Три часа ночи

—Саэчусик, встречай гостя, —грохочет в коридоре. Саэ в ужасе подскакивает на кровати и сверлит глазами дверной проём своей комнаты—там почему-то никто не появляется. Там только глухая, пустая темнота, в которой слышны чьи-то широкие шаги, но "Саэчусик" прожигает едва работающий мозг и полностью парализует его. Шидо. Ëбаный Шидо в его квартире. Саэ никогда не говорил ему, где он живёт, Саэ не ждал его, и сейчас, должно быть, поздняя ночь: он лёг около двенадцати и успел проспать, наверное, часа три. Он в панике пытается понять, насколько компрометирующий у него сейчас вид, и, придя к выводу о том, что выглядит вполне сносно, протирает глаза и продолжает ждать появления Шидо в его комнате. —Я из вежливости жду тебя в коридоре, —предупреждает. Саэ вынужденно отрывает ноги от кровати, застегивает шёлковую рубашку и осторожно выглядывает, недовольно хмуря бровки. Шидо не стал зажигать свет—видимо, не нашёл выключатель, дурень. Его тяжёлое дыхание слышно из комнаты, и Саэ начинает раздумывать о том, способен ли шидо сделать с ним что-нибудь насильственное. Пожалуй, нет: до сих пор при всей своей быдловатости он всего пару раз позволял себе потрогать его в публичных местах, и он разочарованно прекращал, когда Саэ шикал на него и ударял его по рукам. Этой машине не может быть больно физически: он целыми днями гоняет где-то со своими пацанами, махается с кем попало и висит на турниках, наверное, по два часа в день. Саэ не выстоит против него, но Шидо вряд ли будет нападать. —Ты сумасшедший, —медленно выдыхает Саэ, оглядывая его.—я же тебя засужу. слепки ключей? —Обижаешь! Я к хуям выломал твою дверь. —Ты трижды сумасшедший. Я вызываю полицию. —Спокойно, новую дверь я тебе поставлю,—обещает Шидо.—Я не с пустыми руками. Шидо вытаскивает из-за спины букет явно оборванных цветов и порядком помятую пачку рафаэлок, и Саэ не может сдержать улыбку: это такой невероятный абсурд, что он на пару секунд забывает о взломанной двери. Рюсей вломился к нему в дом ночью ради чёртовых рафаэлок и маргариток. Он явно нетрезвый, от него несёт перегаром, но Саэ не боится его: даже пьяный Шидо первым делом подумал о том, как его порадовать. Он говорил, что любит рафаэлки, ещё месяц назад—Рюсей запоминает каждое его слово. Итоши не хочет знать, откуда взялись эти конфеты, и украл ли их Рюсей; вкус от этого точно не поменяется. Он ради приличия ворчит ещё пару минут, а после, тяжело вздохнув, провожает его в свою комнату. Шидо свалился на его голову, и утром саэ определённо придётся разбираться с его похмельем, а ещё он липнет к нему и пытается расстегнуть пуговички его рубашки своими трясущимися руками. У него проблемы с координацией, проблемы с ориентировкой в пространстве—Саэ исподлобья поглядывает, чтобы он не убился о стенки. —Не включай свет, не надо. Я и так тебя вижу,—Шидо останавливает его руку, хватая его за запястье. —Мне завтра в универ,—вредничает Саэ. —Прогуляешь! Они простят самого лучшего ученика, да, Саэчусик? Шидо тут же опускаете руки ему на талию и целует его в губы—Саэ недовольно стонет ему в рот. Он всё ещё вусмерть пьяный, но это уже неважно: они всё равно переспят, в этом нет никаких сомнений. в окно светит крупная луна, Шидо плотнее прижимает его к себе, поскуливая от нетерпения. ему нужен зелёный свет: Саэ ещё в самом начале отношений сказал, что не потерпит никаких действий без разрешения. Сказал это Шидо, способному раздробить ему что угодно, Шидо, некогда зажавшему ему в переулке. Он слишком пай-мальчик для такого, но Шидо неплохой, в общем-то, он просто попал не в ту компанию с детства. И ещё у него прераздражающие привычки: он всё время курит, пьёт и балуется всякими