Метаморфозы белой фигуры

      В траве кипела жизнь. Жуки ели траву, и птицы ловко пронзали их своим клювом, как Владыка, наверное, никогда не научится разить мечом — ему не дано природой умение охотиться, поскольку он не был зверем. У людей всегда есть секунда промедления перед убийством, малая секунда сомнений, а у зверей её нет.       Цзюнь У смотрел в траву сверху. Острым слухом он слышал, как хорёк торопливо грызет птичий череп. Хорек тоже слышал его, человека, и его мордочка была перекошена страхом и жадностью. Но Цзюнь У, на его счастье, не собирался мешать трапезе.       — Кто их сюда посадил? — послышался в отдалении ворчливый голос.       — Не знаю…       Цзюнь У встрепенулся, будто подул холодный ветер, и отошёл вглубь сада, чтобы остаться одному. Но куда бы он ни шёл, ему всё думалось, что тут, под его ногами, в траве, независимо от него течёт своя жизнь, которой он не замечал, а тут почему-то она бросилась ему в глаза.       Сегодня ему было грустно без Няньцина. Он не знал, почему.       Кто угадает, что рождает чувства? Если б можно было угадать, можно было бы и защититься. Но никто не умеет.       Цзюнь У проснулся сегодня рано, не у себя во дворце, утро было свежее. Ещё не придя в сознание, ему подумалось, что он должен пойти на занятия по фехтованию, будто ему было семнадцать, и ему вспомнилось, что жрец ругал его, когда он, не помывшись, ложился к нему в постель после тренировок. Это было случайностью, потому что утро и правда было свежее, с чистым звенящим воздухом, и как будто после семнадцати утро перестаёт ощущаться свежим. Вот почему Цзюнь У пришёл в заблуждение. Вот как всё и началось. Случайность, от которой не спастись.       Теперь Цзюнь У скучал. От цветов шёл приятный аромат — запах жреца. И Цзюнь У хотел, но не мог перестать вдыхать этот запах. Владыка злился на свою сентиментальность в любовных вопросах, тем не менее, умудрённый опытом, знал, что это никак не исправить. В молодости он писал жрецу стихи и многостраничные пьесы для театра. Это был единственный человек, о котором он мечтал, даже когда тот находился просто в других покоях.       Цзюнь У не знал, чем вытравить это чувство. Как оно прекрасно, когда жизнь итак мила, а когда жизнь тяжела, оно делает её ещё хуже. Поэтому Цзюнь У скорее мучился от него. Он не любил вспоминать жреца, потому что любил жреца. Ему это не нравилось.       Вообще говоря, Цзюнь У наверняка знал, что жрец не любит пышные сады, они вызывали у него ворчание, поэтому странно, что запах жреца был цветочный. Может, не был? Цзюнь У задумался. Чем пах жрец? Чем-то приятным, как цветок. Наверное, всё, что приятно пахнет, пахнет как жрец. Всё приятное ассоциировалось со жрецом.       Восход солнца был похож на то, как жрец клал руки ему на плечи.       Утренняя роса на то, как жрец зевает.       Облака, лежащие на вершинах гор, как жрец надевает церемониальную одежду. Сами горы — на позвонки в основании шеи. Сами облака — на слова, которые говорит жрец.       «Я люблю тебя» было похоже на самое совершенное из когда-либо сложенных стихов. В «Книге песен» не было ничего красивее.       Жрец был прекрасен, как всё самое прекрасное. Так думал Цзюнь У. Ему это не нравилось. Он не мог обладать им.       Цзюнь У посмотрел ещё раз на траву и заметил маленькую лужицу — роса была обильна — а в ней большого шмеля. Шмель намок и не мог взлететь. Владыка взял его в руку. Шмель был милым, потому что был толстым, пушистым и беспомощным. Он даже не мог жалить и всё, что делал в этой жизни — собирал пыльцу. Поэтому, очутившись на человеческой ладони, он просто присел на неё, чтобы обсохнуть. Казалось, что он никуда не торопился и был согласен провести немного времени с Цзюнь У. Это было необычно для насекомого, поскольку обыкновенно они суетятся и ползают туда-сюда.       Что ж, Цзюнь У стоял с мокрым шмелем в руке. Он немного растерялся, поскольку изначально не хотел о нём заботиться, однако, решил постоять так, пока ситуация не разрешится.       Опять вспомнился жрец. Он тоже был мокрым, и Цзюнь У мог бы коснуться его ладонью.       