седьмое небо

За последние дни прибрежные фургоны стали для Тэхена неотъемлемой частью каждого утра. Даже когда ему было не по пути. Даже когда хотелось скорее вернуться в прохладный номер, оборудованный необходимым в Майами кондиционером. Он встречал утро один, замотанный по нос в тяжелое одеяло, один ходил в кофейню неподалеку, один сидел пару минут под навесным тентом, прикрепленным к одному из домиков на колесах. В моменты, когда лед в стакане неизбежно таял, Тэхен заставлял себя остаться еще на пару минут. Он думал, что так натренирует терпение. Холодный кофе каждый раз пробуждал, ударял своей горечью по рецепторам, включая тело на следующие пару часов. С последним глотком хотелось бежать вприпрыжку, спотыкаться о собственные шнурки и глупо улыбаться солнцу. Но бежать, как назло, в этот момент было некуда. Не к кому. И Тэхен знал, что это нормально. Он знал, что выбрал это сам, что зарекся стараться, пробовать. Поэтому он пробует. Пробует, выпив двойной американо, утихомирить мелкую дрожь в руках, пробует игнорировать вдруг учащенное сердцебиение, пробует тишину в собственной голове. Пробует ждать. Пробует прокручивать в голове чужой образ, вспоминать вкус чужих губ и фантомную дрожь от случайных прикосновений. В такие моменты становится легче. Пробует лежать в телефоне после завтрака, кататься на арендованных роликах вдоль берега, встречаться на ланч с Чимином. Он сам выбрал такие будни, сам, крепко хватая капитана за руку, требовал поверить в судьбу. Судьба любит испытания, любит, чтобы люди жертвовали – каждый своим. Тэхену для подношения выпадает собственное терпение. Он, проверяя время на телефоне, мирно ждет, когда Чонгук освободится от дел, когда ответит на короткое «Доброе утро» звонком. Когда через динамик раздастся «Где ты сейчас?». А Тэхен вчера, сегодня и завтра в односторонней борьбе и пьянящей эйфории, неотрывных друг от друга. Он с капитаном близок – капитан от него далеко. Занят. И это не обижает, не режет, не колет. Медленно испытывает, проверяет. — Я не сгораю на солнце, — Тэхен лениво волочит ноги, шаркая тапками по асфальту. — Ты выволок нас на улицу в самое пекло, — Чонгук поднимает взгляд на палящее солнце, жмуря глаза, — Мы не могли просто отсидеться где-то до захода солнца? Рукой Тэхен касается чужой, не забывая сжать ту посильнее. Капитан не отталкивает, но и не отвечает на тактильность столь же рьяно. Он делает по-своему : проводит большим пальцем по чужим костяшкам, словно пересчитывая каждую едва заметным прикосновением. Когда Тэхен болтает без умолку, мужчина все-также молча следует рядом. Но уже не поодаль, а плечом к плечу – ближе. А каждый вечер за ужином в каком-нибудь уютном ресторане, выбранном Тэхеном, невольно вгоняет того в краску, без лишних слов кивая на место на диване рядом с собой. Чонгук не спешит, не меняется в корни, но адаптируется. Принимает чужой нежный взгляд, неловкие комплименты, глупые попытки поцеловать лишний раз. После откровения Чонгук не становится кем-то другим. Просто Тэхен для него теперь не птица, застрявшая в моторе, он – личный черный ящик. Тот, что хранит в себе все сбои, но никогда не выдаст их миру. Он – центр тяжести, держащий в равновесии. — Осталось недолго, не бурчи. — Ты хотя-бы намазался чем-то? — Мужчина указательным пальцем водит круги по чужому горячему запястью. Ответа не получает. Вместо этого Тэхен внезапно ахает, когда они останавливаются у входа на шумный прибрежный рынок. Морщась от запаха рыбы и криков торговцев, парень пробивается сквозь ряды, не забывая тянуть за палец недовольного его безответственностью капитана. Вокруг царит настоящий хаос, пока Тэхен тащит мужчину к первому же лотку с фруктами, тыча пальцем в гору с манго. Чонгук даже не удивляется, когда парень на ломаном английском чересчур эмоционально нахваливает вкус, в то время, как улыбчивый продавец любезно отрезает тому новый сочный ломтик. — Попробуй, — жадно надкусывает очередной кусок Тэхен. Капитан в ответ мотает головой, бросая взгляд на то, как стекает сок с чужого подбородка. Он, скорее, на автопилоте протягивает руку к чужому лицу, вытирая большим пальцем липкий беспорядок, а когда видит, как Тэхен с трепетом замирает, нелепо моргая