Метаморфозы белой фигуры

      Начиная с момента, как Се Лянь ранил Цзюнь У мечом, физическое состояние последнего было хуже, чем ожидалось от бывшего Владыки. После того, как Цзюнь У решил прогуляться по Уюну и случилась сцена с Няньцином, всё это сказалось на здоровье Цзюнь У. Он занемог и лежал в постели, в этот раз не из меланхолии, а из-за того, что истощил все ресурсы организма. В один день Цзюнь У, не открывая в забвении глаз, слабо вздохнул и боль от раны пропала, а тело стало лёгким, освободившимся от бремени. Затем он открыл глаза. Ещё толком не расцвело, обычно в такое время Цзюнь У, начиная с совсем юных лет, едва научившийся различать маму от остальных тёть, и просыпался. Последние годы он вставал с тяжкими вздохами, будто ему, Владыке и сильнейшему богу войны, было тягостно поднять собственное тело, но теперь это чувство исчезло, и он легко поднялся с кровати. Его губы дрогнули словно бы от улыбки, как бывало в молодые годы — а кто не улыбнётся, когда с самого утра и сил полно, и есть, чем хорошим заняться? Но улыбка не шла, и принц стоял в растерянности. Как это, ещё минуту назад он глаз не мог открыть, а тут, взял, как в шестнадцать лет, да вскочил, готовый горы свернуть? Вроде бы и хорошо, а вроде бы, слишком хорошо только в сказках. Да и ещё странно — в молодости не только сил полно, но и девать их куда-то надо: юный принц постоянно носился, махал мечом, кусался со жрецом и вообще старался с самого утра поскорее утомиться; а тут он никуда особенно не хотел, он мог бы сесть и сидеть, не шевелясь, не особенно страдая от безделия. Он был в каком-то особом спокойствии, в равновесии: его никуда не гнало, ни обратно к постели, отдохнуть, ни на улицу, потратить поскорее накопленных сил. Ему и дышалось не тяжко и не порывисто, как бывало, а свободно, будто не теснят его больше кости, и он может вдыхать и вдыхать, не скованный телом. Впрочем, удивление быстро прошло, потому что Цзюнь У вспомнилось кое-что важное.       — Няньцин? Няньцина не было. А ведь жрец, уж неизвестно как, думалось Цзюнь У, непременно должен был бы узнать, хоть по звёздам, хоть по земным знамениям, что Его Высочество проснулся и выздоровел, и прийти к нему.       — Няньцин, — сказал уже с другой целью принц. Как легко он говорил, как приятно было ему сказать имя жреца! Сколько лет он открывал рот только по делу или чтобы сказать гадостей; а теперь ушло это всё, стряхнулось, как цепь с собаки, и осталась только былая радость, милый звук любимого имени. Такую небывалую свободу вдруг почувствовал принц, и непонятно, откуда на него свалившуюся, что он пару минут не мог привыкнуть к ней. "От чего, от чего я освободился?" –думал Цзюнь У. Да так и не подобрал слова. Зато, только подумав, где бы ему найти жреца, он сразу понял, где. Поняв, он успокоился, и торопиться не стал: никуда не денется, да и, возможно, ждёт его прихода и никуда не сбежит. Он осмотрелся и нашел на столике пару безделушек: игральные кости странной формы, какими нигде, кроме Уюна, не пользовались, сережки и свиток с незаконченным посланием. За окном была светлая, тихая погода, небо ровного сероватого оттенка, почти белое, как водянистое молоко. Птицы молчали, сосредоточенно вили гнёзда на деревьях. Воздух был свежим, как внезапные слёзы, и от него сильно билось сердце. Принц вышел на поиски Няньцина.       — Няньцин, — тихо позвал Цзюнь У, и снова по-другому, как будто Няньцин уже был здесь, рядом, и просто замечтался, забыв о принце. Вдруг пошёл снег, как только Цзюнь У сказал «Няньцин», как будто ему не надо было лететь вниз, с неба, всё это огромное расстояние, а он появился из слов и дыхания Цзюнь У, таких же холодных и мягких, потому что они были именем человека, которого он любит. Цзюнь У поймал одну снежинку и она не растаяла. Было ли холодным и бесплотным тело Цзюнь У или таковым был сам снег — трудно сказать. Может, и то и другое. Цзюнь У шёл дальше извилистыми путями, раздумывая, как его встретит Няньцин, и удивился ли он погоде. Будет ли он расспрашивать, как