седьмое небо

Когда Хосок расставляет посуду на столе, причитая что-то о собственных ущемленных правах, Чонгук сидит на диване неподалеку, читая какую-то статью в телефоне. В слова вчитываться не удается, глаза бездумно бегают по строкам, пока мысли снова и снова возвращают к чужим губам. Что это было? Минутная слабость? Перегрело голову? Может, та гадалка все-таки наложила на него какое-то проклятье? Чонгук вздыхает, не желая загружать и без того тяжелую голову излишним анализом. Он – взрослый человек, и какая-то мимолетная вспышка чувств не должна выбивать его из колеи. В конце-концов, все вернется на свои места с того самого момента, как Чонгук снова оденет свою рабочую форму, сделает первый шаг, зайдя в аэропорт, и шасси наконец оторвутся от земли. Разбился? Скорее, приземлил самолет в связи с техническими неполадками. Все отделаются легким испугом, и как только судно признают исправным, оно снова взвеется ввысь. Небо всегда было его единственной любовью. Оно не требовало обещаний, не плакало в подушку, когда он исчезал на недели. Оно просто молча отдавалось – безмолвное, бескрайнее, предсказуемое в своей непостоянности. А потом появился Тэхен. Он был страшнее турбулентности, заставляющей сердце биться чаще даже у тех, кто притворяется бесстрашным. Чонгук всегда считал, что любовь — это аварийный выход. Что-то, чем пользуются слабые, когда не могут справиться с одиночеством. Он не был слабым. Он умел дышать разреженным воздухом, где другим не хватало кислорода. Где не надо было разбираться с чужими эмоциями, словно с заевшим механизмом шасси. Тэхен же в тот вечер смотрел на него так, будто Чонгук — это не точка на радаре, а целый материк. Будто под броней пилотского мундира бьётся что-то живое, а не холодный расчётливый механизм. И это пугало. Потому что капитан знал: самолёты падают не из-за отказа техники. Они падают, когда пилот отвлекается. Когда в его голове вместо чётких цифр – чей-то задорный смех, вместо инструкций – чьи-то тёплые руки. Он не мог позволить себе рисковать. В руках, в которых обычно держатся жизни сотен людей, вдруг оказались чужие чувства. Чонгук не знает, что делать с ними, хотя всю жизнь учился контролировать каждую переменную. Тэхен был как внезапный восход солнца после ночного рейса – ослепляющий, неудобный, не вписывающийся в график. И самое ужасное? Чонгук против воли жаждал этой слепоты. Каждый раз, когда их пальцы случайно соприкасались, он чувствовал, как штурвал в его груди дёргается влево, сбивая с курса. Как будто его внутренний автопилот, годами работавший безупречно, вдруг завис, выдавая неизвестную ошибку. В его работе ошибки недопустимы. Капитан давно решил, что сердце — это чёрный ящик, который даже он сам боялся вскрывать.