Цзюнь У тогда был юн, но уже достаточно зрел, почти в совершенных летах.       Принц выглянул в свой сад, скудный, разбитый по правилам, но без любви мастера. Зато здесь в обилии росли чайные кусты. Их листья были тёмно-зелёными и плотными, пожалуй, в них было многовато сока, и скорее всего они горчили. Принц выглянул, потому что услышал шорох.       Там, в кустах, возился жрец. Он воровал чай, забегая вперёд, но, увидев, что на него смотрит наследный принц, виду не подал.       — Кто вы? — спросил принц. — Сюда никому нельзя.       Жрец тоже выглядел моложе, хотя взгляд его старил: он был умным и спокойным, как на изображениях богов западных людей.       — Это просто чай. Я заберу его.       От наглости незнакомца принц покраснел. Он не знал почему, но вообще-то ему не нравилось, когда его не слушаются. Жрец прижимал к груди целые ветви; они были мокры от росы, а сам жрец был одет в тончайшие церемониальные одежды.       — Они мокрые, — зачем-то сказал принц, глядя на ветви.       — Да. Обычно вы не выходите в сад, — спокойно сказал жрец.              Принц сделал вывод, что жрец давно нацелился на его чай и даже выследил как часто принц выходит в сад.       — Здесь нечего делать.       — Тогда почему вам жалко, что я его порчу?       — Мне не жалко. Просто так нельзя. Я наследный принц. Вы не можете приходить сюда безнаказанно.       — Просто принц. Чем чай в горах ценнее чая в вашем саду? Будда отдал свои веки, чтобы все его пили.       — Я не Будда.       — Вы выглядите добрым.       Принц вторично покраснел.       — Положи ветви. Ты не можешь брать то, что принадлежит мне.              Жрец склонил голову, вовсе не выглядя послушным, и положил ветви на землю. Одежда на его груди значительно намокла.       Под тонким влажным шёлком было видно тело; жрец был бледен лицом, как и полагается людям его круга — может, он даже умывался молоком, чтобы выглядеть красивее — а тело горело от жара крови, и нельзя было сказать, что оно тоже было бледным — но созревшим, как тёмные чайные листья. Юный принц видел грудь и живот. Он чувствовал влечение к этому здоровому телу, он почти ощущал, что оно упругое и энергичное, хотя и не используется по назначению. Жрец казался бодрым, но не активным; здоровым, но не воином. Принц отчётливо видел, как тело жреца подрагивает от прохлады, и ему подумалось, что если он прокусит кожу, то кровь брызнет, как фонтан, настолько много жизни в этом невысоком мужчине. Они действительно одного роста — уже взрослый жрец и едва достигший совершеннолетия юноша.       «Он будет выносливым в постели», — отчетливо подумал принц.       Пусть жрец не воин, но он действительно имел много выносливости. В обрядах, где надо по-долгу сидеть или стоять в одной позе, он и правда мог переносить много тягот; как бы принц ни хватал его, он бы не оставил синяков, как на вате, которая поддаётся, но не принимает форму.       Тело жреца действительно было самым подходящим для утех.       Но он был жрецом. Это тело прозябало в ненадобности.       Принц никогда не испытывал такое влечение к другому человеку. А тот даже не разделся. Что-то было привлекательное именно в недоступности.       — Вы жадный. Вам не нужны эти ветки, — сказал жрец, со снисхождением смотря на принца.              — Не ты ли отличаешься жадностью, пытаясь украсть чужое? Неужели наши жрецы так бедны? — хрипло проговорил принц. Он хотел схватить жреца, пользуясь своей властью: никто не мог запретить ему иметь любовника. Он был наследным принцем, Его Высочеством, потому не было проблем развлекаться с кем он хочет. Никто бы ему не отказал.       — Я хочу этот, — настойчиво сказал жрец. — С этой стороны больше солнца. Чай будет не по-сезону крепким.       Принц готов был сказать, что отдаст чай, если жрец останется в его покоях, но почему-то он не смел ему приказывать. Он хотел принудить его, но рот не открывался, а ноги не двигались.       Молодые люди скоры на решения. Влечение было слишком сильным, чтобы принц о нём забыл.       — Тот, кто владеет — теряет. Потому не стоит так держаться за вещи.       Сознание принца в буквальном смысле опустилось на тот уровень, на котором речь людей не очень понятна. Он тяжело дышал и хотел пить. Поэтому он не стал развивать беседу.       — Я вышлю тебе чай. В следующий раз — проси.       — Что ж, ладно, — жрец будто нарочно одёрнул мокрую одежду, проведя рукой по телу в почти прозрачной от воды одежде.       Принц будто сам его коснулся и ощутил холодной ладонью жар сквозь такую же холодную ткань, и мощное биение сердца. Жрец спокойно и с достоинством удалился.       Юноша подошёл к месту, где стоял жрец и принюхался, как зверь. Похоть пробудила в нём аппетит, и ему хотелось вцепиться в сочное мясо на чужих костях. Ему казалось, что на этом молодом выносливом теле не останется и следа, и его можно мучать сколько угодно.       Так Цзюнь У впервые сознательно испытал влечение к конкретному человеку. Это было довольно яркое воспомнинание. Оно не угасло и до сих пор.       В человеке бывают разные девиации, но редко, должно быть, встречается такая, как у Цзюнь У. Кто-то в юном возрасте увидел чулки, и возбуждение без них перестаёт приходить; во время удушья случилась эрекция, и человек просит сделать это с ним снова. У Цзюнь У подобным был жрец. Больше никогда и никто не будил в нём страсть, даже люди той же внешности, но, может, не с тем запахом, не с тем телом, не с тем ростом, не с той интонацией в голосе. Его не оставлял этот образ податливого, слишком слабого для Цзюнь У, но здорового и живого тела.       Пожалуй, это действительно нездоровый интерес, и как и всякое извращение — трудно поддаётся коррекции. Поэтому Владыка живёт с ним сотни лет и не может избавиться.       Цзюнь У очнулся от воспоминания. В его душе всё сменялось, как волны, следующая одна за одной: сексуальное влечение, любовь, растерянность перед реальностью. Он помнил, как первый раз захотел Няньцина, но у него больше не было сил и возможности осуществить это; он хранил образ Няньцина как единственное утешение, оно было свято и дорого для Цзюнь У; но он смотрел вокруг, и не находил радости — всё счастье было только наваждением и воспоминанием из юности, и он не мог поверить, что нечто такое может явиться в реальность, что также логично, как-то что Будда родился в богатой семье, а не в касте отверженных. Здесь, в этом саду, где от травы и до неба слышен шорох смерти, не мог стоять Няньцин с ветвями чайного куста.       Чем громче был шорох, тем эфемернее был светлый образ.       Тот сад, где он увидел жреца — был ли он реален?       Он ему приснился?       Цзюнь У вдруг перевёл взгляд на ладонь.       Шмель пошевелил лапой. Кажется, он готовился взлететь. Трудолюбивый шмель не собирался отдыхать весь день на чужой ладони.       Цзюнь У тронул его пальцем и тот не особо охотно отодвинулся от него, уходя с нагретого места.       Конечно, от росы хотелось спрятаться в тёплом месте. Проснувшись, не хочется отходить от отогретых за ночь простыней.       Тепло от пыльцы нагретой солнцем в раскрытом бутоне.       Тепло от ветра, разносящего тепло от земли.       Тепло от слёз в кульминации близости.       Цзюнь У с какой-то даже паникой наблюдал за этой, в общем-то, умиротворяющей картиной. Ему везде чудилась смерть и что-то отвратительное, будто бы он вместо живых людей видел тлеющие скелеты. Он начал видеть это с тех пор, как убил тех людей.       В нем перемешались воспоминания о сексуальном опыте, отвращение к смерти, любовь. Цзюнь У чувствовал всё возрастающую панику от жужжания.       Это был его обычный день.       Противоречивые чувства.       Утраченное тепло жизни.       Цзюнь У мыслями зацепился за работу. Многочисленные дела его успокаивали своей монотонностью и насущностью. В общем-то, какое ему дело, кто тут кого убивает и ест; мечтать о жреце тоже не особенно продуктивно.       Надо было делать свои императорские дела.       Цзюнь У зажал шмеля тремя пальцами и раздавил. Круглое и мягкое тельце лопнуло как виноград. Цзюнь У стряхнул с пальцев прилипшие крылья и ушёл.