Наше лето поселилось на крыльях чайки

      Я не кто-то элита, но я не забуду

День, когда мы встретились

С тобой

"День, когда мы встретились с тобой", Папин Олимпос

      Начиналось утро, какого ещё не видела в этом году прогретая после тёплого мая земля.       Мимо носа Лололошки пролетела чайка, похожая на дракона, только более наглая и пушистая. Кричала-кричала что-то на своём непонятном птичьем языке, призывала волны бить посильнее и обтачивать камни и битое стекло, разрезала крыльями и перьями солёный воздух. Чайки на первый взгляд кажутся глупыми, пока не сядут возле тебя, в душу заглядывая, чтобы выпросить лишний кусок пирога или мяса. Им и то, и то давали с неоспоримой частотой, и все-все чайки ходили и летали сытые, довольные и, очевидно, нагло-хитрющие. И всё же очень мудрые, умеющие читать мысли огромного моря, перешёптываться с ним и слушать рассказы всех ручейков и облаков, впадающих сюда.       Лололошка наконец дошёл до пирса. Оставил шлёпки где-то на середине бетонной глыбы, ладонью погладил деревянный забор, проверяя, на месте ли каждая трещинка и закутки с оставленными в ними сокровищами — разноцветными камушками, барбарисками в прозрачных обёртках и посланиями на выдуманном эльфийском. А где-то под камнем внизу спрятана инструкция к разгадыванию заковыристых посланий. Размыло ли её морской водой — неизвестно, и проверять пока ещё не время.       Но совсем скоро ему нужно будет свой клад проверить. Это ежегодная традиция, которая идёт после первого летнего дождя и ещё до первого костра на берегу моря. А вдруг кто-то нарисовал себе карту с крестиком в углу, прошёл длинный путь с одной улицы до другой, пальцами отыскал на ощупь сундучки-расщелины на досках, в бетоне и под камнями и все-все сокровища себе загрёб? Такого допускать ни в коем случае нельзя, иначе будет большая беда. Или просто придётся все тайники перепрятывать и делать новые заначки. Впрочем, это почти одно и то же.       Ло сел на краешек пирса, свесил ноги и вдохнул поглубже ранне-утренний запах водорослей, готовящихся лепёшек в пекарне рядом и собственных лавандовых духов. Чайка ещё раз крикнула, уселась на забор и замолкла, ожидая чудо. Даже птице не хотелось тревожить волшебство, разлитое по всему морю и намазанное на стволы эвкалиптов. Потому что птицы мудрые, намного мудрее всех остальных — какими им ещё быть, раз они могут летать?       — Что, хочешь быть первым зрителем? Ну сиди, сиди, — обратился парень к птице, что будто бы на его слова удовлетворённо кивнула и крикнула своим неповторимым голосом.       Вздрогнули первые стоячие лучи солнца и покатились по каменистому пляжу. Крабы и рачки повыползали из своих норок, проверили, закрыли ли своё жилище камнем, и пошли по своим ракообразным делам. Запах утра чуть поменялся. Началось.       Он хлопнул в ладоши в первый раз — море загудело, потягиваясь своими руками-волнами и просыпаясь после ночного штиля. Второй хлопок — колокольчики над дверьми домиков с рыжими крышами зазвенели, и самые-самые ранние жители городка вышли на улицы. Третий — появились ещё птицы, начали чирикать, как ксилофон, и ловить на лету насекомых. Четвёртый, пятый, шестой… С каждым хлопком городок, море и все остальные в округе просыпались, махали ладонями солнцу и улыбались. И Лололошка тоже улыбался. Самый волшебный обряд каждого года проходил очень хорошо в этот раз. Значит, произойдёт что-то совершенно грандиозное, умопомрачительное, сверх-гипер-мега-такое, какого ещё никто не знал и не предугадывал.       Парень убрал с глаза нависшую чёлку и взъерошил прилизанные и обласканные ветром волосы. Получились шубка очень настырного и грациозного одуванчика, взрыв на макаронной фабрике, поездка волосами по земле, пока верх тормашками едешь, прицепившись к самосвалу, и очень лохматые волосы, снова начавшие кудрявиться от тёплого влажного воздуха. Летом всегда так происходит, и Лололошке это нравится. Получается такая особая небрежность на голове, которой больше никогда, кроме лета, не бывает.       