Кровь с молоком

Тепло и мягкость постели давят тяжестью шкур на омежье тело, но Минхо всё равно не может уснуть. На него давит кое-что ещё: большое и горячее, обжигающее дыханием шею сзади тело. Минхо старается дышать спокойнее, но вздрагивает и зажмуривается, когда крупные губы с придыханием влажно касаются кожи на позвонках, а широкая ладонь по-собственнически сгребает его под животом и вжимает в твердеющий член. В человеческом облике он меньше, но альфа наверняка может превратиться в любой момент. Дыхание сбивается дрожью, прошибающей от копчика весь позвоночник. Минхо чувствует, как большой нос принюхивается к его запаху и по-собачьи фырчит, а кромка острых клыков выводит узоры на нежной шее. Он жмурится крепче и сжимает простынь в руке, пока зверь, которому он теперь принадлежит, потирается о него через тонкую ткань рубахи. Влажная, до сих пор растянутая с первого раза дырочка боязливо сжимается, из нее лишь час назад вымыли сперму прошлой ночи. По стенам пляшет отсвет пламени камина, и его мрачная рыжина размывается слезами. Минхо крепко жмурится и кусает губы, пытаясь заглушить подступающие всхлипы. Теперь он принадлежит зверю, он дал клятву, и тот имеет право делать с ним всё, что захочет. Трогать, где захочет, кусать до крови, трахать в любое время — вообще всё, он отдал ему свою жизнь. Горячая большая ладонь грубо сминает упругую ягодицу, отводя в сторону, и тихий всхлип всё же срывается на подушку. Зверь в человеческом облике недовольно рычит и резко поворачивает омегу к себе за плечо, он смотрит в бледное лицо, по которому сбегают первые крупные, как майский дождь, слёзы. Он рассматривает страх в намокших глазах, шумно дышит и бессильно скалит острые зубы. Его сладкий, дрожащий персик его не хочет. В следующую секунду он обращается волком и уносится за дверь. Минхо зарывается лицом в подушку. Всего сутки назад его привязали к дереву, но время тянулось вечностью. Сколько дней у него впереди? Он не закрывает дверь в тьму леса и с тревогой ждёт возвращения рассерженного волка до самого рассвета. С первыми лучами солнца усталость побеждает разум, и Минхо засыпает.

***

Бан Кристофер Чан — так зовут чудовище, охраняющее гору. Для дикаря у него был прекрасный дом с небольшим огородом и подвалом в котором, по словам самого Чана, хранится «много человеческого барахла». Одна просторная комната, в которой на застеклённом окне даже были шторы, и что ещё удивительнее — тюль, большая веранда, и потрясающе красивый вид на озеро у чёрного хода за камином и печью. У самого берега была обустроена купальня, в которой после скромного ужина из сладких ягод и вяленой оленины уже успел искупаться Минхо, а ещё небольшой причал для лодки, который он разглядел в сумерках. На вопрос откуда это всё у оборотня, тот посмотрел на омегу, как на трёхлетку и ничего не ответил. Возможно, виной тому было то, что Чан исчерпал за день свой запас слов. К ночи он становился всё менее разговорчивым, если, конечно, за разговор можно считать его грубую и отрывистую речь. И всё же было видно, что он старался быть с Минхо помягче: давал ему руку, помогая встать, сам нёс на руках к озеру, чтобы тот снова не поранил босые ноги, и после кутал его теплее, чтобы тот не простыл. А ещё он обещал, что отпустит Минхо завтра в деревню. Розово-жёлтые лучи поднялись над землёй, бросая на мокрые холодные листья, устилающие землю, длинные тени деревьев, и завтра превратилось в сегодня. Минхо только уснул. Его тихое сопение через приоткрытые розовые губы касалось подушки и соскальзывало с неё в чёрный, лоснящийся мех. Рассмотрев красивое лицо во всех деталях, Чан поднимает морду с края кровати и обращается человеком. Костяшки пальцев гладят нежную омежью щёку. Какой же хорошенький. Чан больше не тревожит спящего, занимаясь своими делами, которых в жизни отшельника полно.

