Метаморфозы белой фигуры

             Иногда и Владыке нужно отдохнуть. Вот как это делают простые смертные? Собираются с друзьями и семьёй в каком-нибудь живописном месте, потягивают вино и говорят о былом. А если живут в крупном селении ходят на всякие праздники и представления.              — Ну, Цоцо, как тебе? — не без толики детского воодушевления спросил Владыка.              — Ы-ы-ыгх!              — А, я из вежливости спросил. Конечно, тебе нравится, как иначе.              В роскошных покоях Владыки стоял стол, собственно, для Владыки, уставленный разными напитками от чая до водки, и крошечный столик для Цоцо, правда, пустой, поскольку, как считал Владыка, алкоголь детям нельзя, а из еды Цоцо потребляет только тёмную ци. Так было принято — дети едят отдельно от взрослых. Цзюнь У, будучи холостяком и бездетным, был очень воодушевлён идеей пообедать с Цоцо вот таким вот семейным образом. Он удивлялся, как это раньше ему в голову не пришло выделить своему питомцу отдельную мебель.              — Я вот всё думал, как бы мне разнообразить досуг. Что я за свою длинную жизнь ещё не сделал? А вот что — я никогда не обедал в дружеском кругу. Так что, Цоцо, будь хорошим мальчиком, иди за свой стол.              Его жизнь и правда была настолько долгой, что Цзюнь У уже позабыл, что когда-то у него всё таки были дружеские посиделки за обеденным столом. Цоцо с демоническим ворчанием и скрежетом отполз за свой крошечный столик и сел на свою крошечную подушку.              — Не ворчи. Хочешь к своему папаше?              Цоцо яростно завизжал, выражая протест.              — Знал бы ты, как странно на меня смотрела швея, у которой я заказал твою подушку для сидения. И этот столик… Для младенцев нет столиков. Младенцы не имеют свойство сидеть. Пришлось делать под заказ.              Цоцо должен был польститься таким внимательным обращением, но, в силу своего неразумения, просто послушно сидел за своим крошечным столиком под заказ и ждал, когда Цзюнь У накормит его своей ци.              Цзюнь У сел за свой и налил байцзю, но передумал и в другую пиалу налил чаю.              Он просидел некоторое время в задумчивости. Се Лянь всё никак не переходил под его опеку, а Владыка уже настроился на то, чтобы иметь при себе компаньона. К тому же, Цзюнь У регулярно наблюдал, как другие собираются вместе, пьют, веселятся и хорошо проводят время. Так что, учитывая его настроение, он решил тоже попробовать. Поскольку он не мог расслабиться в присутствии кого-либо в принципе, пришлось остановить выбор на неразумном Цоцо. Также Владыка подумывал привлечь Циина (тот тоже разумом не отличался, а значит, можно было вести себя более развязно), но в последствии передумал, ведь тот мог растрепаться Инь Юю при встрече (Владыка поглядывал за их драмой).              Ко всему прочему, Цоцо был в какой-то степени любимцем Цзюнь У и, если так можно выразиться, у них были тёплые отношения, как между хозяином и его собакой. Вот почему Владыка был воодушевлён своей идеей.              И вот почему Цзюнь У сидел в задумчивости. Он анализировал происходящее. Скоро к его компании присоединится Се Лянь и, наверное, они тоже будут обедать вместе. Конечно, небожителям не нужна еда, но бывают плохие дни, когда без водки не разберёшься. И, должно быть, это будет даже приятнее, чем пить с Цоцо.       Владыка улыбнулся своим мыслям. Если это будет лучше, чем с Цоцо, который, хоть и относился к Цзюнь У как к отцу, но физически не мог понимать его, то все старания того стоят. Это будет здорово хотя бы потому, что когда Владыка будет говорить, ему будут отвечать.              Конечно, Се Лянь лучший собеседник, чем Цоцо, но чем богаты тем и рады. Цзюнь У не жаловался.              — Ненавижу пить. Я водку для приличия поставил. Вроде, при общих собраниях должны ставить разные напитки. Когда я пью, лики начинают говорить. Однажды они довели меня до того, что я хотел отрезать себе голову. Ну, хватит так на меня смотреть. Я, конечно, не лучший человек, но детям наливать не буду. Пусть просто стоит для красоты.              Цоцо почувствовал себя обделённым.              Цзюнь У выпил чаю, отставил кувшин с байцзю и сбросил с себя фальшивое обличие.              