Метаморфозы белой фигуры

      Значит, окончание жизненного пути не есть успокоение. Положение Цзюнь У можно было определить так, что он завершил все свои дела и исчерпал все свои возможности среди других людей, для жизни внешней, но лично для себя, для жизни внутренней, он ещё не завершил какой-то вопрос. Ещё не исчерпалась в нем какая-то мысль, ещё не додумался до чего-то Цзюнь У. Всё остальное он уже сделал, остальную жизнь он прожил.       Потому он, конечно, лежал в постели, но лежал с мыслями, что надо что-то напоследок предпринять. После же происшествия с Няньцином случилось ещё кое-что примечательное — пропала белая фигура. Покой Цзюнь У был растревожен окончательно. И до того он зачем-то лежал, смотрел в потолок и не умирал, зачем-то мучился, и что-то держало его на этом свете. Может, ему стоило сохранить свою жизнь, чтобы отдать её Няньцину, однако, после случившегося, он понял, что его жизнь — подарок худший, чем комок грязи из выгребной ямы.       Цзюнь У подождал белую фигуру пару дней, не вставал никуда из постели. Не потому, что он скучал по белой фигуре, а потому, что его несколько пугало, что его жизнь поменялась, хотя он ничего (буквально ничего!) не делал. Уж не это ли сигнал, что всё-таки надо решить свой внутренний вопрос? После он встал и пошёл на поиски, как ни странно, нигде не встретив Няньцина, хотя где-то рядом постоянно звучал звон серёг, которые когда-то носил, принарядившись, жрец. Ну, может, Цзюнь У это казалось, что вовсе не удивительно. Бывший Владыка вышел наружу из своего заточения. В Уюне было солнечно, хотя светить тут было некому — ни былинки, ни человека, который порадовался бы лучам солнца, не было. А всё равно, оно красиво сияло, пусть бы всю свою красоту и время оно растратило на то, чтобы Цзюнь У хоть на секунду улыбнулся ему. Даже тут светит солнце, и будет светить, пусть для какой-нибудь одной лилии, чтобы она росла красивой и здоровой, а вокруг будет тление и смерть — всё равно. В глазах Цзюнь У пошли чёрные пятна и он, проморгавшись, пошёл дальше, хотя ему хотелось подольше постоять на месте, согреться и, может, позвать Няньцина, чтобы он тоже немного порадовался. Но тут же к нему подкралась тоска, воспоминания о прожитых годах, о том, сколько людей больше не увидят солнца, и всё — по его вине. Разве может он теперь радоваться этому? Стоило ему подумать об этом, как то же чувство пустоты, что мучило его ранее, отогнало все мысли. Но без фигуры это чувство больше не успокаивало и не дарило блаженное бездумье, без белой фигуры оно было в тягость. Цзюнь У ускорил шаг, пытаясь поскорее найти белую фигуру, чтобы облегчить себе душу. Вдруг ему почудилось — вот она! Мелькнула там, у развалин моста… Цзюнь У бросился туда, терпеливо подождал, когда глаза привыкнут к темноте пещер с погасшей лавой — и ничего. Фигуры нигде не было, ему показалось. Его сердце опустилось. Исчезла, совсем исчезла. Цзюнь У ощутил, что она пропала навсегда. Почему она оставила его? Цзюнь У с некоторым удивлением осмотрелся, ища место, где ему передохнуть. Мост, и где-то чуть дальше его убил Се Лянь. Цзюнь У подумал об этом с некоторым раздражением, как будто человеку без руки предлагают стать художником. Он всё пытался решить свой внутренний вопрос, но даже не мог его сформулировать. Всего пара минут этих размышлений довела его до холодного пота. Цзюнь У так измучился этим бесплодным размышлением, что буркнул со злости:       — Повешусь — и дело с концом. И думать не надо… Но, несмотря на это, всё-таки обессиленно повесил голову и продолжил думать. А что делать? Фигура не придёт и не выплеснет его негативные чувства вместо него; невозможно занять себя