***

Минхо открывает глаза около полудня. Солнце ярко бьёт лучами в окно, покрывая светлыми тёплыми пятнами доски пола и кровать, а из-за стены доносится звук топора. Минхо медленно поднимается, пьёт сам, наливает воды в кружку и, зябко ёжась от осенней прохлады, выходит на веранду — прямо под ней полуголый Чан колет дрова. Огромная спина в солнечных лучах блестит от пота, когда тот бьёт топором полено, раскалывая его в щепки. Минхо впервые рассматривает его тело: длинные, мускулистые руки, смоль волос, бритой дорожкой на затылке стекающую на крепкую толстую шею, будто каменный, прямоугольный торс без талии. Внезапно Чан замирает. Тяжело дыша, он локтем стирает пот со лба и оборачивается к Минхо. Его широкая голая грудь высоко вздымается, когда он поднимается по скрипящим под его весом ступеням. От горячего тела пышет жаром, как от печи, и пахнет, как от мокрой собаки. Стараясь от этого не морщиться. Минхо молча тянет альфе кружку воды. Тот, оглядев его, жадно осушает её в пару глотков, а затем неожиданно подхватывает ахнувшего Минхо под бёдрами. — Не ходи босиком, — хрипит Чан. Прижимая омегу к плечу, он заносит его обратно в дом и сажает на кровать, опускаясь на пол у его ног. Он обхватывает прохладные ступни. Грея небольшие пяточки в мозолистых ладонях, Чан, как верный пёс, кладёт голову на колени Минхо. — Прости. За вчера. — Неожиданно говорит он. — Просто ты… мягкий и тёплый, так вкусно пахнешь. Я не привык. Его потная спина всё ещё тяжело вздымается, и сейчас, когда Минхо смотрит на неё сверху, ему неожиданно жаль стража. Он всегда жил тут совсем один? Маленькая рука накрывает влажные волосы, поглаживая вихрастую голову. «Всё в порядке, я теперь твой, делай что хочешь»? «Не делай мне больно»? Минхо не знает, что ответить и не говорит ничего, почёсывая чужой затылок. Но кое-что его всё же интересует. — Мы пойдём сегодня в деревню? — нерешительно, но с надеждой спрашивает он. Чан поднимает на него глаза и целует колено через ткань длинной рубашки. — Да. Но сначала поешь.

***

Сегодня Минхо узнал, что в подвале стража есть несколько сундуков с тем самым «человеческим барахлом». Что-то люди оставляли в лесу, как подношение, что-то роняли или забывали, а что-то оборотень «одалживал» у жителей деревни в бессрочное пользование. Среди этой кучи Чан нашёл безбожно большую для Минхо пару сапог и шерстяные носки, которые на ногах омеги, натянутые выше колен, смотрелись скорее как гольфы. — Ну… Хорошо, что у тебя хоть что-то есть. Сегодня заберу свою одежду и… Чан? Альфа стоял неподвижно, но весь его вид говорил о напряжении: он крепко сжимал челюсть, а золотая радужка сверкала. Он смотрел на обнаженые ноги Минхо в дурацких носках, как на свежий кусок сочного мяса. Минхо тут же отпустил край рубахи, испуганно отступая назад. Чан поднял глаза на его лицо, и не успел Минхо пикнуть, как он оказался рядом, прижимая его к своей всё ещё голой груди. Большой нос зарылся в волосы, и Минхо почувствовал лёгкие поглаживания по спине и пояснице. Нежные. — Не бойся, омега. Ты оставил мне шрамы, как и я тебе, но я буду тебя любить и всегда тебя защищать, обещаю. Колючий огонь вспыхнул внутри, Минхо не на шутку разозлился. Он оттолкнул альфу, зло сверкая слезами. — Шрамы? — он схватился за живот, — Это ты называешь