***

— Зачем звал? Капитан проходит взглядом по еще не заправленной Тэхеном кровати, смятым белоснежным простыням и нескольким подушкам, валяющимся вразброс по периметру матраса. — Не стой в дверях, — Тэхен светится, аккуратно хватая чужую руку. Улыбка слишком слепит. Чонгук знает, что будет больно. — Садись, — Тэ плюхается на кровать, похлопывая ладонью по пустому месту рядом с собой. Чонгук остается на месте, а парень, слегка покраснев, списывает это на галантность, — Чимин предложил мне отличное место для свидания. Чонгук на секунду замирает, нахмурившись. — Я даже не знал, что тут есть такие места! — Восторженно продолжает Тэ, резво болтая свисающими с кровати ногами. — Ты рассказал Чимину? — Да, — смущенно признается Тэхен, — прости, но ведь он – мой лучший друг. Тем более, как я мог просто молчать, когда на меня свалилась такая радость. Глаза Тэхена сверкают, когда он вскакивает и сокращает между ними расстояние, в порыве обнять Чонгука. Тот уворачивается, скрещивая руки на груди. — Да, брось, — не оставляет попыток Тэхен, — он бы все равно узнал о наших отношениях. Последнее слово неприятно отдает Чонгуку вниз живота. — Отношениях? — удивленно повторяет он. — Мы поцеловались, — Тэхен в недоумении напоминает мужчине о случившемся между ними, словно старику, страдающему от потери памяти. — И? Вопрос ставит в тупик. Словно кто-то резко ударил поддых, а сердце провалилось в пустоту, оставив за собой только оглушающий свист ветра в ушах. Короткий, равнодушный слог разрезал пополам. Тэхен моргает, будто пытаясь сфокусировать зрение после жёсткой посадки – но перед ним всё тот же Чонгук. Тот же холодный взгляд, те же сжатые руки. Только теперь между ними – целая вселенная несказанного. Вопросы пульсируют в висках. Ведь ещё вчера губы Чонгука жгли его. А сегодня... сегодня капитан смотрит на него, как на ошибочно поданный багаж – что-то лишнее, что нужно быстрее отправить обратно. Его дыхание сбивается. — Чонгук, ты же не всерьез. Ты же не монстр, скажи – их не существует. — Тэхен чувствует будто вот-вот потеряет контроль. Он чувствует себя истеричкой, когда в отчаянии глядит в черные глаза, не найдя сил подойти ближе. Он ведь помнит тепло чужих рук на своей талии, помнит, как Чонгук дрожал, когда Тэхен вцепился в его куртку. Голос Чона звучит как автоматическое объявление в аэропорту — безличное, заученное, без намёка на живое тепло. Мужчина долго молчит, играя желваками на лице. И сейчас его взгляд не способен прочитать даже Тэхен, привыкший считать себя самым эмпатичным и чутким человеком. Перед ним снова глыба льда. В Майами неожиданное похолодание, бьющее острыми каплями ливня прямо по лицу. — Не существует, — едва слышно произносит капитан, на долю секунды ловя надежду в глазах напротив. Она ему не нужна. Последнее, чего сейчас хотел бы капитан, так это видеть жалкий взгляд, из последних сил цепляющийся за малейший шанс. — Ты, —  уголки Тэхеновых губ едва заметно дергаются, когда он наконец позволяет себе сделать всего один ничтожный шаг навстречу.  — Нас, — фраза рассекает воздух, больно оглушая. Парень замирает, пока чужие слова пробираются сквозь голову куда-то ниже – в область сердца. Они комом проходят по горлу, царапая его и оставляя неприятный ком. Чонгук убедительно смотрит в глаза напротив, медленно и четко отрезая, — Не существует никаких нас, Тэхен. А Тэхен вдруг чувствует себя как тот самый бумажный самолётик, что он нарисовал на асфальте. Беспечный, яркий, но совершенно беспомощный перед первым же порывом ветра. Его щёки горят – от стыда, от ярости, от унизительного осознания, что он уже начал строить планы, уже рассказал Чимину, уже поверил. А Чонгук? Чонгук просто развернул самолёт на взлётной полосе, даже не включив сигнальных огней. Тэхен вдруг срывается на крик, глаза горят от ярости и боли: — Знаешь, кто ты на самом деле, Чонгук? Ты – пустой салон на автопилоте! Красивая обёртка, внутри – ни души, ни сердца, только инструкция по эксплуатации и страх, что кто-то разглядит твою жалкую правду. Ты не боишься высоты, — Тэхен тычет пальцем в чужую грудь, почти рыча, — ты боишься, что кто-то заставит тебя почувствовать что-то настоящее! Голос предательски дрожит, когда Тэхен видит перед собой чужой ледяной взгляд. — Ты называешь это свободой? Ты не лётчик – ты трус, Чон Чонгук. Прячешься за штурвалом, потому что единственное, на что ты способен – жалко бежать. От людей, от чувств, от себя. Поздравляю, капитан. Ты наконец-то достиг своего идеала – ты абсолютно, окончательно одинок. И знаешь что? — Тэхен насупился, готовый дойти до точки невозврата. — Ты этого заслуживаешь. Чонгук бледнеет, будто его ударили в солнечное сплетение. Его руки непроизвольно сжимаются – он явно хочет ответить, но не может выдавить и слова. Потому что в каждой фразе Тэхена – горькая доля правды. И парень ловко его обнажил. — Рад, что тебе стало легче, — последнее, что выбрасывает Чонгук, прежде чем разворачивается и уходит, хлопая дверью так, что, кажется, дрожит стена. Наступившая в номере тишина отзывается в голове хуже собственного крика.