Если бы Цоцо был достаточно развит, он бы ахнул от удивления. Было видно, что лицо Цзюнь У неестественно состарилось, и что он должен выглядеть моложе. Некогда высохшая от огня и тяжкого труда кожа заламывалась в морщины вокруг глаз, впалых и чёрных, как у смертельно больного. Волосы, убелённые сединой, больше не блестели, подобно шёлку, а свисали безжизненной мочалкой. Ужасные три лика исказили его черты, так что в своем настоящем облике Цзюнь У не мог слишком широко открыть рта, чтобы оттуда не капали слюни — один из ликов оттягивал кожу, и Цзюнь У как бы улыбался одной стороной лица.              И всё же, что-то прекрасное оставалось в его облике. Было видно, что когда-то он был по-мужски красив: не исказились от бедствий чёрные брови, ровный нос, приятно-тонкие губы. Его линия подбородка была идеальной, хоть ему не раз ломали челюсть; он со всех сторон оставался сильным и крупным — нужно было быть хотя бы таких же размеров, чтобы придушить вовсе не по-женски изящную шею.              Во всем его облике виднелась сила, и своё уродство он нёс спокойно и терпеливо, как не смог бы никто.              Его взгляд имел ту же природу, что и тьма вещей, которая есть весь мир: он был холоден, как ничто, как пустота, и наполнен всем до края, как впадины земли наполнены морями. Наверное, это было то, на что невыносимее всего было смотреть.              — Чайку?              Цоцо отказался с характерным демоническим звуком.              Владыка глотнул чай и помотал головой. Заварился слишком крепко.              Подождав, когда горечь спадёт с языка, Цзюнь У открыл и тут же закрыл рот.              Вроде как, при совместном времяпрепровождении, нужно о чём-то беседовать. Поскольку с Цоцо было бы жестоко требовать содержательной беседы, говорить должен был Цзюнь У, но слова как-то не шли. Просто так болтать он не имел привычки даже в детстве. Он любил побаловаться с Няньцином и наговорить ему гадостей, но и это было не болтливостью, к тому же, было очень давно. Не стоит думать, что это что-то говорит о Цзюнь У. В общем и целом, если собеседник не отвечает и даже не понимает, что вы говорите, это сбивает с толку. Приходилось искать темы для беседы с особым усердием, а они не всегда находятся мгновенно.              — Впрочем, мне нравится, что ты любишь меня больше своего отца. Знаешь, эта чистая детская привязанность… Ну, как детская. Шестимесячная. Или сколько тебе там было?              Цзюнь У умиротворённо вздохнул. Наконец он привык к обстановке. Ему нечего было опасаться и не нужно было прилагать усилия. Он мог просто сидеть и говорить что угодно, и это не обернётся последствиями.              — Это довольно интересно. Ты вырос недостаточно, чтобы даже появиться на свет, однако, уже способен испытывать привязанность. Наверное, стоит принять, что это свойство человеческой натуры. Естественная потребность… Я ведь тоже человек. Стоит ли быть таким категоричным ко мне?              Было неясно, кто к нему категоричен; выбор был из него самого, трёх ликов и Безликого Бая. И, может, четвёртого советника?              — Просто, поскольку я специфический человек, мне нужны специфические… привязанности. Ничто не может заглушить в человеке эту потребность, и жестоко требовать от неё отказаться, как бы ни было жалко Се Ляня. Ладно, про это люди и умнее меня рассуждали.              Цзюнь У потерял интерес к этой теме и не стал её развивать.              — Я, вообще-то, не люблю мудрствовать. Со мной… в душе такое, что всякий ум бессилен. Сколько ни думаю об этом, ни спрашиваю у мудрецов — просто суета. Ничего мне не дало. Может, было бы лучше, если б я был таким же неразумным, как ты. Мы бы с тобой вместе визжали, ползали по полу и доставали Фэн Синя.              Цзюнь У зажёг благовония для облагораживания обстановки.              — Ладно, иди сюда.              Цоцо радостно заполз на колени Цзюнь У. В общем-то, он наслаждался как тем, что проводит время с Цзюнь У, так и тем, что тот его кормит тёмной ци.              — Не понимаю, в чём веселье, — немного расслабленный детской доверчивостью демонической твари, признался Цзюнь У. — Я позаботился об обстановке. Сижу не один. Как другие люди веселятся? Может, всё же выпить?              Цзюнь У серьёзно задумался. Он действительно соблюл все формальности, так сказать, внешнюю сторону.              Чрезвычайно наблюдательный, он не сомневался, что такой досуг действительно веселит других людей. Это с ним что-то не так.              