Vade rento, Satana

Vade retro, Satana

«Crux sancta sit mihi lux

Non draco sit mihi dux

Vade retro satana

Numquam suade mihi vana

Sunt mala quae libas

Ipse venena bibas!»

Verba ex Evangelio Matthaei,

orationis Pro Deo et contra Satana

      Свет уже клонящегося к горизонту солнца проходит сквозь цветные стёклышки витражей. До этого однообразные золотистые лучики теперь сменяют всю красочную палитру и разноцветными пятнами оседают на мраморных плитах пола и высоких белых стенах. Запах ладана и виноградный аромат миро витает вокруг. На ажурном алтаре, освещённом светом прошедших сквозь витражи лучей, гордо возвышается священное писание Евангелие, обёрнутое в кожаную обложку и украшенное золочёными элементами. Холод от студёного мрамора гуляет по собору.       Пред алтарём, освещённый светом пёстрых лучей, прошедших сквозь витражи, на коленях стоит мужчина в чёрной сутане. Его короткие тёмные волосы, несколько сбившиеся в сторону, отдельными неаккуратными прядями ниспадают на лоб, но они оказываются слишком короткими, чтобы прикрыть и без того закрытые глаза мужчины. Малый золотой крест с тонкой золотистой цепочкой, трепетно зажатый в его руках, ловит разноцветные блики главного витража — распятого на кресте Иисуса Христа, своим спокойным, даже блаженным взором, взирающего на широкую залу, уставленную пустующими деревянными скамейками.       Мужчина совсем неслышно читает молитву — кажется, будто бы он вовсе беззвучно шевелит губами над зажатым в руках крестом. Его длинные тёмные ресницы едва заметно подрагивают.       Кажется, спустя долгую вечность мужчина наконец-то поднимается с колен, завершая молитву. Он почтительно склоняет голову пред изображением Господним и трижды крестится правой рукой, в левой до сих пор удерживая крест. Лишь теперь мужчина решает открыть глаза цвета смоли и со всей внимательностью осмотреть залу.       В соборе всё так же тихо и спокойно, запах мирра и ладана по-прежнему окутывает помещение. Лишь холод, неизбежно следующий за любой постройкой из мрамора, будто бы пробирает сильнее обычного, доходя едва ли не до самых костей.       Но мужчина лишь задумчиво качает головой и уже собирается спуститься с кафедры, когда внезапно откуда-то с самого потолка доносится чужой весёлый голос:       — Что же Вы так быстро, пастор? Я ведь не успел насладиться видом раба, преклоняющегося в безмерном почтении пред Господином.       Голос, наполненный смехом и призрением, такой громкий и звучный, повлекает за собой столь же звучное эхо. Мужчина тут же поворачивает голову в сторону говорившего.       Будто бы невзначай брошенная фраза словно бы отскакивает от стен, повторяясь вновь и вновь, пока эхо окончательно не стихает.       На верхней перекладине, совсем уж под потолком купола, скучающе болтая ногами, сидит мужчина — хотя мужчиной его можно было бы назвать лишь из-за грешного неведения и вовсе безбожной слепоты — сам дьявол во плоти! Он размахивает совсем небольшими перепончатыми крыльями и длинным кожаным хвостом кроваво-красного цвета. Его длинные рыжие волосы отдельными вьющимися прядями лежат на спине и плечах. Голову незнакомца венчают маленькие, но острые рога. Пурпурный костюм и белая рубашка элегантно подчёркивают его стройное телосложение.       Пастор хмурит брови и поджимает губы, выражая своё недовольство. Он покрепче сжимает в руке крестик и упрямо следует в сторону ступенек, пытаясь вовсе не обращать внимание на говорившего. Шаги мужчины эхом разносятся по помещению.       — Что же Вы, пастор? — наигранно удивляясь и будто бы даже печалясь, вновь спрашивает дьявол. — Почему же Вы так быстро уходите?       Он с детским озорством перегибается вперёд и руками отталкивается от балки. Кажется, мужчина вот-вот сорвётся вниз и бренным тело упадёт прямо на алтарь, но вопреки всем законам Божьим незнакомец мягко в аккурат приземляется рядом со ступеньками, преграждая дорогу священнослужителю, которому всё же приходится остановиться.       Лучи уже заходящего за черту горизонта солнца, прошедшие сквозь красочные стёкла витражей, оседают на фигуре беса яркими разноцветными пятнами.       — Почему же Вы не желаете поболтать со мной, пастор? — с некой театральностью разводя руки в стороны, вопрошает дьявол. — Меня ведь так печалит Ваше безразличие!       Его льдинисто-голубые глаза сверкают озорством и предвкушением — для беса ведь любая беседа с верующим является лишь игрой.       — Сгинь, нечисть, — шепчет пастор. Мужчина стоит на месте, сложив руки за спиной и прямо держа спину. Его спокойный взор окидывает незнакомца с едва различимым недовольством.       — Да что же Вы, пастор? Неужто вовсе не соскучились? — сладко растягивая гласные и лукаво улыбаясь, говорит дьявол, медленным и даже вальяжным шагом приближаясь к собеседнику.       — Как же ты всё ещё гуляешь по Святой земле? — шепчет священнослужитель. Он не отступает назад, но как-то слишком высоко поднимает голову, будто бы пытаясь казаться выше этой скверны. Но взор мужчины теперь наполняется ранее незаметным призрением.       — Святая земля? Разве это святая земля? — посмеиваясь, спрашивает незнакомец, кругом обходя застывшего в середине кафедры пастора. — Чтоб Вы знали, пастор, Святой землю делает вовсе не возведённая на ней церквушка, а люди — их вера и доверие. И вот Вашей безграничной веры вовсе недостаточно, чтобы навсегда закрыть мне сюда вход.       Бес улыбается так хитро и даже ласково, что невольно хочется поверить в его доброжелательность, но его собеседник не ведётся на все сладкие речи — мужчина вовсе не меняется в лице и не двигается, излучая всё то же немое призрение.       — Почему же Вы так молчаливы, пастор? — столь же «наивно» удивляется дьявол, невинно хлопая своими большими глазами. — Неделю назад Вы казались мне более, чем сговорчивым…       Священник лишь плотнее сжимает челюсть, едва ли не скрипя зубами, и ещё сильнее хмурится.       — Контракт уже давно был заключён, долг уплачен. Что ещё тебе нужно? — вздыхая, шепчет служитель Божий, пытаясь отвести взор в сторону.       — Как же? Разве уже уплачен? — вновь слишком уж театрально удивляется бес, прижимая ко рту раскрытую ладонь. Но вскоре это наигранное удивление на лице незнакомца сменяется широкой клыкастой улыбкой. — Я совсем недавно размышлял… Те больные и несчастные дети! Ах, бедненькие детишки, сражённые до того сильной хворью, что тогда едва ли уже могли подняться с пастели! Разве их жизнь стоит лишь одной праведной души, обещанной мне лишь после смерти бренного тела? А, пастор?       Священник тяжело вздыхает, качая головой. С минуту он молчит под хитрым взором терпеливо ожидающего дьявола. Мужчина приподнимает левую руку — ту, в которой зажат крест — и с тоской рассматривает на ладони едва заживший шрам — рисовать пентаграмму правой рукой, коей пристало креститься пред изображением Божьим, было бы настоящим богохульством.       — Чего ещё ты хочешь, нечисть? — вновь сжимая крест в ладони, шепчет пастор. Взор мужчины по-прежнему блуждает по высоким каменным стенам и широким мраморным плитам.       Бес вновь громко хохочет, едва ли слёзы с глаз не смахивая. Он столь же вальяжно подходит к священнику, облокачивается на чужое крепкое плечо и шепчет мужчине на самое ухо:       — Не слишком ли грубо? Нечисть… Можно уж хотя бы Сергий… — тянет дьявол, обиженно надувая губы, а после говорит уже тише и мягче, нежнее. — Раз душа Ваша, пастор, не достанется мне так скоро, то почему же мне не полакомиться бренной телесной оболочкой?       Священник удивлённо раскрывает до этого полузакрытые глаза, с недоверием и недоумением рассматривая Сергия, и уже приоткрывает рот, чтобы выразить свой явный отказ, но бес вновь подаёт голос, едва ли не распевая гласные:       — Бесы ведь, пастор, очень уж непостоянны… Сейчас помогут, а завтра уже и отменить свои чары могут…       Священнослужитель вновь отворачивается, плотнее сжимая кулаки — острые грани золотистого креста врезаются в недавно зажитую кожу шрама, но мужчина вовсе не обращает на боль никакого внимания. Долгое мгновение пастор молчит, выдерживая заискивающий взор беса и не слишком лёгкую ношу на плече.       — Я согласен, — удручённо шепчет священник, стараясь не смотреть на собеседника.       — Прелестно, — едва ли не мурчит дьявол, губами касаясь чужого уха. — Как же хорошо, что мы с Вами договорились, пастор…       Помещение внезапно наполняется тьмой. До этого выделяющиеся в общей темени яркие пятна света исчезают.       Солнце — всевидящее око Господа — наконец-то зашло за горизонт, уступая место непроглядной тьме ночи. Бог не желает смотреть на прегрешения, считая пороки выше своего достоинства, вот только и молитвы он выслушивает с тем же молчанием. Только дьявол всегда готов услышать Ваши мольбы…