***

Тэхен больше не выходил, не отвечал на звонки. Даже на сообщения Чимина с десятками вопросительных знаков и кричащими голосовыми: «Тэ, ты жив?!». Долгожданную тренировку с Хосоком он предпочел заменить попойкой из содержимого мини-бара. А идея отключить телефон пришла к нему после третьего звонка Хосока.  Номер отеля незаметно превратился в камеру для самобичевания, единственным выходом наружу был балкон. Тэхен выходил туда ночью, много думал и пускал в темное небо самолетики, аккуратно свернутые из дешевых салфеток, предоставляемых доставкой еды. Он смотрел, как те подхватывает ветер и уносит в сторону моря, неаккуратно раскачивая в разные стороны. Тэхену было знакомо это чувство. Он не боялся предательств, не боялся снова ошибиться. Он лишь не хотел снова почувствовать себя беспомощным. Начиная общение с капитаном, долго засматриваясь на его профиль, вслушиваясь в каждое выброшенное им слово, Тэхен надеялся лишь не пораниться так сильно, как в прошлый раз. Не дать человеку насыпать соль на только заживающую рану. У Чонгука, как назло, получилось. Самолетики теряли высоту, так и не долетая до цели. Они спускались куда-то вниз, в сторону парковки, и Тэхен, вздыхая, отводил взгляд.     Хосок названивал новоиспеченному другу каждые два часа:   — Он не открывает дверь! Я уже думал взломать, но администратор сказал, что слышал, как он ругается, значит, жив, — почесывая голову, Хосок валится на диван рядом с братом.  Чонгук молчит, но каждый раз, когда до его слуха доходит знакомое имя, у капитана сжимается желудок. Любовь – это запрещённый манёвр. То, что в теории может быть красиво, но на практике ведёт к падению.  Он не видит сна все два дня. Беспрерывно пьет кофе, а когда, оставаясь один в своих мыслях, замечает, как сильно бьется сердце, списывает все на большие дозы кофеина.  "Ким Тэхен"