Но раз уж он уже погрузился в процесс развлечения, то бросать не собирался.              — Наверное всё таки дело в тебе, Цоцо. Ты уж не обижайся, но ты ведь младенец. Как можно веселиться с младенцем? Хм, ты ведь и не младенец, а зародыш. Вот когда Се Лянь наконец примет моё покровительство, тогда всё будет по-человечески. Я ему даже вырежу своего Цоцо из какой-нибудь убогой шлюхи вроде твоей матери.              Цзюнь У погладил Цоцо по голове каким-то странным жестом, как делал всегда: чуть проходясь ногтями, будто чесал собаку.              Цзюнь У почувствовал лёгкое разочарование.              — В молодости я не успел развлечься. С детства я усердно учился, а затем моя жизнь, по сути, завершилась. Поэтому не знаю, что я упустил. Чем нам тогда заниматься в свободное время?                     Цзюнь У гладил Цоцо, и это его поскрёбывающее движение было лишено нежности, поскольку мыслями он был не здесь. Воспоминания о том, как он проводил время в молодости со своими советниками, и чем он занимается сейчас, вызвали горечь. Цзюнь У впервые отчетливо понял, что он с Се Лянем никогда не найдёт той близости, которую имел когда-то. Это никогда не будет тем же самым, что было с его четырьмя советниками. И даже так, ради одной сотой той любви, которую он чувствовал когда-то, он готов мучить Се Ляня сколько угодно и какими угодно методами. Наверное, как раз потому, что вовсе никогда не расчитывал на его дружбу, он не мог проявить сочувствия. Он навсегда утратил способность выстраивать связи с людьми, он не мог завести дружбу или найти любовь. Он обрёл это в первый и последний раз в своей жизни, и практически всё утратил, когда совершил то преступление, которое его изуродовало.              Интуитивно осознавая свою утрату, он никогда и не называл его отношения с Се Лянем дружбой. Он истязал его, чтобы здесь и сейчас получить хотя бы что-то, что может существовать без дружбы и без любви — понимание.              Эта мысль вызвала бунт в душе Цзюнь У. Он сказал:              — Ну, Цоцо, давай поговорим по душам. Как друзья.              Цзюнь У усадил несопротивляющегося демонёнка перед собой на стол, сложил руки в замок и улыбнулся с излишней агрессией. Цоцо, хоть и был неразумной злобной нечистью, оказался несколько растерян этой переменой, как и полагается ребёнку в такой ситуации: он не мог ведать, что происходит в голове у взрослого, который до этого вполне заботливо кормил его, а теперь выглядит так, будто хочет кого-нибудь удушить голыми руками.              Даже Цзюнь У, собиравшийся просто имитировать весёлые посиделки с друзьями для разнообразия в рабочей рутине, не ожидал такого разворота событий, однако, остановиться не мог.              — Ты тоже думаешь, что я просто сумасшедший? Я, по-твоему, такой же грязный демон, вроде тебя? А может, ты думаешь, что я хуже тебя? Хуже мерзкого отродья, которое не должно было появиться на свет?              Лики на лице Цзюнь У поморщились, как будто их разбудили, облив холодной водой. И действительно, Цзюнь У нездорово побледнел, его кожа стремительно остыла, а ци вокруг, наоборот, загорелась, как горная лава.              Несчастный Цоцо не знал, где провинился, он и не понимал половину претензий Владыки.              — Что ты возомнил о себе, ты, дитя порочной связи! Как ты смеешь что-то говорить мне, сыну императора? Кто твои родители, напомни!              Цзюнь У подавил желание уничтожить Цоцо прямо на месте, поскольку тот всё же был его любимым и единственным питомцем.              — Я прощу тебя только один раз, — угрожающе сказал Владыка. — Только потому, что я действительно лучше создания вроде тебя.              Цоцо бы облегчённо выдохнул, если б понял, что произошло. Впрочем, именно то, что Владыка мог говорить и делать что угодно без последствий благодаря неразумию Цоцо, отчасти и являлось причиной такой внезапной вспышки ярости.              Владыка всё ещё угрожающе впивался взглядом в Цоцо, его фигура, хотя он сидел, как будто казалась ещё больше и опаснее.              — Я не такой, как вы все думаете. Ты просто родился злым уродцем, твоя мать ничем не лучше. Вы все ничем не лучше. Я не просто так всем этим занимаюсь. Знаешь, в чём различие между нами? Ты стремишься причинять другим боль ради собственного удовлетворения, для меня же боль просто инструмент. Для таких грязных порочных созданий боль — самоцель. Я лучше тебя!              