шрамами? Это будет твой и мой щенок, неотёсанное ты животное! Ненавижу тебя, ненавижу! Поспешно натянув сапоги, Минхо вылетел за дверь и побежал прочь от горы и дома под ней. Он не знал, где деревня, он не знал, что будет, когда он вернётся, но точно знал, что сейчас видеть Чана ему было невыносимо. Листва долго шуршала под его ногами, пока он, ломая опавшие ветки, бежал куда глаза глядят. Это дикое животное точно не потеряет его на собственной территории ещё и с меткой на плече, но Минхо так хотелось ненадолго потеряться… Когда сил на бег не осталось, он просто пошёл дальше, сам не зная куда, но вскоре вышел на одну из охотничьих троп. Она вела на до боли знакомую поляну. Проклятый огромный клён был на месте. Ещё через какое-то время Минхо, уже начав серьёзно дрожать от холода, вышел совсем близко к своей деревне. Сердце его колотилось о рёбра, как бешеное, хотелось скорее увидеть родных, но вместе с тем глубоко внутри что-то скреблось. Это был страх. Вдруг они его не ждут или будут ему не рады? Он помотал головой, что за глупости? Он всё ещё сын лидера, он тот, кем его знали всего два дня назад, и он принесёт хорошие новости. Вдохнув побольше стылого воздуха, Минхо шагнул на дорогу. — Боги, кто это? — Минхо? Разве это не Минхо? — Быть не может, мы же той ночью слышали вой! — Минхо! Это точно он! Минхо чувствовал себя диким зверем, который забрёл к людям: все его видели и говорили о нём, но никто не спешил к нему подходить, глазея и перешёптываясь. Ему было страшно: среди них должен был найтись охотник, что пустит в него стрелу. Когда он почти добежал до своего дома, за ним тянулась целая толпа зевак. Отец стоял на пороге, неверяще смотря на сына. Ни папы, ни братьев видно не было, но даже этого хватило, чтобы Минхо с облегчением улыбнулся. Подбегая к отцу, он запнулся большими для него сапогами о порог, почти падая на родителя. Но родные руки неожиданно и сильно его оттолкнули. — Минхо? Почему ты здесь? — голос отца, как всегда, был строг. — О-отец… Страж и я заключили договор, теперь… — Договор? О чём это ты? — густые брови с сединой сошлись на переносице и не предвещали ничего хорошего. — Ты, лучший омега деревни, должен был стать жертвой ради нашего блага, но ты жив. Почему? Страж не счёл тебя достойным? Или… ты что-то сделал, чтобы сохранить свою жизнь? — выражение морщинистого лица окончательно превратилось в брезгливое. — Он же животное! Зверь! Ты, грязная шлюха, для тебя «честь» — пустое слово?! Краснота начала заливать крепкую шею, переходя под бороду и на скулы. — Отец, я.. — левую щёку словно обожгло огнём. — От тебя воняет псиной, ты не одет, значит, ты ложился под зверя ради какого-то договора?! И после этого ты посмел прийти на мой порог?! Лучше бы ты умер, убирайся! Для нашей семьи хватит позора! Минхо смотрел на него сквозь слёзы и ничего не понимал. Как же так? Почему его отец говорит такие вещи? Почему ударил его? Отец никогда не отличался спокойным нравом, но таким злым Минхо видел его впервые. Приложив руку к щеке, он стоял и неверяще смотрел на распаляющегося альфу. Когда тот, продолжая свою гневную тираду, замахнулся ещё раз, в толпе послышались крики и грозный рык. Среди жителей огромным пятном метался чёрный волк, брызнула солёная кровь, и Минхо очнулся, когда всё уже кончилось.