работой; невозможно ничего — всё кончилось, оставалось только стоять и думать о прошлом и о себе. Цзюнь У плотно закрыл глаза, ему казалось, что он кого-то жестоко убивает. Почему? Цзюнь У никогда не испытывал эмоций по поводу насилия, с тех пор как убил своих советников. Или это неправда? То, что он чувствовал, что это было? Пытаясь подумать об этом чувстве, он, как ни странно, ощущал его сильнее. Это, что же это? Что он чувствует? Уныние. Цзюнь У вздрогнул от этого прозрения. Уныние. Что именно за уныние? Он лёг на мост и прислушался к его тихому звуку, будто мышцы гудели от натужной, но уже кончившейся работы. Гудение становилось всё тише и тише, и вскоре принц остался лежать в тишине. Ему странно было думать, что это он построил этот мост, это он его не удержал, и теперь обломки не годятся ни для чего, кроме как просто лежать на них. Цзюнь У было странно от того, что это всё просто закончилось — вот он жил, страдал, как и тысячи других людей, которых он любил и жалел, которых он сам хоронил и от которых он получал удары камнями. Тогда это казалось чем-то невообразимо болезненным, что будет откликаться вечно, но Цзюнь У забыл, как строил мост и что за чувство им двигало. Забыл и то, как звенели няньциновы серёжки, забыл и то, как ему было больно когда-то. Забыл?.. Нет, не забыл, просто это был будто другой человек, тоже умерший. Но потерять этого человека было также больно и страшно, как и своё государство и, когда-то, Няньцина. Тому человеку было хорошо, он мог построить мост, который потом держал на своих плечах, мост, который сиял ярко-ярко, и по которому могли взойти сотни тысяч людей прямо на Небеса. Вот каким был этот человек! И им был он столетия назад, тот же человек, что лежал сейчас на тусклых камнях, это он был так прекрасен, счастлив и строил светлое будущее для всех. Цзюнь У вздохнул. Наверное, всё-таки самым странным было не то, что это именно он прожил эти счастливые моменты, а то, что они совершенно безвозвратно упущены, подобно тому, как мост, на котором он лежал, невозможно было поднять и употребить в работу. Это была крайне печальная картина — падший принц Уюна лежит на павшем мосту. Когда-то принц был Владыкой, а под мостом бурлила яростная лава, зловеще подсвечивая его красным. И тогда, хотя оба они, и принц, и мост, уже никуда не годились, это ещё не было концом, а сейчас всё — принц не Владыка, огонь и лава остыли. Вот настоящее завершение истории государства Уюн.       — Эх, на грязном разлёгся. Послышались тихие шаги Няньцина. Мост и правда быль пыльным. Цзюнь У вскоре увидел, как над ним навис жрец. Он всё ещё был в нарядной одежде, в его глазах была уверенность, но особого рода — он был уверен, что Цзюнь У никуда не денется от него и выполнит все требования.       — Молчите?       — Зачем ты искал меня?       — Налюбоваться на вас не могу. Цзюнь У нахмурился. Няньцин недовольно поморщил нос.       — Хоть бы взглядом ласковым одарили. Или сидели послушно в комнате. Зачем вы ушли?       — Скучно мне, — скупо ответил Цзюнь У. Няньцин хотел ответить, но понял, что диалог в таком тоне будет бессодержательным. Он решил, что бессловесная форма общения будет уместней. Они уже много лет не могли подобрать друг для друга нужных слов, чтобы донести то, что на душе, да и это в целом распространенная среди людей проблема. Не критичная в данном случае, где от слов и не убудет, и не прибудет. Со временем вообще нужно говорить всё меньше и меньше — что-то человек сам понимает без чужих объяснений, а что-то становится не важным, как у Няньцина с Цзюнь У. Цзюнь У отжил своё, ему нечего было комментировать из прожитого. От жизни Цзюнь У остался голый результат всех