаза.       Обдумывал будто ― нужно ли углубляться.       И что там, в этом одичалом лесу?       Только заросшие тропы. К свету не выйти.       Даже если пойдём по ним вместе.       ― Ты неправильно понял мой отказ, ― заговорил Эрвин первым. ― На твою просьбу. Я подумал…       ― Ну?       Хоть и подначил ― отвечать не торопился.       Вдруг опять увязнем?       А вылезши из трясины, разбредёмся по одиноким логовам ― куда ввечеру, с охоты, и возвращаться неохота.       ― Я подумал, ― продолжил Эрвин, подняв на него взгляд, ― тебе будет больно или…       ― Я тебе что, девица хрупкая?       ― …или что это сродни насилию. Только по уговору. Ты прям крохотный, а я не… Я не знаю, Леви. Мне нравится быть с тобой нежным. А не за шею хватать или… Или чего ты там навыдумывал.       Он моргнул ― будто кот, на которого плеснули водой.       Остыл?       Вроде бы. Хоть и начал вон уж дыбить шерсть.       Тянулась рука ― пригладить.       ― Я не думал, что должен объяснять мотивы своих поступков. Тебе. Когда мы так хорошо друг друга знаем. Не думал об этом? ― спросил Эрвин.       Леви помотал головой, не подняв взгляд. Полотенце в его руках исполосовало складками.       ― Я вспылил из-за… ― Он потёр уголок глаза. ― Мы друг друга не…       ― Бывает.       ― Нет. Мы, блин, чуть не разошлись из-за этого, ― рыкнул он вдруг.       ― Так бы я тебя и отпустил.       Он утёрся запястьем ― поднял глаза. Порозовевшие ― словно до этого плакал сутками.       Заметил       замечал       просто не переспрашивал. Вдруг встопорщит шерсть да выпустит когти.       Ханджи говорила ― дать их отношениям пространство и время настояться.       Только не хмелейте сразу.       Чико придвинулся ближе ― лёг где-то в ногах.       ― Гляди, ― усмехнулся Эрвин, ― он, наверное, по мне соскучился.       ― Просто он лысый, ― хмыкнул Леви, потерев глаз. ― А ты ― огромный, волосатый и тёплый.       ― Хочешь погреться?       Закивал.       ― Ну иди ко мне.       Он подобрался ― к груди ― и устроился на согнутой Эрвиновой руке ― у самой шеи. Щекотал то ли дыханием, то ли ресницами.       Кончиком носа?       Вроде бы вытерся им ― будто наконец       я дома       оказавшись в родном логове.       ― А у тя здесь шрамик. За ухом, ― промолвил совсем тихо, пальцем коснувшись.       ― Упал. В детстве с велика. Прям на стекло битое.       Больнее, чем три недели назад, всё равно не сделается.       ― Ой… Никогда его не видел. Как буковка V.       ― Это L.       ― Дерьмовый подкат, ― фыркнул Леви в ответ на его смех ― и у Эрвина в груди будто что-то вновь разверзлось. ― Ты можешь лучше, Эрвин.       ― Ворчушка.       Он опять проваливался       ухватившись за его руку       в самую низину этой цветущей долины.       До чего же здесь хорошо.