***

Тепло. Под пальцами лоснится мягкий чёрный мех, и Минхо сжимает его крепче, прежде чем расслабить руку и открыть глаза. Открыв их, он видит перед собой уже человека — Чан сидит, привалившись спиной к дереву, и крепко обнимает лежащего на нём. Грубое лицо местами измазано кровью. Уже смеркается, и деревья зловеще чернеют вокруг. — Ты кого-то убил? — Сипло спрашивает Минхо. Голова ужасно болела, по вискам будто били изнутри. — Нет. Но покусал, — пухлые губы гнутся в ухмылке, и Минхо, выдохнув с облегчением, ложится обратно на горячую грудь. Щёку жжёт, и он начинает тихо плакать. Его душат обида, горечь и злость. Чан аккуратно гладит его по волосам. Он его пара, и ему больно видеть Минхо таким разбитым. Солнце давно скрылось, и тьма опускалась на лес, когда страж хрипло заговорил. — Я убью тебе оленя или лося, хочешь? Они вкусные. Или медведя, они сейчас очень толстые. Минхо сквозь слёзы тихо хихикает. Что несёт этот зверь? В голове всплывают слова отца о нём, и Минхо снова всхлипывает, кусая губы. Чан начинает странно дышать, лёжа на его груди это отлично слышно — он почти скулит. Маленькие лёгкие поцелуи опускаются на солёные щёки, греют висок и волосы. Альфа нежно гладит омегу по спине. — Тебе не нравятся медведи? Или нравятся? Я не буду их трогать, только не плачь. Минхо снова беззвучно смеётся и поднимается, чтобы посмотреть в золотые глаза. Перемазанный кровью, во тьме почти чёрной, Чан обводит мрачным взглядом его лицо и едва касается шершавыми пальцами подбородка и разбитой губы. — Человека тоже убью. Он твой отец, и я пощадил его. Но только кивни, и он умрёт страшной смертью. — Не нужно… И носи им еду, как обещал. Я не хочу, чтобы моя жизнь была отдана напрасно. Чан сжимает челюсть и нежно гладит линию чужой. — Слишком добрый. — Почти рычит он и едва касается губами губ Минхо, тут же отстраняясь. Они лежат вместе ещё немного, прежде чем позади слышится эхо: — …Минхо… Минхо-о! Минхо резко поднимается с голого и горячего торса. — Феликс… Это Феликс, мой друг! Феликс! Чан молча встаёт, снова обращаясь волком. Запах один, на ловушку не похоже, но он всё равно будет рядом. — Минхо! — невысокий блондин вскоре подбегает к Минхо, кидаясь на шею, и тот крепко обнимает его в ответ. — Я думал, ты умер! — плачет он, — сегодня ходил на озеро, а как вернулся, услышал, что случилось! Ты в порядке?! Он наконец отпускает друга и бегло осматривает его, хватая за подбородок. — Кто это сделал?! Твой отец? Этот старик совсем из ума выжил, это… — Феликс, подожди, — Минхо опасливо оборачивается и, не находя Чана рядом, продолжает шёпотом. — ты совсем не боишься? — Кого? Стража? — Феликс резко вытаскивает из-за пояса свой охотничий нож, — пусть только подойдёт, я с него быстро шкуру спущу! — Феликс, нет! Убери это… Увидев, что друг замёрз, Феликс отдал ему теплый плащ, который он нёс ему в сумке, длинный кинжал и большой кусок хлеба. Пока они ели и разговаривали, присев на поваленное бревно, Чан бродил во тьме неподалёку. Он вернулся к Минхо в облике человека, как только тот попрощался с другом. Луна уже встала над горизонтом почти оранжевым куском сыра, и чем выше она плыла в небе, поднимаясь над лесом, тем становился светлее её лик. Без её лучей во тьме отчётливо белел кусок рубашки Минхо, не скрытый накидкой. Омега всё так же сидел на бревне, едва поднимая глаза на голого альфу. — Нам пора, в лесу опасно, – прохрипел Чан. Минхо грустно усмехнулся. Ему ли не знать. Прошуршав стылыми листьями около часа, они дошли до дома под горой. К тому времени Минхо замёрз окончательно, и ему ничего не хотелось, кроме как упасть лицом в подушку и крепко уснуть, забыв эти несколько дней, как страшный сон. По возвращении, когда он, наконец, добрался до постели, Чан укрыл его всем, что было в доме, развёл огонь в камине и подошёл обратно к двери. — Запри за мной, и что бы не случилось, не отпирай до рассвета. Минхо это показалось странным, но он просто кивнул и сделал, что просили. Пусть оборотень делает, что хочет, ему всё равно. Его родные его больше не ждут. Сегодня под тёплыми шкурами ему было очень холодно. Через стены дома в ночном лесу он слышал вой.