с все еще набитым ртом, убирает ладонь в сторону. Тот улыбается, когда покупает у приветливого дяденьки целый пакет свежего манго. Улыбка становится еще шире, когда Чонгук молча забирает пакет себе, лишая парня тяжести в руках. — Ты когда-нибудь пробовал смузи из манго? Это лучший летний напиток. — Даже лучше твоей любимой пино колады? —Чонгук ухмыляется. Он ни помнит и дня, когда бы Тэ на очередном их совместном ужине не заказал бы себе излюбленный коктейль для настроения, а потом без умолку оправдывался, тараторя что-то о том, что «он такой только на отдыхе, так-то ни капли в рот, ни сантиметра — ». Впрочем, на этом он замолкал, ловя на себе озадаченный взгляд. — Вечером я сделаю тебе лучший смузи в твоей жизни, — и Чонгук просто кивает. Капитан даже не любит сладкое. Сахар для него – это лишний вес, скачки энергии, неконтролируемая слабость. Он пьёт чёрный кофе, ест пресную овсянку без сиропа и морщится при виде десертов. «Баловство», не входящее в список жизненно-важного. Но Тэхен раньше ведь тоже не входил? Этот человек не перевернул мир Чонгука резко. Тэхен стирает границы не грубо, а настойчиво, как морской прилив, который день за днем подтачивает скалы. Где было строгое "никогда" – теперь появляются "иногда". Где было "нельзя" – теперь зияет тихое "с ним" и ”ради”. Где прежде была безопасная тишина – теперь звучит заливистый смех. Пространство вокруг больше не пустеет – оно то и дело заполнено чужим бормотанием, вздохами, непоседливым стуком пальцев по столу. Чонгук не спешит говорить громких слов или приглашать на танец, когда в ресторане вдруг начинает свое выступление нанятый на вечер музыкант. Ему достаточно увидеть чужой любопытный взор, направленный на сплетенные в спокойной мелодии парочки, и опустить чужую макушку на свое плечо. Сидеть так до закрытия и целовать мягкие губы на прощание, стоя у входа в отель. И он знает, что Тэхену недостаточно, когда он всем телом липнет к мужчине, горячо шепча что-то о том, что соскучится за ночь. Знает, что тот не может игнорировать сообщение больше пяти минут. Знает, что тот с трудом сдерживает себя, когда каждый раз заикаясь о том, что почти не способен выдержать предательски медленно тянущиеся ожиданием утренние часы, вдруг резко обрывает себя на полуслове, пряча взгляд, хмурясь и замолкая на несколько минут. И Чонгук знает, что это только начало. Что если будет «дальше, больше, глубже» станет еще сложнее. Работа у него такая – одинокая. А Тэхен вдруг решил противостоять привычному. — Ты видел себя в зеркало? — Капитан настороженно вглядывается в чужие лицо, подозрительно красный нос и горящие щеки. — Знаю, мама не обделила меня красотой. «Скорее умом» остается неозвученным, когда Чонгук вздыхает: — Ты весь обгорел, Тэхен. — Неудивительно, что я последний час чувствую, будто меня заперли в сауне, — он неловко потирает затылок, пряча виноватый взгляд под растрепавшейся челкой. — Тэхен, это ни капельки не смешно, — Чонгук звучит строго. Жаль, что у парня это даже не вызывает мук совести, скорее подло заставляя набедокурить еще больше, чтобы снова услышать чужой заботливый упрек и беспокойство в голосе. — Как ты себя чувствуешь? — Чонгук опускает ладонь на чужой лоб, — Давай закругляться, у нас все равно уже не хватит рук на еще один пакет. — Мы здесь от силы три часа, — ноет Тэхен, но подмечает, что солнце действительно, кажется, сегодня не на его стороне. — Ладно, но подожди меня пару минут. Я куплю кое что ребятам. — Я заказываю такси. — Успею! — Тэхен кидает Гуку под ноги свои пакеты и бежит куда-то в сторону

***

В такси Тэхена окончательно добивает отсутствие кондиционера и слишком резвое вождение водителя, поэтому высунувшись из окна, Тэхен молится поскорее добраться до места назначения. Он даже не замечает, как проваливается в небытие, пока Чонгук, поглаживая того по коленке, сквозь затуманенный разум парня приглушенно раздает таксисту указания по маршруту. Тэхен приходит в себя, когда его аккуратно тормошат за плечи, информируя о конце поездки. — Куда мы вообще приехали? — Тэхен оглядывается по сторонам, подмечая, что путь был слишком долгим для дороги в его отель. — Ко мне. Парень замирает на пороге маленького домика, сдающегося