***

Тратить остаток отпуска на сопли Тэхен все же не решается. На третий день своей самоизоляции, парень в последний раз берет из бара бутылку вина и направляется к берегу, обещая себе завтра же позвонить Чимину, и, может, назначить встречу с Хосоком. Они же не виноваты. На берегу немного прохладно, луна уже отражается в воде, а волны шепчут что-то неуловимое. Даже малейший глоток сегодня почему-то не лезет в горло, поэтому так и не открытая бутылка, аккуратно кладется на песок, рядом с местом, куда усаживается Тэхен. Позади, из уже знакомых фургончиков слышен отдаленный гогот отдыхающих. Хоть кому-то здесь весело. Парень, погруженный в мысли, перебирает в руках холодный песок, пропуская тот сквозь пальцы и рассыпая между собственных коленок. Он даже не сразу замечает свет от фонаря, поэтому, когда тот уже начинает ослеплять, а Тэхен с перепугу думает, что его после попоек все-таки решили забрать высшие силы, парень оборачивается и кидает песком в неотчетливый силуэт. — Господи, я исправлюсь! — он жмурит глаза, когда слышит сдавленный кашель и шуршание рубашки, которую отряхивают от песка. — Что ты творишь? — Чонгук резво выключает фонарик на телефоне, присаживаясь рядом. Совсем, как в одну из их первых встреч. Тэхен тогда так мешал, а теперь капитан сам почему-то тянется ближе. — Что ты тут делаешь? — Тэхен хмурит брови и отворачивается, не желая снова видеть чужое лицо. Чонгук снова молчит. Тишину между ними заполняет только шум волн, но у Тэхена сегодня нету терпения. — Если ты пришел снова тупо попялиться вдаль, найди другое место, — парень поворачивается и замечает, что чужой взгляд направлен прямо на него. Нет, нет, нет. У него больше нет сил вестись на эту ложь. — Когда мне было десять, отец впервые взял меня с собой в аэропорт. — Чонгук говорит так тихо и осторожно, что его едва слышно сквозь шум прибоя.  — Не как пассажира – как механика. Он ремонтировал двигатели, знаешь ли. И вот я сижу в ангаре, а он мне говорит: "Запомни, сынок, люди– как эти детали. Если одна сломается – разобьётся весь самолёт. Поэтому лучше ни от кого не зависеть".Вот каким был его урок, — продолжает мужчина, глубоко вздыхая и наконец отводя взгляд, — А потом он умер. Обычный инфаркт. Никакой аварии, никакой героической истории – просто перестал биться мотор, — Чонгук горько усмехается, — и я не смог его починить. После этого я решил: никогда. Никогда не подпускать близко того, кого нельзя отремонтировать. Потому что если ты не привяжешься – тебя не сломает. Тэхен, долго всматриваясь в лицо напротив, вдруг замечает, каким уставшим выглядит капитан. Его волосы впервые не уложены, и их то и дело взъерошивает ветром. Под чужими глазами даже в сумерках заметны небольшие синяки, а сам Чонгук выглядит непривычно... слабым.  — А потом появился ты. С твоими дурацкими шутками, неловкими выходками, вечными язвительными комментариями. Ты с первой нашей встречи, еще на борту, вломился в мою жизнь, будто у тебя есть на это право, — капитан сжимает кулаки, — и ты был прав – я испугался. Потому что ты – первая деталь, которую я не могу заменить.    Тэхен впервые за три дня чувствует, как в нем вспыхивает что-то кроме липкой, противной тоски. Он молча берёт Чонгука за руку и, удивляя самого себя, прижимает чужую ладонь к своему сердцу. Над ними висит тишина, но Тэхен одним своим видом кричит : "Я не сломаюсь. Я все еще цел" — Чонгук, — шепот пробивает до мурашек, — ты знаешь, что я думал эти два дня? Что ты – трус. Что боишься не меня, а себя. Потому что если признаешь, что я тебе небезразличен – придется меняться. А ты привык летать по одному маршруту, без отклонений, — Тэхен с трудом делает новый вдох, чтобы продолжить, — но я тоже боюсь, Чонгук. Боюсь, что ты сочтешь все за ошибку. Но знаешь, что я понял, сидя в том номере? Страх – не повод отказываться от счастья.   Чонгук чувствует, как бешено стучит чужое сердце под его ладонью. — Ты чувствуешь? Это не «поломка». Это жизнь, Чонгук. И она болит, когда ты пытаешься ее заглушить. Я не прошу обещаний. Не требую, чтобы ты перестал быть собой. Я просто хочу попробовать. Даже если это будет сложно. Даже если мы оба будем ошибаться.   Глаза Тэхена блестят от подступающих слез, и он выдавливает из себя улыбку, больше походящую на гримасу боли.   — Но если ты сейчас развернешься и уйдешь – я не побегу за тобой. Потому что я не готов быть единственным, кто верит в нас.      Капитан долго молчит. Он аккуратно сжимает пальцы Тэхена в своей ладони, слабо, будто проверяя, можно ли еще отпустить. Но тело словно не слушается, заставляя Чона замереть с собственными руками на чужой грудной клетке.  — Я не знаю, как это делать, — выдыхает он.   Тэхен улыбается, но уже по-настоящему:   — Я тоже не знаю.  Чонгук знал, разве что, все виды обледенения, но не был готов к тому, как человек растопит лёд внутри него самого – медленно, необратимо, с болезненным треском. — Ты ел? Тэхен замирает, а потом фыркает – громко, до слёз, до коликов в боку.   — Боже, какой же ты невыносимый, — выдыхает он, вытирая свободной ладонью глаза.   Чонгук не улыбается, но что-то смягчается в его взгляде. — Значит, нет, — заключает он и тянет Тэхена за собой, в сторону ночного города, где ещё горят огни кафе.   Тэхен не сопротивляется.   Они идут по мокрому песку, и Чонгук не отпускает чужой руки, даже когда Тэхен спотыкается о ракушку. Капитан, сплетая их ладони без лишних слов, будто по-будничному, негласно подтверждает, что готов. Тэхен боится, что его румянец будет видно даже сквозь непроглядную темноту, но только сильнее прижимается плечом к Чонгуку.    А Майами встречает их тёплым светом фонарей, запахом уличной еды из многочисленных забегаловок, и глупым, ненужным вопросом:   — Бургер или паста?   Тэхен смеётся и позволяет себе бегло и смазано поцеловать Чонгука в щеку.