грибами. Саэ понемножку отучает его с привычным ему скептицизмом: вероятно, у него не получится, но он может хотя бы попытаться что-нибудь сделать. В конце концов, в отношениях с Шидо нет никакой гармонии, а значит, всё спонтанно и неожиданно. Может, завтра Шидо навсегда бросит, может, завтра он наконец пойдёт в школу и начнёт заниматься учёбой, может, изобьëт кого-нибудь за гаражами, может, сделает что-нибудь со своей тачкой или подцепит какую-нибудь болячку, чтобы Саэ его выходил. Кстати, лекарств Шидо не понимает: он лечится только каким-нибудь малиновым вареньем, ест лук и закидывается чесноком вместо кагоцела. Саэ не спорит, потому что шидо не признаёт другой медицины, в него и силком не запихнуть терафлю или фурацилин—ему остаётся только заваривать ему чай и, морщась в отвращении, подливать туда молоко—потому что у Шидо какая-то одержимость национальным самосознанием. Нет, сам Рюсей, конечно, не знает таких слов, он называет это зовом предков, плюёт на асфальт и начинает вспоминать отца, который научил его татарскому. Саэ уже наслушался слезливых историй о том, как он разбился на машине, и научился сочувственно хлопать Шидо по плечу и поглаживать его по спине. В их обществе не принято быть слабым и чувствовать эмоции, но саэ на примере братика знает, что парни могут плакать, и придерживается самых прогрессивных взглядов—в отличие от Шидо, до сих пор периодически называющего его тёлкой. —Не распускай руки,—предостерегает Саэ. —Я рулю, ты слушаешься, пьянчуга. —Как скажешь, сөеклем,—кивает Шидо. Саэ сам скидывает с себя ночную рубашку и садится на свою постель, закидывая ногу на ногу. Он призывно кивает: ему важно не потерять лицо. Он не подросток в пубертате, он может контролировать свои желания—он надеется, что Шидо не заметил, что его член встал ещё как минимум семь минут назад. Он ведь холодный, сдержанный и прочее-прочее, даже если его задницу бессовестно лапают чужие руки, и ему это нравится. У Шидо мощные мозолистые ладони, и Саэ, пожалуй, приятна их разница в размерах: наконец-то можно ни о чëм не думать. Шидо поднимет, опустит, расцелует и сделает всё за него: Саэ последний девственник. В смысле, он им был до Шидо: первый раз у них был у Шидо дома, на этой кошмарной кровати советских времён. Саэ казалось, что она развалится под их весом, но она какого-то чёрта выдержала, и после этого понеслось. Саэ представлял свой первый раз с женщиной, представлял ещё подростком, потому что потом стало не до этого; а кончилось всё с Шидо, попытками подобрать смазку, на которую у Саэ не будет аллергии, и кривой растяжкой наспех: в пылу момента Саэ казалось, что утром ничего болеть не будет. Утром, кстати, нешуточно болело, поэтому Саэ теперь таскает смазку даже на пары. Он не доверит растяжку нетрезвому Шидо—он лезет за своей сумкой, вытаскивает оттуда пузырëк и выдавливает лубрикант на пальцы. —Горячо, Саэчусик, пиздец, ты меня убьëшь. —Не убью. Раздевайся и ложись, я сяду сверху. —Воу, какие мы опытные! Ты хоть раз такое проворачи... про... блять,—ругается шидо, шатаясь и борясь с пуговицей на джинсах. —Нет, но сексу же тоже можно научиться. справлюсь,—отмахивается Саэ, проталкивая в себя первый палец. Это неловко, и Шидо смотрит во все глаза, и он уже раздет—это способствует возбуждению Саэ, которое уже не получается скрывать. Шидо пьяно хихикает, ему явно нравится вид, он смотрит во все глаза, смотрит, как смазка стекает по простыням, потому что саэ не хватает аккуратности сделать всё ровно. Он сдаёт позиции, и его сейчас нельзя видеть его преподавателям из МГУ, знающим его как прилежного и безупречного ученика. Саэ хорошо, он с трудом сдерживается, чтобы не кончить: Шидо будет