под аренду. Он обводит взглядом белоснежные стены, обвитые лозой, большие окна с приоткрытыми форточками и маленькие деревья, посаженные вдоль тропинки, ведущей к дверям. — Если бы я знал, что мне нужно заработать солнечный удар, чтобы попасть в твой мир, я сделал бы это раньше, — Тэхен улыбается, на что Чонгук лишь закатывает глаза. — Я снял этот дом на время отдыха, так что не обольщайся своим ложным открытием. — А если серьезно, — Тэхен смотрит, как несколько раз проворачиваются ключи в замке, — почему мы просто не поехали в отель? — Не припомню, чтобы у тебя там были лекарства, — Чонгук открывает дверь, пропуская Тэхена первым. — Вау, — вздыхает, — вот оно – убежище неприступного. — Проходи в гостиную и сядь уже наконец, — мужчина ворчит скорее для галочки, кладя ключи на полку и направляясь в сторону кухни. Когда он возвращается, то застает Тэхена мученически развалившимся звездой на диване. — Привстань, — Чонгук присаживается на корточки, держа в руках стакан воды, — выпей это. Тэхен приподнимает макушку, глотая воду прямо с чужих рук. Он морщится, когда чувствует неприятный вкус. — Это не смузи, — вытирая рукавом рубашки губы, жалобно тянет парень. — Конечно, — ухмыляется Чонгук, — это подсоленная вода, она поможет. И хоть сейчас мир вокруг плывет в лихорадочном мареве, голова раскалывается, кожа горит, а во рту – противный привкус лекарства, сквозь эту жгучую дымку Тэхен вдруг осознает, что дискомфорт отступает далеко не от компресса и воды. Он тает под точными движениями Чонгука, который не проливает ни капли воды, поднося очередной стакан к его губам. Под прохладными пальцами на своих висках – без лишнего давления, ровно как надо, будто Чонгук единственный, кто уверен, что Тэхен – фарфоровая кукла. И видеть капитана таким спокойным в его собственном пространстве, в стенах, где он остается сам с собой и где проводит теплые ночи, приводит в сознание лучше всего на свете.   Чонгук не говорит "терпи" или "сам виноват". Он просто заботится, раскрывая Тэхену очевидное: эта странная, почти техническая забота, где каждое действие, будто рассчитано, совершается лишь для него. Одного.   Тэхен ловит мужчину за запястье, чувствуя чужой размеренный пульс под собственными пальцами.  — Чонгук, — голос Тэхена немного хриплый, — не думай, что я не умею ждать. Капитан замирает и хмурится, внимательно вглядываясь в чужое лицо, будто видит то впервые. — Я не требую, чтобы ты бросил небо. Я просто хочу, чтобы ты понял: я – не пассажир, который выйдет на следующей остановке. Я готов сидеть у окна, считать дни по твоему календарю, слушать, как ты в сотый раз рассказываешь про давление в салоне. Готов, понимаешь? — И Чонгуку показалось бы, что Тэхен бредит в лихорадке, если бы не его до боли серьезные глаза, — Я готов ждать тебя в аэропорту, если твой рейс задержут на семь часов. Сидеть на жестком пластиковом кресле, пить ужасный кофе из автомата и смотреть, как на табло меняются цифры.  У капитана трескается что-то в сердце. — Поверь, я ждал, даже не зная, где пропадал человек. Слепо верил и не искал, хотя он был здесь – на земле, — Тэхен тяжело вздыхает, проглатывая неприятный подкативший к горлу ком, — Ты не такой. И я готов вытерпеть хоть десять твоих рейсов, чтобы просто взглянуть в твои глаза и услышать, что ты тоже скучал. Мне неважно сколько времени мы поодаль, если все, что между нами – взаправду. Чонгук молчит, вглядываясь в намокшие глаза напротив. И, кажется, впервые капитан видит что-то намного более прекрасное, чем небо. Чужую душу. — Тэ, — он аккуратно вытирает влагу с чужого лица. — И если будет совсем плохо, — переходит на шепот Тэхен, — я куплю билет на каждый твой рейс. — Не нужно, — мужчина обхватывает чужие дрожащие ладони, укладывая те в районе сердца, — потому что главное место занято. Под собственными пальцами Тэхен чувствует бешеный стук. — Ты уже там. В самой главной кабине. Здесь. И им обоим больше не хочется произносить что-то вслух. Тэхену удается успокоить дрожащие ресницы, а Чонгуку – тихо лечь рядом. Подложить свою руку под чужую макушку и поцеловать в висок. Почти невесомо. И когда Тэхен начинает сопеть, капитан лежит совсем рядом, слушая как кто-то дышит в его тишине.