его действий — он сам, его убогая душа и ущербное тело. Что тут сказать? Действительно, многословные монологи с объяснениями, оправданиями и перечислением всех причин, почему всё так, а не иначе, с просьбой понять и простить, терялись на фоне непосредственно жизни и итога, к которому она пришла, как теряется камень на фоне горы. Вот почему диалог ни к чему не привёл бы, и почему Няньцин даже не просил его. Может, было бы интересно послушать все причины и оттенки чувств по поводу пыток Се Ляня, и когда-то это требовалось; сейчас Няньцину нужно было другое. Он действительно имел дело с результатом, а не процессом, он ясно видел, что утрачено время разговоров, которые могли бы повернуть жизнь в другое русло. Неэффективно разговаривать о том, что утратило влияние на их жизни и отношения. Няньцин снова сел на Цзюнь У сверху. На этот раз неосторожные движения могли привести к тому, что жрец скатится с моста в пропасть. На смерть, может, и не разобьётся, но это был бы перебор даже для Владыки.       — Няньцин, — опасливо сказал Цзюнь У, не ручавшийся за то, что в порыве чувств всё-таки не скинет жреца.       — Говори только это, — с толикой безумия в глазах, но грустным тоном попросил Няньцин. Но Цзюнь У не успел ещё раз сказать «это», его имя. Няньцин поцеловал принца в ту щёку, где был лик, и сказал, будто в пытку:       — Не уходите никуда, мне так приятно быть с вами… Цзюнь У, как ни странно, послушно молчал, поскольку ответом не могло послужить «Няньцин». Послушно же он не пытался бежать, не трогал жреца и, вздрагивая каждый раз, когда тот целовал шрамы или лик, тихо лежал и собирался с силами непонятно для чего. С каждым поцелуем в нём будто болезненно раскрывался бутон, прорезая своими лепестками застывшее нутро. Это и правда был момент полного забвения всех проблем, что были раньше: уж Няньцину ли говорить «не уходи», когда он сам уходил? Но Цзюнь У даже не шевельнулся, чтобы сказать, по обыкновению, едкую колкость, наоборот, он понял всё то, что было вложено в эти слова. Цзюнь У как-то по-особенному взглянул на Няньцина, да так, что тот остался доволен и, взяв лицо принца в свои руки, поцеловал в губы. Цзюнь У чувствовал себя странно, будто он делал что-то плохое. Но в этот раз он не прекращал. Когда Няньцин проявил немного инициативы, Цзюнь У приобнял его и уложил на всё ту же пыльную поверхность, с остервенением порвал ему одежду до пояса, обнажив ещё более прекрасное, чем тряпки, тело. Няньцин хитро, с оттенком мстительной злобы, улыбнулся, зная, что Цзюнь У порвал одежду не в порыве страсти, а потому что она бесила его неуместной красотой, а в итоге наткнулся на что-то ещё лучше, что уже не получится убрать с глаз.       — Что ещё ты хочешь сделать? — двусмысленно спросил Няньцин. Цзюнь У убедился наверняка, что странная перемена в жреце — это лёгкое безумие, более мягкая версия его собственного. Он не выглядел призывно, как продажная женщина, не выглядел он и совершенно невинно. Просто, как казалось, он так хотел какой-нибудь романтики от Цзюнь У, что готов был лежать на пыльном полу в разодранной одежде, лишь бы вместе с ним, с Его Высочеством. И при том, он не умолял и даже не просил, и выглядел до предела свободным человеком, будто он сейчас подразнит Цзюнь У, а в следующую секунду убежит по своим делам.       — Почему ты не со мной? О ком ты думаешь? — не обиженно, а с явным упрёком и грустью спросил Няньцин.       — Ни о ком, — ответил Цзюнь У.       — Ты забыл, насколько важен я был для тебя?       — Нет, я помню… Всё помню. Няньцин с удивительно гордым и торжествующим видом откинул голову на грязный пол, мол, вот он я, весь твой. Цзюнь У оскалил зубы.       — Я избаловал тебя в своё время. Няньцин ничего не ответил, а посмотрел на Цзюнь У так, что тот присмирел в одно мгновение. Проучив принца таким образом, жрец всё же дал ответ:       — Раз вы заговорили о далёких годах… В своё время я дал вам недостаточно много своей любви. Вы не думали, что завтра умрёте? Или что я думаю: «А вдруг он уйдёт, или отвергнет меня?». Не о том ли вы всё размышляете, что всему настал конец? Вы не боитесь потерять хоть секунду времени на бесполезную работу? Цзюнь У не очень-то удивился проницательности жреца, которому, конечно, всегда шепчут звёзды, и знает он поболее многих. Вместо этого, как бывает в стрессовых ситуациях, он сосредоточился на какой-то незначительной мелочи: вот Няньцин теперь улёгся на грязном, но одежду-то можно выбросить, ведь она безвозвратно испорчена, а как он будет выпутывать мелкий сор из своих длинных волос? Цзюнь У так сосредоточенно об этом думал, что сперва не обратил внимание, что Няньцин положил руки ему на плечи. Цзюнь У и не понял, как сам наклонился к жрецу и мягко поцеловал, так нежно, как это никогда не сможет сделать ужасный человек. А когда понял, что он делает, удивился, как Няньцин послушен, не то, что в молодости, — спокойно лежит в пыли и грязи в порванной одежде и даёт принцу целовать себя. Он почувствовал спокойствие, какого не чувствовал никогда — спокойствие человека, отработавшего своё и ушедшего на покой. В этом радость конца жизни — больше ничего не нужно делать, не нужно ни к чему стремиться. Теперь можно просто целовать жреца, и всё. Пусть в этом нет радости победы, огня страсти и новизны эмоций, но в этом есть недоступная большинству гармония и спокойствие, которые покупаются лишь годами боли и тления. Цзюнь У услышал, как Няньцин что-то прошептал, но не понял что; он отдался на волю рукам которые его трогают, полностью забыл себя, не ведая даже, что он делает — целует ли Няньцина или Няньцин целует его, не давая никуда уйти. Этот транс, в который его ввёл Няньцин, унёс его далеко-далеко, очистил от уныния и мрака в голове. Цзюнь У дал этому состоянию руководить им и в руках Няньцина внезапно вздрогнул, удивлённо и радостно посмотрел в его глаза и выдохнул:       — Я понял… Няньцин, вроде бы, только этой фразы и ждал:       — Что вы поняли?       — Почему я чувствую это… как будто делаю это снова…       — Что «это»?       — Зло. Няньцин терпеливо ждал.       — И того и другого я не хотел… Нет, не так… То, что мне несвойственно, я старался об этом не думать. Я никого не хотел убивать, — неожиданно признался Владыка, даже с каким-то стыдом, будто в это невозможно поверить. — Не хотел… ни одного раза в жизни… И чтобы не мучиться… чтобы не мучиться… Цзюнь У так и не договорил, оборвав признание словами «чтобы не мучиться». Чтобы не мучиться, отключал то, что мучается — сердце, сознание, душу. И вот, вернулся к ним, спустя года, а они — все эти годы, что, как думал Цзюнь У, ничего не чувствовали, мучались, и замучались до уныния. И сама мысль об этом тоже мучительна, может, мучительнее, чем всякое убийство, насилие, злые слова, и Цзюнь У, уже того не сознавая, оставался слеп и глух к тому, что его мучает. Никогда никого он не хотел убивать, и с тою же силою, с какою не хотел причинять людям вред, он не хотел думать о той тяготе и мытарстве, что испытывает, начиная с его неполного совершеннолетия и по сей день. Няньцин положил руку на затылок Цзюнь У и заставил его обнять себя. Он шептал ему что-то, но Его Высочество не мог понять что именно. Но это было что-то мягкое и красивое, как только что распустившийся цветок.       — Для меня вы самый красивый… — смог расслышать Цзюнь У. Цзюнь У спокойно кивнул.