он смог встать с постели, виделось ли ему что-то по ту сторону, узнал ли он что-то, умирая? Цзюнь У услышал, как где-то впереди прозвенели серёжки. Он ускорил шаг и вскоре увидел жреца, уже не в яркой красивой одежде, а в обычной, с надетым моноклем. — Вот ты где, — сказал Цзюнь У. — Я искал тебя. — О. А я искал вас. Няньцин, не поворачивая назад, закрыл дверь, толкнув её рукой. Оказывается, он стоял перед входом куда-то и, кажется, только что пришёл. — Зачем меня искать? Я лежачий больной. Остался там, где ты меня оставил. — Дурак вы, а не лежачий больной. — С порога обижаешь меня, — сострил Цзюнь У, с иронией поглядывая на закрытую дверь. — Вы обиделись? — Нет. — Значит я вас не обижаю. — А если бы я ответил, что обиделся, ты бы извинился? — А если бы я был жабой, вы бы поцеловали меня в губы? Цзюнь У не знал, как изъясниться, чтобы теперь он не обидел собеседника. — Вот то-то же. Поменьше провокационных вопросов, молодой человек. Няньцин грациозно прошествовал мимо Цзюнь У. Его серьги позвякивали знакомой мелодией, она наводила сонливость, Цзюнь У желал прикрыть глаза и уснуть прямо здесь, но свежий воздух со снегом бодрили его, и он шёл за жрецом.       — Куда ты? — ласково спросил Цзюнь У, только желая пойти за жрецом и не отстать.       — К себе. Возьму кое-что.       — Няньцин.       — Хм?       — Ты не обнимешь меня? Я как будто не видел тебя тысячу лет, хотя только закрыл глаза.       — Пожалуй, можно и обнять, — согласился Няньцин и положил руку на плечо Цзюнь У. — Какой ты трогательный, когда хочешь, чтобы я что-то сделал. Цзюнь У только вздохнул, оставив всегдашние колкие замечания.       — Что вы? — мягко спросил Няньцин, заметив странности. — Испугались, когда меня не было рядом? Цзюнь У вдруг понял, что действительно чувствовал себя растерянно, а сейчас — нет.       — Куда ты уходил?       — Вы ведь знаете. Няньцин взял принца за руку и повёл за собой. Показалась жреческая половина дворца, здесь стояли пристройки, куда в определённые часы падал весь солнечный свет; но сейчас солнца не было, и они стояли какие-то особенно опустошённые, ненужные. Были здесь и искусственные пруды с тонкой корочкой льда на поверхности, о которую иногда, поднимаясь с мутного дна, стучались карпы, то ли пытаясь выбраться, то ли просто забыв обо льде, проверяли, чего там делается вне их жилища. Всё вокруг было прекрасно-пустым, холодным, белым, без ничего. Только два человека выделялись, и даже не своим видом, а живым общением, полным чувств. И звон серёжек был отсюда: пустой, ничего не значащий, просто красивый. Повсюду цвели лилии, прорастая даже на льду.       — Няньцин.       — Хм?       — Не отпускай руку.       — Я и не собирался.       — Ты сегодня такой загадочный. Кто тебя знает.       — Не бойтесь, Ваше Высочество. Здесь всё равно только вы да я. Мы всегда будем вместе. Цзюнь У обрадовался. Няньцин обернулся к нему и с улыбкой заметил:       — Где ваши колкости? Ну, давайте я за вас придумаю, — они как раз пришли к комнате Няньцина, и тот остановился подразнить принца прежде чем войти.       — Ну уж нет, нас тут ещё несколько: Владыка, Безликий Бай, Его Высочество наследный принц Уюна, просто Цзюнь У и Цзюнь У выходного дня, когда остальные надоедают и хочется просто подержаться с Няньцином за руку. Цзюнь У подумал над этим и слегка улыбнулся.       — Я бы и правда так сказал. Но сегодня я Цзюнь У выходного дня. Остальные своё отработали. Давай держаться за руки. Няньцина эта милая речь не могла не растрогать.       — Вот вы какой.       — Хм?       — Когда вам не мешает ваше безумие.       — И какой же я?       — Всё такой же, каким был. Как солнце. Наконец, вошли внутрь. Там всё было одновременно предсказуемо и нет: предсказуемо в своей непредсказуемости. Тут стоял букет лилий, правда, в вазе без капли воды; набор кукол: королевская семья, император с женой, их дети и свита; тут же примитивнейшая глиняная посуда, порванная ширма, затуманенное окно, будто навечно заледеневшее. Такой странный, бессмысленный набор предметов, как обычно, — в комнате жреца всегда царил хаос. Впрочем, если разложить наполнение жизни Няньцина на предметы, то что-то такое и получится: вот он в свите императора, вот он совершенно нищий, вот он все такой же красивый, подобно цветку, но, увы, без своего принца, как без воды, вот он здесь, где всё словно замёрзло. С другой стороны, жизнь на предметы не раскладывается, а смысл найти можно и в засохшей мёртвой мухе, которую выпил паук на свой паучий завтрак и, наверное, после всего, вытерся своей маленькой паучьей салфеточкой. Цзюнь У шмыгнул носом.       — Странно.       — Хм?       — Помню, меня донимал кашель, когда я взбирался на Тунлу в первые разы. А потом привык.       — Что же?       — А сейчас от пыли свербит. Няньцин хохотнул и схватил Цзюнь У за нос двумя пальцами.       — В носике свербит? — Няньцин немного подёргал нос. — Какой вы нежный, прям не подуй на вас. Цзюнь У зажмурился.       — Ну чего ты щипаешься…       — Хотите разжалобить меня? Я знаю, вы так делаете, чтобы я целовал вас. Но это было в последний раз, когда вы были молоды. Няньцин продолжил что-то говорить, но Цзюнь У не смог его расслышать; его будто бы утянуло глубоко в свои мысли, как только жрец напомнил ему, что счастливая пора его юности прошла, ушли в прошлое и привычки, теперь они кажутся чем-то новым. Это было так странно: принц ощущал себя обновлённым, но ставшим не новым человеком, а вернувшимся к прежней чистоте, выбросившим из своей души накопившуюся за годы жизни грязь. Он ощущал себя как человек, которого пытаются докричаться через толстую стену, и теперь стены нет, и он отчетливо всё слышит. И что же он слышит? Что за стена? Стена из его преступлений, которая… Цзюнь У ошибался. Всё это время он думал, что эта стена отгораживает его от других людей, что он, как преступник, находится вне общества. Но это лишь следствие — в первую очередь он потерял не других людей, а себя. За слоями зла он не слышал собственного голоса, и чем больше противного своей натуре совершал, тем глуше был его голос. «Какая глупая мысль», — подумал Цзюнь У. Он с какой-то даже обидой подумал, что ему понадобилось до смешного много лет, чтобы понять такую простую мысль. Конечно, он неоднократно слышал фразу «потерять себя» и прочее, но он никогда не чувствовал, что она значит. Так часто бывает; человечество вообще существует дольше Цзюнь У и накопило много всяких разных сентенций; иногда даже по этим сентенциям юные дарования пишут сочинения на экзаменах, на множестве листов расписывая их глубокий смысл; но самый момент прозрения заключается в том, чтобы почувствовать, почему люди поколениями талдычат одни и те же истины. Это момент, когда личный опыт совпадает с универсальным опытом всего человечества, а личное переживание лаконично укладывается в крылатые фразы. Цзюнь У даже покраснел. Вот же ж как же ж — сам Владыка, а как последний дурак еле-еле понял слова «потерять себя». Но он не грустил, что потратил время на заблуждения. Кого-то судьба не уводит далеко, и человек, не особо мучаясь, живёт жизнь правильно, по истине, без заблуждений и сомнений; Цзюнь У судьба увела далеко от прямой дороги, а если точнее, поставила на этой дороге гору, которую не обойти, которая прервала это ясное, прямое течение жизни, где всё было понятно и подлинно. Он жил по разным истинам, был и спасителем и убийцей, оба пути считал, нет, не хорошими, но такими, какими уготовила ему жизнь, а значит, он должен идти по ним, мучаясь, страдая, но идти. Но он заблуждался. Был только один, прямой и ясный путь, который когда-то прервался, а теперь снова открылся ему. Смерть очищает от ненужного и открывает истину в человеке.       — Няньцин, — позвал принц. Няньцин, пока Цзюнь У был в задумчивости, успел отойти и обследовать комнату, что-то ища.       — Хм? Цзюнь У подошёл к жрецу и тронул его за руку.       — Какой прилипчивый, — проворчал Няньцин.       — Такой как есть.       — Посмотри у изголовья, может, они там? — решил отвлечь принца жрец.       — Кто?       — Серебряные кувшины.       — Зачем они тебе? — удивился принц.       — Собирать снег.       — Это твои жреческие штучки, — смиренно, так и не поняв, что к чему, сказал Цзюнь У и принялся искать кувшины. — Твоим рукам не будет холодно? Няньцин не сразу понял:       — От чего? А, от снега… Думаю, нет. Собирать снег приятно. На вершине Тунлу его так много, что можно просто зачёрпывать его, как воду.       — Мы поднимемся туда?       — Почему нет? Теперь она спит. Она больше никогда не извергнется. Цзюнь У обрадовался.       — Это хорошо.       — Чёрт знает куда подевались! — буркнул Няньцин. — Ладно, может, сами найдутся.       — Зачем ты хранишь у себя кувшины?       — Вот на такой вот случай, — всё ещё бурча сказал Няньцин, раздосадованный, как, в принципе, это часто бывает: хранишь-хранишь вроде бы не нужную вещь, если вдруг пригодится, наконец, надоедает, выкидываешь — а она и впрямь пригождается, да поздно уже!       — Ладно, — смирился Няньцин. — Чем бы вы хотели заняться?       — Не знаю. А ты?       — И я не знаю. Двое мужчин и не знали, куда девать бесконечно свободное время.       — Давай заглянем на Тунлу, — предложил, подумав, Цзюнь У. — Всё равно туда собирались.       — Эх, — нахмурился Нянцьин, не любивший физические нагрузки. Но, как учёный муж с утончённым вкусом, он, конечно, не прочь был полюбоваться зимними пейзажами, поэтому согласился, если Цзюнь У будет нести его, когда он устанет. Уже засобирались, Няньцин достал два зонтика, и вдруг с крыши упал ком снега с характерным звуком, а в мутном окне мелькнула его тень. Замелькали ещё тени — комья поменьше ссыпались вслед за большим. Снаружи всё ещё было спокойно — ни метели, ни ветра, только знакомые виды, все белые и пустые. Цзюнь У поднял глаза в неподвижное небо и раскрыл зонтик. Ему вспомнилось, что где-то неподалеку стояли травяные хижины, в которых селились монахи-аскеты. Их-то не засыпало ли снегом, не сгниет ли трава? Цзюнь У предложил Няньцину посмотреть, и вот — всё с ними в порядке. Оказалось, они стоят и не думают рухнуть под тяжёлым снегом, а на самом же деле когда-то, ещё за десяток лет до извержения, их снесло ветром. Здесь всё было, как раньше, чтобы не расстроить сердце болью потери; здесь ничего невозможно было потерять, здесь не было жизни, старое не заменялось новым. Стойкая неподвижность. Течение остановилось, поэтому не может свернуть не туда. Душа не пострадает от утраты.       — Разве это не прекрасно? — качнув зонтиком, чтобы с него свалился снег, спросил Няньцин. — Небо, хоть и бесконечное, но неподвижное. Оно не удивит своими переменами. И тут — тоже.       — А те склады, разве их не построили во время войны?       — Да. Как это удивительно, что, попади сюда кто-нибудь другой, ему это место будет незнакомо, и мы, люди Уюна, — будем ему незнакомы. А для нас всё вернулось, как было.       — Где мы, Няньцин? — ради интереса спросил Цзюнь У. Ему было понятно, как они сюда попали, но «сюда» — это куда?       — Не знаю. Я просто пошёл за вами, вот и всё. Я не знал, где окажусь. Жрец немного подумал и с удивлением сказал:       — Хотя, знаете, я кое-что упустил. Когда-то давно мне тоже снился вещий сон, как и вам. Только я до этого момента не понимал, что он вещий. Но я пока не буду говорить, чтобы ничего не испортить.       — Как скажешь, — послушно сказал Цзюнь У, стряхивая с зонта снег. Снег шёл мерно, так ровно ложился на зонтик, что казалось, каждая отдельная снежинка знает, куда ей лечь, как долго падать, чтобы получился красивый покров. Было приятно смотреть на упорядоченность и неизменность зимнего пейзажа. Няньцин двинулся по направлению к Тунлу, Цзюнь У шёл чуть позади, потому что ему нравилось смотреть за мягкой и сдержанной походкой жреца. Его спина была стройной, и даже сквозь слои одежды проглядывались красивые изгибы. В этом месте не было ничего некрасивого, а если было — это покрыл собой чистый снег. И самый красивый здесь был Няньцин. Цзюнь У снова позвал:       — Няньцин, — звучало немного приглушённо, как будто снег облепил и слова и звуки, и они стали тише и спокойнее.       — Вы такой прилипчивый, — тоже глуховато прозвучал приговор Няньцина. — Вы ведь были таким грозным Владыкой. Няньцин слегка посмеялся.       — Я больше не хочу быть грозным Владыкой, — признался Цзюнь У довольно легко и непринуждённо. — Мне хочется гулять с тобой.       — Мы ведь уже гуляем.       — Да. Мне всё нравится.       — Мне тоже нравится. И вы мне нравитесь. Продолжим также?       — Хорошо, — с удовольствием согласился Цзюнь У. Они шли молча какое-то время, а когда подошли к самому подножью Тунлу, где был удобный подъём, Няньцин чем-то заинтересовался и ускорил шаг. Цзюнь У не ожидал такой активности от жреца и окликнул его.       — Няньцин, не уходи. Жрец остановился, обернулся и с сочувствием и нежностью взглянул на принца.       — Я переживаю. Не уходи. Я не хочу оставаться один. Цзюнь У сам от себя не ожидая, говорил слова прямо от сердца, почти как на предсмертной исповеди, стараясь сказать всё побыстрее, пока ещё он успевает. Это, вопреки ожиданию, не смутило его, а наоборот, обрадовало, что исчезло то, что мешало ему дать волю нежной стороне его сердца. Все самые пугающие последствия его действий уже случились. Больше никогда с ним не случится ничего плохого; больше нечего бояться, и он был свободен от всего, что угнетало его и закрывало рот, глаза и уши.       — Идите ко мне, не отставайте. Мы пойдём вместе. Няньцин будто бы не удивился искренности Цзюнь У, но обрадовался и подозвал его поскорее подойти. Он закрыл зонтик, чтобы укрыться под одним с принцем, и успокаивающе огладил его лицо своей тёплой, мягкой рукой. Цзюнь У сказал какую-то нежную глупость и сморщил нос от удовольствия.       — Вы у меня самый милый мужчина.       — Правда? — спросил Цзюнь У не потому, что сомневался, а потому, что хотел услышать ещё чего-нибудь хорошего про себя.       — Да. Самый-самый милый. Никто не бывает таким милым. Бо́льшая радость была от того, что больше ничего на свете не мешает ему с Няньцином быть рядом, и что в душе Цзюнь У чисто и светло, как и везде вокруг, и он наконец может без угрызений совести, без мучений и без боли любить жреца и говорить ему всякие глупости. Ничто больше не довлеет над ним, ничто не сожмёт сердце, как путы, не желающие пропускать в душу свет.       — А ты у меня самый ласковый, — от слепой любви преувеличил Цзюнь У. Няньцин покраснел.       — Гм, на тебя попробуй наори, сразу глаза на мокром месте… — проворчал Няньцин и добавил с самодовольным видом, и впрямь, видно, считая, что он очень ласковый:       — С тобой по-другому и не поговоришь.       — Ты прав, — безвольно согласился Цзюнь У. — Может, понести тебя? Вверх идти ещё долго. Няньцин, что удивительно, отрицательно покачал головой и спокойно пошёл дальше по склону. Цзюнь У следом. От шагов снег расступался; он был глубок и его не притаптывали, а рассекали при ходьбе; узкая, ровно в одну стопу, дорожка становилась длиннее. Цзюнь У иногда ласково посматривал на идущего впереди Няньцина и думал, как они потом вернутся, и он обязательно погреет ноги в тазе с горячей водой. А иногда Цзюнь У смотрел под ноги и как будто бы замирал в ожидании. Вершина Тунлу всегда была для него местом преткновения.       — Няньцин, — в шаге от вершины позвал Цзюнь У. Няньцин, будто того и ожидая, обернулся. Его взгляд упал на длинную тонкую полосу за Цзюнь У.       — Было бы здорово прийти сюда раньше. Я бы хотел, чтобы это случилось, как только Уюн погиб. Этот путь был слишком длинным, — с усталостью и облегчением сказал Цзюнь У. — Я рад, что всё почти закончилось. Они уже почти пришли. Няньцин нахмурил брови и прикрыл глаза. Не сразу отвечая на слова принца, он начал:       — От того сна у меня был осадок. Мне казалось, что вы в нём очень грустный. На самом деле, это мне стало грустно от ваших слов. Мне бы хотелось, чтобы, оглядываясь назад, вы видели только хорошее, но так не будет.       — Что ж, вышло как вышло, — без особенных эмоций заключил принц.       — Да. И моя грусть пройдёт. Пойдёмте. Надо закончить восхождение. Когда они поднялись на самую вершину, внизу не было ничего видно, всё было белое, в облаках и в снегу, мягкая, обволакивающая пустота и тишина. И контур их следов — исчез.       — О, вот где они, — сказал Няньцин, осмотревшись. Цзюнь У тоже заметил, что в снегу стояло два серебряных кувшина.       — Их ты искал?       — Да.       — Вот до какой степени твои вещи в беспорядке, — с поддельным удивлением сказал Цзюнь У.       — Вот тебе надо мистику момента испортить!       — Ты обиделся, что я назвал тебя неряшливым, а не на то, что мистика момента испорчена, — проницательно заметил Цзюнь У, молниеносно чмокнул Няньцина и поскорее отошёл от него поднять кувшины. — Давай собирать снег, как ты хотел. Няньцин и не успел возразить, как Цзюнь У подал ему кувшин. Серебро отдавало приятным холодом, таким же, как у тонкой корочки льда на воде. Оно было чистым, почти звенело от резонанса с хрустальным зимним воздухом. Цзюнь У попробовал зачерпнуть снег, и он легко ввалился внутрь, как пена от волн, вкатывающаяся в бухту. Он зачерпнул ещё раз, ещё раз, и снова. Медитативная работа погрузила Цзюнь У в воспоминания, но они с каждым зачёрпыванием гасли и холодели, как глаза мертвеца. Скоро они кончились, ещё раз зачерпнул — на совсем ушли. Прошли холодно и неторопливо, как снег, исчезли из памяти мутные воспоминания детства, яркие годы юношества и вся последующая мрачная череда лет. Цзюнь У спокойно черпал снег. А затем, когда кончились видения, застилавшие взгляд, он посмотрел на кувшин. В отражении принц увидел лицо с холодными глазами, без шрамов и ликов, без груза прожитых страданий, без налёта многих тысяч лет, грубых, как удар по струнам, от которых остались пронзительные и резкие следы: шрамы, вмятины и белизна волос. Теперь это было прекрасное, как ласточкин щебет, лицо юноши, жившего много-много лет назад. То лицо самых счастливых лет, истёкших очень давно, и, казалось, навсегда. А глаза выдавали, сколько лет прожил этот человек.       — Это… Я? — спросил Цзюнь У немного удивлённо. Появилось отражение Няньцина с всезнающим выражением лица.       — Что? Сейчас будет острота в стиле: «Я так красив, не могу поверить!»? Дурите кого-нибудь другого. Няньцин отошёл. Это он. Цзюнь У будто смотрел на другого человека; он и забыл, что был таким. Его черты лица чистые, неосквернённые, и если он закрывал глаза, в нём читалось сострадание, любовь и непорочность. Он был больше похож на богиню милосердия, чем на бога войны. И было труднее поверить, что это непорочное лицо истлело и обезобразилось, чем в то, что уродливый облик стал прекрасным. Наконец-то, это я, подумал Цзюнь У, спокойно глядя в отражение. Теперь он по-настоящему вернулся домой, во время, когда его жизнь текла спокойно и прямо, как река, и когда она обещала только хорошее. Цзюнь У обрёл покой.       — Ваше Высочество, давайте вместе… Навсегда вместе.

— • —

      — Он будто бы и не вставал с постели, — недоумённо сказал Се Лянь Хуа Чэн кивнул. Примятые простыни со свежей кровью, неровно лежащее одеяло, а вокруг чисто, пыль на полу лежала ровным слоем.       — Куда же он тогда делся? Хуа Чэн со своей лисьей манерой легкомысленно ответил:       — Если он действительно куда-то сбежал, то непременно объявится. А если нет, то какой повод переживать?       — Тоже верно, — согласился Се Лянь. — И всё-таки… Се Лянь вздохнул и махнул рукой, не буквально, конечно, а просто ушёл, оставив это дело. В общем-то, больше никого и не удивляло загадочное исчезновение Цзюнь У и Няньцина, и никому не было дело до Уюна, полностью покрытого снегом, с вершины Тунлу и на километры вперёд. Все давным-давно забыли про эту историю, и едва ли кто-то, разве что иронично, припоминал, что некому-де навести порядок на Небесах с тех пор, как Владыка оставил их. И уж никто не вставит пару слов при разговоре у статуй Се Ляня и Хуа Чэна, что была и другая, не менее интересная, история. Всё умрёт и забудется, и это милосердно.