***

Солнце давно встало, едва тускнея за облаками, Минхо проснулся и, пытаясь чем-то отвлечься от тяжелых мыслей, успел приготовить поесть, но Чана всё не было. Когда на улице после полудня влил сильный дождь, в груди начало скрестись лёгкое беспокойство. Но боли от недавних событий оно не перекрывало, и омега залез обратно в постель, пытаясь вновь забыться сном. Этому помешал едва слышный свист. Минхо приподнялся на локте вслушиваясь. Крупные капли барабанили по крыше и в стекло, в камине гудел ветер. Как только Минхо опустил голову, свист повторился чуть громче. Он звучал, как человеческий, будто обрывок мелодии. Минхо нахмурился и встал, он подошёл к двери и отпёр засов. Открыв её, он выглянул на веранду. — Чан? — негромко позвал он, вслушиваясь в шум дождя. Длинные косые потоки с какой-то бессильной яростью били по опавшим листьям, образовывая лужи, воздух был тяжёлым и холодным. Оглядев чёрные мокрые и корявые стволы деревьев ещё раз, Минхо поёжился и закрыл дверь. Со странным чувством он вернулся в постель. Ему показалось? Или какой-то сумасшедший действительно гулял под ливнем в лесу и свистел? Когда на улице окончательно стемнело, на крыльце послышилось сбитое дыхание, неразборчивый рык и топот лап. Вскоре дверь открыл Чан. Как обычно, после превращения он был голым, а ещё мокрым от дождя и до невозможности грязным. Мутные капли струились по его конечностям и высоко вздымающейся груди, а к коже прилип мелкий сор. Кинув странный взгляд на лежащего в кровати Минхо, он убрал с пола шкуру и сел на доски к огню. Минхо встал и поспешил набросить на его плечи полотенце. — Я наберу тебе воды… Альфа схватил его за руку. — Нет, — резко рыкнул он. — Не выходи из дома. — Л-ладно, у нас ещё есть немного… Налив воды в кувшин из большого ведра, Минхо поставил его на печь и нашёл небольшой обрывок ткани. Намочив тряпочку тёплой водой, он принялся протирать чужую кожу. — Что ты делаешь? — Делаю тебя чистым и, надеюсь, грею, — тёплая вода побежала по позвоночнику, смывая грязь и мелкий сор от листьев и хвои. — Ты голоден? Я сделал похлёбку утром из того, что было. Без соли она не очень, но если горячая, то терпимо… Чувствуя маленькие руки, то трогающие мокрые волосы, то усердно трущие спину, Чан разглядывал языки пламени. — Голоден. — Сейчас… — Минхо поднялся и вручил тряпку ему. Чан тут же пожалел о сказанном, надо было дать омеге закончить с его странным, но приятным делом. Ему нравилась ласка Минхо. Пока он смывал с себя грязь сам, разливая на полу всё большую лужу, Минхо суетился с посудой. Когда альфа стал почти чистым, омега укрыл его шкурой и вручил тарелку с горячей похлёбкой. Убрав воду с пола, он хотел сесть рядом, но Чан зарычал и дал сделать это только постелив под Минхо край мягкого меха. Наклонив тарелку, Чан почти тут же проглотил всё её содержимое, и Минхо долил ему то, что осталось. — Вкусно… — сказал оборотень, слизывая остатки со дна. Его большой нос ему мешал, и Минхо едва сдержал смех. Он поменял тарелку в неровных руках на стакан чего-то сладко пахнущего. Чан, как собака, с недоверием обнюхал розовую жидкость. — Что это? — Компот. Это то, что варят из ягод. Нахмурив чёрные брови, Чан с непониманием на него посмотрел. — Зачем их варить? Они вкусные. — Ну…Это полезно, ты попробуй, — улыбнулся Минхо. Три глотка, и стакан опустел вслед за котелком и тарелкой. — …Ну как? — Мне нравится. Есть ещё? Минхо дал ему