смеяться над ним ещё полгода при своих друзьях. Ему, кстати, единственному, видимо, разрешено встречаться с мужчиной—может, ему прощают, потому что Саэ, видите ли, миловидный. Ему плевать на все эти разговоры: пока Шидо с ним, ему не особо важно, как его будут называть. этот кризис ориентации однажды пройдёт—у Рюсея стоит на него, наверное, абсолютно всегда. Значит, он не может быть гетеро. Значит, он правда любит Саэ. Если честно, у Саэ нет поводов в этом сомневаться. Шидо приносит ему кучу подарков, поёт ему под гитару, таскает кататься по Москве на своей полуразбитой машине, с которой он обращается так ласково, как будто он в отношениях с ней, а не с Саэ; тягает его на руках и заезжает за ним в его универ. Шидо очень ласковый с ним, но очень грубый с окружающими—и в этом тоже что-то есть. Он заканчивает с растяжкой и смотрит на Шидо. Он выглядит как минимум внушительно, крупно, но Саэ уже привык, он не боится: раз он сказал ему держать руки при себе и слушаться, он так и сделает. Он медленно опускается на его член, помогая себе руками, и любуется его грудью—сильной, широкой, пиздецки отличающейся от его, светлой и голой. —Саэчка, ну, блять, быстрее. подвигайся, м? Ты такой красивый... Саэ хмыкает в ответ на очевидную лесть, но послушно двигается, приподнимаясь и опускаясь. Их обоих явно не хватит надолго, и он постепенно ускоряет темп, прогибаясь и опираясь на солнечное сплетение Шидо. Ему непросто, но он старается, правда: ему хочется получить удовольствие и доставить его. Он правда любит Шидо. Это абсурд, и он бы никогда не прости себе этого: это его первые отношения, и всё это время он скептично считал, что любовь крайне бредовая, ну, подростковый максимализм, всё такое—но с Шидо ему по-настоящему хорошо, с Шидо он по-настоящему горит, и это, пожалуй, всё, что ему нужно. —Такой красивый, я так тебя люблю, блять, ты такой... Лучше блядей, я имею в виду, я трахался с кучей... С кучей девок, и они все были хуже тебя, ты такой тугой, Саэ, я сейчас сойду с ума,—высоко стонет Шидо, резко дëргая бёдрами и вбиваясь в Итоши. И ему больно, больно, правда—и так по-блядски хорошо, что он кончает. Он быстро соскакивает с члена Шидо: он ярый противник всяких кремпаев, это до жути гадко, и ему не хочется вымываться: он додрачивает ему руками, давя на головку и водя пальцами по основанию. Они оба вымотались, и им обоим явно надо поспать—Саэ даже готов оставить его в своей кровати, не прогнав на диван, как в их первую совместную ночь в его квартире. Сегодня он готов поспать рядом с ним: и плевать на то, что он второгодник, на его пьянки и сигареты, от которых он обещал отказаться. Астма Саэ может потерпеть или подвергнуться ингалированию. Ему без разницы. —В душ?—устало спрашивает Саэ. —Мин ардым, йокым килэ,—сонно отвечает Шидо, заваливаясь под одеяло. Эта его дурацкая прививка говорить на татарском—Саэ ни черта не понимает, а Шидо билингв, и ему, похоже, глубоко плевать, на каком языке он говорит. он пьяный, и Саэ поражён, что он способен был так долго говорить по-русски: обычно он сразу скатывался в татарский. Его голос звучит красиво, но Саэ не может разобрать ни слова. Нет, он пытался, правда, он выучил примитивные слова, самые лёгкие фразы, те, что Шидо говорил ему каждый день, научился здороваться и прощаться, считать до двадцать, всё такое: у него ведь талант; но ему всё равно неясны подобные рандомные вкрапления чужого языка. Рюсей притягивает его к себе, приобнимает его за талию и целует в губы, снова вынуждая Саэ мириться с перегаром. Он тёплый, горячий от алкоголя, и его уже совсем размазало. Саэ хихикает и закрывает глаза. —Сине үлеп яратам,—шепчет Шидо ему в губы. —Мгм. Мин дә.