Цзюнь У хищно улыбнулся.              — Я лучше тебя, разве не поэтому я — Владыка? Именно поэтому… Где вы все и где я? Конечно, ты в своей ничтожной маленькой жизни просто не успел принести людям столько боли, сколько её принес я, но разве я вместе с этим не облегчаю её? Кто будет подсчитывать мои преступления и добродетели? Ты? Твоя мамаша? Пэй, мать его, Мин? Сами руки от крови вытрите, животные!              Разумеется, Владыка злился вовсе не на Цоцо, его мать или Пэй Мина. Да и на самом деле те претензии, что он говорил, для него самого до этой минуты не имели значения. Зачем он кричал на Цоцо?              Он и правда ненавидел его.              Он врал.              Дело не в том, что он не хотел иметь дел с Цоцо, потому что лучше него; он не хотел иметь с ним дел, потому что считал это создание от природы злобным, и, как и свойственно людям, он стремился избегать зла. Как бы ни был хорош или плох Владыка, проблема остаётся в том, что он отличал добро от зла, и хотел избежать последнего, не примешивать его в свою жизнь.              Вот почему он кричал на Цоцо. Он всячески демонстрировал нежелание иметь эту связь.              — Вы все слепые идиоты, что будет, если я не буду вами управлять и кричать на вас?! Вы ж помрёте, прибежите плакать при первой же проблеме! А ты, продукт дурной крови, что ты будешь делать без меня? Будешь хныкать, дрожать от страха, но будешь терпеть, что я над тобой измываюсь, потому что ты, мерзость, и дня не протянешь без меня!              А почему, скажи мне, я вообще должен делать тебе одолжение и возиться с тобой?!              Задав этот вопрос, Владыка хотел было продолжить поливать несчастного Цоцо грязью, но он запнулся. Он не мог так быстро продумать речь, пусть и состоящую на девяносто процентов из лжи.              В момент короткой передышки он почувствовал сильнейшую усталость. Он сидел, но хотел прилечь.              — Ладно, забудь. Такова участь домашнего питомца. Терпеть своего хозяина. Иначе, правда, зачем ты мне нужен?              Цзюнь У грубо похлопал Цоцо по его лысой маленькой голове.              — А ведь хороший вопрос я задал, Цоцо, не правда ли? Зачем я вожусь с тобой?              Цоцо издал демонический скрежет.              — Успокойся, про тебя всё понятно. Но вот вопрос «зачем?» — актуальный. Эта такая гадкая штука… Потому что вопрос из одного слова, а в ответ придётся рассказать все вехи моей жизни. Это долго. Знаешь сколько мне лет?              Цоцо показал пальцами цифру семь.              — Ну что-то около этого. Как думаешь, почему я не отрезал себе голову, как того хотели они? — тихо спросил Цзюнь У, наклонившись к Цоцо. — Они очень этого хотели. И так радостно визжали, когда думали, что всё закончилось.              В этот момент Владыка выглядел радостным:              — Но я не дал им то, чего они хотят.              Впрочем, разобрать визг и шёпот ликов почти невозможно. Что конкретно услышал Владыка — большой вопрос. Они молчали столетиями, подавляемые силой Цзюнь У; звуки, которые они издавали, человеческое ухо не могло разобрать; последний раз они говорили больше тысячелетия назад. Что конкретно они сказали сделать Владыке – неизвестно.              — Да, они просили меня отрезать себе голову. Что ты так удивлённо смотришь? Страшно? Страшно, что я могу умереть? О, бедный Цоцо! Не волнуйся, я ведь жив.              Владыка как-то излишне радостно сообщил этот факт, и Цоцо, будучи ребёнком, тоже обрадовался, повторяя за взрослым. Владыка остался доволен.              — Я завершу свою жизнь как полагается наследному принцу. Я буду идеальным правителем. Я больше никогда не совершу ошибок, в этот раз я сделаю всё так, что моё имя будут говорить с улыбкой на устах. Разве то, что меня называют Владыкой, а не бьют камнями, не значит, что я прав?              Цзюнь У встал из-за стола и в восторге уставился куда-то в угол.              — Я нашёл свой правильный путь, я больше не ошибусь. Я сделаю всё правильно. Я уже делаю всё правильно, иначе кто ещё может быть Владыкой?              Даже лики, казалось, стали менее заметны.              — Как принц я исправлюсь, я обязательно исправлюсь. Я буду достойным наследным принцем…              С рождения до этого момента он не изменил смысла своей жизни.