кувшин, и тот так же начал стремительно пустеть. Однако, выпив половину, Чан резко остановился и покосился на омегу. Его пальцы подцепили чужой подбородок, пока золотые глаза гладили лицо. Вчера он целовал его, и поэтому ранки на губе уже не было, да и щека выглядела нормальной. В груди клубились злость и беспокойство. — Ты сегодня ел? Минхо кивнул, аккуратно убирая чужую руку от себя. — Да, я в порядке. А где… где был ты? Чан хмыкнул и отставил кувшин, поворачиваясь к омеге. Какой же он красивый, его ничуть не портили ни взъерошенные волосы, ни уставшие глаза… Дождь всё так же зло бил по крыше. — Я делал то, что мне положено — охранял подножие горы. Ты же знаешь, кто я? Минхо кивнул. Впервые за день он не имел тяжёлых мыслей, его захватил знакомый интерес. Он всегда любил читать. — Ты страж, что стоит между людьми и Богами, — ответил он. — Это так. Сами Боги редко спускаются с горы, у них свои распри, не хуже людских. Но есть те, кто их ниже и любопытней. Они часто пытаются спускаться. Особенно в дождь. — …Потому что тебе сложнее услышать их запах? — Да. Поэтому я просил тебя запереть сегодня дверь. И на улицу ты выходить ночью и в дождь не должен, этот дом на самой границе. Пока ты в нём, ты в безопасности, но если выйдешь без меня, могут быть последствия. Обещай мне. Минхо связываться с жителями горы совсем не хотел. — Обещаю. Чан вздохнул и отвернулся. Он долго смотрел в огонь, размышляя. Вчерашние слова Минхо не давали ему покоя, крепче терновой лозы сжимая сердце. На самом деле, Минхо был мягким. Очень добрым и заботливым. Его упёртый характер и отвага — просто щит, чтобы ему не делали больно. И всё же Чан сделал. Слишком большое количество раз. Но Минхо, несмотря на свои слова, почему-то ещё пытается ему верить, заботится о нём. Наверно, у него просто нет выбора, ведь у них договор, да и в людском поселении его больше не ждут. Всё это так сложно, одному было куда проще… Но теперь он больше не будет один. — Ты правда ненавидишь меня? — негромко спрашивает Чан, и Минхо опускает голову. — Ненависть — это слишком простое слово… Минхо было больно и страшно. Больнее и страшнее, чем когда-либо в жизни. Даже когда он был привязан к тому клёну и слышал вой, надежда спастись была. А теперь его нигде не ждут, и он носит щенка от дикого зверя, взявшего его силой. Дальнейший вопрос давно вертится на языке, обжигая горечью всё нутро, а глаза слезами. Минхо спрашивает это на грани слышимости, пока дождь в лесу всё так же безутешен. — Почему ты сделал это той ночью? Почему просто не убил? Для меня лучше смерть, чем такой позор… Внезапно Чан, валит его на пол, грозно нависая. Его глаза опасно блестят. — Не говори, как тот ублюдок! Ты хороший и храбрый, в том что произошло, виноват только я, я один! — он опускает голову ниже, — Встреча с тобой случайность. Если бы я знал, что в лесу омега, то ни за что не спустился бы с горы… — Тяжело дыша, Чан утыкается в мягкую грудь, потираясь лбом. — Прости. Я слишком дикий. Минхо хватает его за щёки, поднимая лицо. — Ты не ответил! Почему сейчас ты ведёшь себя по-другому? Тебе стыдно? — слёзы катятся из красивых глаз. — Я хочу видеть твоё настоящее лицо! Чан морщится. Что бы он не сказал, это будет звучать попыткой оправдаться. Но не ответить он не мог, он сломал Минхо жизнь, и должен сказать ему хоть что-то. Смотря ему в глаза, Чан признался. — Заклятье. В тот день я охотился на банши. Я силён и только, моя шкура крепка, но не разум. Я поймал её утром, когда магия ослабла с солнцем, но ночью… встретил тебя. По взгляду Минхо видит, что это правда. Чан неотёсанный и дикий, но не жестокий. За последние два дня Минхо это понял, альфа был осторожен с ним и внимателен. — Я могу лечить раны свои и чужие, — продолжил тот, — мне это нужно, чтобы бороться с такими, как она. Но возбуждение было заклятьем, даже тебе передался его отголосок через мой укус. И тем утром… Я был на взводе, когда понял, что натворил. Не знал, что делать. Тёплая шершавая ладонь коснулась мокрой от слёз щеки. Минхо трясло от обиды. Случайность. Вся его жизнь сломалась по простому совпадению обстоятельств, и в этом ему некого винить. Винить стража было куда проще. Он жмурится, всхлипывая, и Чан тут же поднимает его с пола, прижимая к себе. Минхо слышит, как быстро бьётся его большое сердце, пока он гладит его по голове и по спине. Минхо обнял его в ответ. Огромный и дикий оборотень — это всё, что у него сейчас было. — Я не обижу тебя, ты моя пара. Минхо медленно поднял голову с большого плеча и окинул взглядом грубое лицо с царапиной на скуле, оставленной его стрелой. Он посмотрел в золотую радужку небольших, внимательных глаз, на ровный нос и задержал взгляд на крупных губах. Чан, почувствовав немую просьбу, аккуратно коснулся ими приоткрытых губ Минхо, вызывая лёгкий вздох. Их языки коснулись друг друга. Долгие минуты альфа сдерживался, как мог, давая омеге неторопливо изучить свой рот: большие губы, длинные клыки и горячий язык. Минхо легонько сдавливал и ощупывал каждый сантиметр, изучая маленькими ладонями сильное тело оборотня. Дыхание Чана становилось всё тяжелее, в мягкое бедро упёрся твердеющий член. Почувствовав его пульсацию, Минхо испуганно отстранился. Страж мутно на него посмотрел, прижал ладонь к мягкой щеке и, поцеловав напоследок, поднялся, оставляя Минхо на полу в растерянности. — Куда ты? — Дождь кончился. Мне пора. Он стоял к Минхо спиной, крепко сжав кулаки. Небольшие пальцы обхватили запястье, Минхо поднялся следом, обнимая широкое тело и прижимаясь к нему лбом. — … Не уходи. Не бросай меня одного снова. Чан шумно дышал, как большой пёс после бега. — Мне нужно на воздух, ты очень близко… Мягкая рука скользнула по рельефному животу вниз, задела густые жёсткие волосы и почти обхватила член. Альфа резко выдохнул и схватил её, не поворачиваясь. — Минхо! — прорычал он. — Дай мне о тебе позаботиться… Нежные губы начали целовать плечи и спину, пока маленькие пальцы щупали налитую кровью плоть, сомкнуться они не смогли. Чан низко простонал, откидывая голову, а затем резко развернулся и схватил Минхо, утаскивая его на постель. — Чш-ш, тише.. — сердце взволнованно билось о рёбра, пока Минхо гладил ещё мокрые чёрные волосы нависающего над ним альфы, пытаясь успокоить. — Вот так, мой волк, не торопись… — Одна рука снова осторожно скользнула вниз под тихий рык, пока вторая притянула лохматую голову для поцелуя. Он такой большой и твёрдый… Минхо отчаянно хотелось забыться, но всё ещё было страшно. Чан куда сильнее, он может сделать с ним что угодно, если захочет… Нет. Альфа сказал, что будет его защищать, что он его пара. Он уже защитил его от людей в поселении. Горячие губы накрыли губы Минхо, сминая их и вытягивая мысли и сомнения прочь. Тепло и приятно. Минхо, не разрывая поцелуя, ощупал большой член, стараясь обхватить его удобнее. Ладонью он чувствовал его тяжесть и изгиб, рисунок вен и пульсацию крови. Альфа тяжело дышал в его рот, удерживая вес на руках. Он начал медленно со стоном толкаться в кольцо пальцев. — П-подожди, так будет больно… Минхо спешно поднял руку к лицу, облизывая ладонь. Солёная. Не спуская с омеги золотых глаз, Чан сжал челюсть крепче. Он не спит? Это всё реально? Он коснулся костяшками порозовевшего лица. Такое нежное… Клыки чесались прошить сладкую плоть, и когда влажная ладонь вновь обхватила ствол, страж с отчаянием уткнулся носом в бледную шею над меткой. Он не должен вредить омеге. Вдохнув глубже прекрасный запах, он стал голодно и размашисто трахать любезно предоставленную руку. Заскрипела кровать. Лёгкий приятный жар от тела оборотня пробрался под кожу. Минхо чувствовал давление сверху, горячее шумное дыхание на своей шее и кромку зубов, что касались кожи, не смея сомкнуться. Вязкая слюна из открытого рта капала на его плечо, скатываясь на метку и оттуда на подушку. Чан, неразборчиво рыча, буквально вколачивался в его руки покорно и преданно. Минхо словно был спичкой, которую поднесли к той, что уже горит: он начал возбуждаться сам. Повернув голову к чужому уху, он в него прошептал: — Давай, альфа, — маленькая ладонь сжала член сильнее, пока вторая зарылась в мокрые чёрные волосы, — сделай меня своим. Чан низко простонал, замедлив толчки. Его член запульсировал сильнее, он тёк на скомканную рубашку омеги, пока сам оборотень тяжело дышал ему в шею. Поцелуи стали покрывать её, и Минхо откинул голову. Чан поднял на него раскалённое золото глаз — омега кивнул. Разрешил. Челюсть тут же с силой сжалась на метке, пуская кровь. Вскрикнув, Минхо дёрнулся, из уголков его глаз снова брызнули слёзы. Такой тёплый, такой податливый… Рыча, Чан пришёл в движение, плавно наращивая темп. Его бёдра тёрлись о мягкие бёдра омеги, оголившиеся от их позы, а яйца тянуло от силы возбуждения. Минхо закусил губу, ему было хорошо. Власть над большим оборотнем буквально была в его руках и опьяняла не хуже вина. Скуля и ёрзая вверх-вниз под альфой от его мощных толчков, он поменял положение кисти: теперь мокрая головка проезжалась вдоль пальцев и с лёгким хлюпом упиралась в ладонь. Чан, низко простонав, сжал зубы крепче и стал толкаться в руку чаще, трахая омежью ладонь, как пёс в гоне. Ещё немного, и его толчки стали хаотичней и отрывистей, член тёк предсеменем всё сильнее. — Мх, ха-а-а… Давай, альфа… Несколько резких и сильных движений, и Чан, рыча, обильно кончил. Несколько вязких белёсых капель попало на подбородок Минхо и приоткрытые губы, маленькую руку начала заливать густая и горячая сперма. Она стекала между пальцев на ночную рубашку, обжигая вздымающийся мягкий живот и тазовую косточку. Чан аккуратно разжал зубы и грузно упал на бок, тут же переворачиваясь на спину. Тяжело дыша, он прикрыл глаза. Минхо, глотая воздух, прикрыл их тоже, но тут же их распахнул, приподнявшись — его пах накрыла и сжала широкая ладонь. — Что… Что ты… Ах! А-ах, Чан! Язык, вылизывающий шею от крови, и пара грубых движений довели Минхо до неожиданной разрядки. Он упал на подушку, смазано смотря в потолок. Чан всё ещё обжигал дыханием большого носа его шею. — Мой. — прошептал он, покрывая лёгкими поцелуями кожу. Заляпанная их семенем ткань мерзко холодила кожу, и Минхо поспешил её снять. Вскоре они уснули в объятьях друг друга голыми. Скрывать больше было нечего.