Летом бывает много всего, чего не бывает в остальные времена года. К примеру, арбузы. Конечно, можно постараться и откуда-то взять арбуз поздней весной или ранней осенью, но они будут совсем не такие, как в июле или августе. Или грецкие орехи прямо с дерева — в августе их куча-куча! А ещё персики, кисленькие июньские яблочки — ранетки, как говорит деда Бастиан, тёплый дождь с радугой, на радостях разбитые коленки после великолепного падения с ветки, горячие от солнца заборы и горки, уличные столики возле кафешек и столовых, пластыри там, где их быть-то и не должно, бабочки, шмели и пчёлы, так радующиеся цветам, сами цветы, тёплая морская вода и внезапно найденное в ней огромное бревно, звёздное небо и тёплая земля… Жизнь во всех её проявлениях.       А Ло любил всю-всю жизнь. Следил за ней, уважал её, старался ни за что её не порушить и не навредить. Помогал всем, кому нужна помощь, дарил подарки и посвящал медитации и бумажных журавликов, если было чем поделиться — делился, если делились с ним — с благодарностью принимал. Он свято верил, что его любовь к этому миру была взаимной, и пока ничего не могло его в этом разубедить, а лишь сильнее заставляло в это поверить.       Солнце медленно, по-летнему лениво проплывало по небосклону, приветствуя новый день и стрекоз. Лололошка поднялся с пирса, размял немного затёкшие от сложного ритуала ноги и спину, обошёл свою скамейку, покрашенную в такие цвета и оттенки, какие только нашлись в кладовке — одни-единственные во всём мире — и направился домой.       А лето 2005-го началось сейчас.       Игривый, совсем ещё молодой лучик солнца перепрыгнул на лицо и пробрался в глаз Ло. Тот фыркнул, прикрываясь от света, совсем его не щадящего, и достал из бесконечно глубокого кармана солнцезащитные очки в синей оправе квадратиками с зацепившейся за дужку связкой переливающихся и звенящих ключей. Еле как отцепил её, повертел в руке, проверяя, все ли ключики на месте, выудил один поменьше — от окна комнаты, — и завернул за дом, к стене, разрисованной настоящими произведениями искусства. По стене текли реки и блестели под лунным светом океаны, на ней росли целые рощи и цвели поля незабудок, колокольчиков и одуванчиков. Здесь были и настоящие поэмы, и отдельные надписи, и просто слова, которые когда-то понравились Лололошке и тот хотел их запомнить.       «А наши руки разрисованы фломастерами, и цветы пересохшим оранжевым пробрались в вены. Залить их нужно не дождевой водой или спиртом, а лимонадом из лимонов, мяты и мармеладок.»       «Берегись красных облаков и оранжевых песков!»       «Птеродактили были мудрее стегозавров.»       «— Догоняй!»       — Как прошёл обряд? — вдруг раздался женский голос под ухом. Лололошка от неожиданности чуть не грохнулся, но смог удержаться на ногах — хотя могла быть первая ссадина на носу за это лето. Голос засмеялся, и рядом наконец появилась высокая, даже выше Ло, женщина с тёмно-синими крашеными волосами, такими же голубыми, как и у Лололошки, глазами и, наверное, самой милой улыбкой. Райя Абер.       — Чудесно, мам. Рядом даже чайка села, хотя обычно они только на камни внизу садятся, — Ло заулыбался, как ребёнок рассказывая о волшебстве, которое сам и создал, — А ты чего проснулась?       Рядом с Райей, казалось, всегда дрожали от лёгкого ветра полупрозрачные водоросли, блестели панцирями невидимые черепашки и к ней прилипали все-все коты на свете. Вот и сейчас на восхищающегося парня смотрели 4 глаза: два голубых и два жёлтых с узкими и длинными зрачками. Райя взяла тарахтящего котёнка на руки, почёсывая его под подбородком и распутывая колтуны, появившиеся от бродячей жизни.       — Да кто-то рано утром вылезал из нашего окна, ногой, видимо, зацепился за подоконник и так и полетел наружу. А на нём ни царапинки, ни синяка, — женщина посмеялась, протягивая руку к щеке Лололошки и щипая небольно, — И как ты так умудряешься, а?       Лололошка плечами пожал и посмотрел немного исподлобья. Он и вправду зацепился ногой за свой же шлёпанец, перекувыркнулся через себя и очутился уже на улице. И на нём действительно ни царапинки, хотя костям в такие моменты обычно следует ломаться. Его же скелет был либо из титановых пластин, либо там уже ломаться нечему после всех пробежек по веткам деревьев и заборам. В любом случае падение не причинило ему даже малейшего вреда, хотя даже царапинка значила безумно активное лето — примета такая.       — Ладно, кудесник. Пошли домой, завтракать будешь, я творог с малиновым вареньем уже сделала, — Райя хмыкнула, выпустила из рук котёнка, уже проснувшегося и недовольно что-то крикнувшего, и запустила руку в запутанные и взъерошенные волосы сына, расчёсывая их и приглаживая настолько, насколько позволяло его терпение, — Какой же ты у меня всё-таки большой стал…       — Наверное. Не особо это чувствую, если честно, — Ло пожал плечами, прижимаясь к маминой руке поближе. По его внутренним часам, ощущениям в животе и календаре в ящике стола ему всё ещё было 12. У него тогда свисала на левый глаз выпрямленная чёлка, он носил не шарфы — воздушные и лёгкие летом и тёплые вязаные зимой, — а банданы, а вместо извечной олимпийки, расшитой цветами и галочками-птицами, было невообразимо большое худи. Он был очень робким и добрым забиякой. Пакостил и тут же пугался, убирал свою дразнилку и убегал. В общем, не давалась ему карьера хулигана.       — А паспорт твой говорит, что тебе уже 17, и на кухне ростометр мне нашептал, что ростом ты почти с меня, хотя раньше мне едва до локтя в прыжке доставал, — Райя снова вздохнула и, убрав руку с кудрявой головы, щекотливо тыкнула сына пальцем в бок. Тот захихикал, тут же отбегая к двери. Дёрнул за ручку, с мелодичным и родным скрипом открыл дверь, думал уже было снять обувь, а обуви и нет, ведь шлёпки остались на пирсе. Быстро-быстро, как только он может, сбегал за ними, посетовал на свою абсолютно рыбью память — мама тут же парировала, что такая память присуща только ему — и наконец закрыл за собой дверь и вытащил ключ с брелоком-роботом.       Странный, конечно, этот робот. Просто кубик с ушками и синим экраном, как из аниме, а маме очень нравится. Говорит, что скоро создаст такого и он ей будет быстрее приносить бумагу с ручкой и мусор не забывать выносить, на что Ло очень мастерски дуется до первого поцелуя в макушку.              Полы поскрипывали в такт шагам, и Лололошка уже давно запомнил, в какие места точно не нужно наступать, если резко захочется выйти на улицу ночью через переднюю дверь, а не окно, какие пятна на старенькой поверхности появились давно, а какие — вовсе недавно, и с точностью до миллиметра знал, как и куда поставить сумку, розовые резиновые шлёпки — одни и на него, и на маму — или ящик с такой редкой в их краях облепихой. Парень шлёпал босыми ногами до кухни, тут же уселся на свой стул, облепленный наклейками с покемонами и смешными котами и глубоко и легко вздохнул, полностью стараясь впитать в себя самое первое летнее утро. Впереди ещё 3 месяца таких же утр, а ещё дней и вечеров, ночей и полудней, рассветов и закатов, очень поздних завтраков или ранних ужинов — тут уж как проснёшься.       Райя сидела в своём плетёном кресле с зацепленным к нему ловцом снов возле окна, совершенно преспокойно наслаждаясь кофе. Такая была мама Ло — невообразимо спокойная в моменты, когда ничем не занята, взбудораженная и радостно что-то щебечущая, если на работе удалось отыскать редкую рыбку или поздороваться с иногда забредающими сюда дельфинами, и абсолютный монстр, если происходит что-то, что может причинить кому-то вред. Нежно подначивающая и подначивающе заботливая, высокая-высокая, как секвойя, с такими же яркими голубыми глазами. Откровенно говоря, Лололошка полностью пошёл в неё. Точно такой же высокий, яркий, любопытный и любознательный, стоящий за своих родных и близких горой, временами неуклюжий и на постоянной основе быстрый, словно стрекоза какая.       Ло смотрел-смотрел на неё, вновь разглядывая мягкие и мудрые черты лица, и наконец принялся за свой творог, высыпав туда, как обычно, чуть ли не половину пачки сахара. Размешал всё, уже начал завтракать, как услышал шум от машины где-то на улице. Остановились, кажется, не перед их домом, и он нахмурился, пытаясь понять, с какой стороны и с какой стати объявилась машина.       Райя выглянула в окно и помотала головой.       — Нет, не здесь. Видимо, возле того коттеджа с твоей стороны. Этот дом в аренду сдаётся, отдыхать кто-то приехал, наверное. Сбегай-ка в свою комнату, посмотри в окно, кто там, — она посмотрела на Ло, которому стоило только сказать, как его уже и след простыл. Женщина покачала головой, ухмыляясь и садясь обратно в кресло.       Ворвавшись в свою комнату и подняв небольшой ураган из шарфов, художественно разбросанных на полу, рисунков мелками и гербариев, Лололошка прилип к стеклу, высматривая машину, что так отвлекла их от спокойного утра. И действительно — в двухэтажный дом рядом, до этого стоявшего пустым лет так шесть, кто-то заезжал — но хозяева стабильно раз в месяц приезжали проверки ради и брали с Лололошки обещание, что тот будет отгонять хулиганов от него. Перед домом стояла новенькая Тойота такого глубокого вишнёвого цвета, что почти запахло сладкими вишнёвыми духами. Затем мотор заглушили и открыли передние двери. С водительского места вылез солидный мужчина в тёмном костюме с золотыми узорами. Ло ещё успел подумать, что этот дядечка может быть владельцем казино, как в кино показывают, или просто очень успешным бизнесменом.       С правой стороны вылез парень, возрастом, наверное, как Лололошка. Вот здесь не осталось никаких мыслей, кроме «этот дядя — отец греческого бога». Мальчишка действительно был великолепен, и это проявлялось даже в одежде, которая была похожа на бальный костюм джентльмена из 19-го века. Кроме белых волос и, кажется, эльфийских ушей — а кем ему ещё быть, как не эльфом? — Ло ничего не смог разглядеть, потому что тот повернулся в его сторону, и пришлось поспешно покраснеть, не особо понимая причину, и нырнуть на пол, не решаясь встать.       Приехавшие продолжили открывать и закрывать двери машины, шуршать сумками и пакетами, тихо переговариваться и отвлекать Лололошку от мыслей об этом белобрысом эльфе. Зазвенели ключи, послышался лязг открывающегося замка и тихий скрип двери. Пиликнула сигнализация на машине этой семьи, кто-то громко вздохнул и, посмеиваясь, потянулся. Зашуршал последний пакет, послышались лёгкие-лёгкие шаги, и, наконец, закрылась дверь. А Лололошка так и остался сидеть на полу, медленно моргая и раз за разом в голове прокручивая вид высокого мужчины и маленького эльфа. Он, наверное, на полголовы ниже Ло, если не больше. И явно лёгкий, невесомый почти. Конечно! Это ведь эльф, а они сделаны из шёлковых нитей, облаков сахарной ваты и молочных рек. Их слёзы переливаются на солнце, как бриллианты, а прикосновения ощущаются, как самый приятный свитер или кубик льда к ушибленному локтю.       — Ну что там? — тут же спросила Райя, как только сын зашёл обратно на кухню и уселся на стул, вертя на пальце фенечку. Он пожал плечами и стал доедать свой творог.       — Приехал какой-то очень важный мужчина и маленький эльф. Ну, мы наверное одногодки, он просто действительно маленький. Или это отец его такой высокий… — он стал всё-таки размышлять над так и не выученной теорией перспективы.       — Сходишь сегодня к ним? — резко спросила Райя, да так, что Лололошка подавился малиновой косточкой, но в итоге, видимо, переварил её прямо в лёгких. Жутко покраснел, попытался что-то дельное сказать, но так и не смог из себя и слова выдавить. Даже ногами болтать перестал то ли от испуга, что его отправляют к сказке в гости, то ли от смущения, что эта сказка на него посмотрела, — Лололошка? С тобой всё в порядке? Нет, если тебе настолько не хочется к ним заходить…       — Ты что! Там теперь и в правду настоящий замок со своим собственным принцем-эльфом. А отец его добрый, но жадный король, я думаю. Интересно, а где у них королева? Или тут как в «Спящей Красавице»? — снова погрузился в собственные размышления он, но тут же вынырнул из них и вздохнул, — Мне туда нельзя. Даже с твоим пирогом. Я либо со стыда умру, либо всё волшебство переделаю в нечто такое же неуклюжее, как и я. Хотя так хочется с ними поговорить, спросить про любимый цвет, музыку, любят ли они одуванчики или им больше по душе пионы…       — Думаю, ещё всё успеется. И не думай, что твои падения и ноги, которыми ты, видимо, пуляешься по всей комнате, когда идёшь, означают, что ты можешь уничтожить волшебство в чьём-то замке. Ты это волшебство и создаёшь, а твои вечно ушибленные локти и подбородок с носом значат, что твои магические обряды вполне себе реальные, — женщина начала успокаивать своего сына, что так разнервничался и снова стал свои криволинейные движения корить.       — Всамделишные, — тот тут же её поправил.       Райя засмеялась, вставая с кресла и подходя к стулу с наклейками и Ло на нём. Крепко обняла его за плечи, поправила снова распушившееся гнездо на его голове и оставила на макушке тёплый поцелуй, как перед сном или если бы Ло стукнулся головой о низкий потолок на чердаке.       — Всамделишные, — она кивнула, — Ты, главное, не запирай самого себя и свою магию в невидимых рамках. И будь собой, так никакое твоё действие не превратится в ошибку. Мне кажется, тот эльф тоже очень желает познакомиться с кем-то, кто умеет глазами разговаривать и всё на свете превращать в уют.       Парень смог лишь молча кивнуть и обнять Райю в ответ. Убрал с её плеч назад её синие пряди, впитал в себя ещё немного её сладкого парфюма, незаметно юркнул рукой в её карман, достав оттуда что-то, и отстранился, улыбаясь и кивками соглашаясь с каждым её словом.       — Спасибо, мам. А когда дельфины должны приплыть? — спросил он у женщины, ставя локти на стол и кладя на сложенные в замок руки подбородок.       — Где-то в конце июля, если не будет сильных штормов. Когда будет наплыв медуз и рачков, тогда они и появятся. И ещё скоро водоросли начнут подниматься, аккуратнее, когда будешь… — Райя внезапно остановилась, похлопала себя по карманам халата и укоризненно посмотрела на Лололошку, — Бандит! Опять у меня леденец своровал, вы поглядите на него! Да ещё и арбузный, ах, ворюга! — она пригрозила ему пальцем и на секунду выпустила руки вперёд, будто хотела Лололошку защекотать до колик в животе.       Ло, конечно же, взвизгнул, захохотал нестерпимо громко для раннего утра, рывком поднялся со стула и побежал в свою комнату, на ходу срывая с леденца красную бумажку и отправляя его на язык — только белая палочка и торчит из уголка рта. Первый летний леденец и первый летний анти-щекотильный побег от мамы.       Лето начиналось чудесно.

***

      Лицо, руки, одежда и волосы были в муке. На самом деле, в муке было всё, начиная от пола в коридоре и на кухне, заканчивая всеми столешницами и печкой. Голова от этого чесалась, при каждом движении перед глазами будто бы шёл редкий на тёплом побережье снег, а под ногами было мягко и пыльно.       Мука попала в нос, и Лололошка звонко чихнул, поднимая небольшую бурю и отправляя ещё больше муки в воздух. На кончике носа было белое пятно, с которого мука сыпалась, как из мешка. Мешок из-под муки, кстати, валялся на полу порванным из-за слишком большого натяжения и при каждом прикосновении к нему извергал свои остатки. Мука, мука и ещё больше муки. Деда Бастиан тоже чихал от неё, осматривая свою пекарню на повреждения, кроме затопления её мукой.       — Ну что же, — он снова чихнул, по-старчески охая, — Придётся всё тут убрать. Твоей вины тут нет, не переживай. Экий я дурак, надо было сразу сказать, что в мешке слишком много муки, так нет, решил, что мешок крепкий. Ну ничего страшного.       — А куда ты всю муку с пола денешь? Хлеб всё-таки… — Лололошка спросил, оттряхивая с рук и из кудряшек — сегодняшним утром вымытых! — остатки муки. Чихнул ещё раз, на этот стараясь не сдувать ничего. Если здесь откроется окно и подует ветер, то в муке будет не только пекарня. Вся улица будет белой! А если ещё и дождь пойдёт, то получится ещё и тесто…       — Остатки соберу, какие только получится собрать, и домой отнесу, в хлеб их нельзя. Сварганю что-нибудь для своего зоопарка, не пропадать же добру, — Бастиан посмеялся, кладя свою ладонь на плечо Ло, мягко сжимая, — Спасибо, что помог донести все мешки. Заодно сейчас и уберёмся, а то со вчерашнего дня ни полы не мыл, ни пыль не вытирал.       И всё же хорошо, что деда Бастиан ко всем неудачам так легко относится. В этом они с Райей даже похожи, хотя они даже не родственники. Деду Бастиана так все почти называют, так что, получается, он всем мальчишкам с пластырями на носах, девушкам, деловито вышагивающих в костюмах в колледжах, пиратам и даже Джодаху стал родным почти дедушкой. А он и рад, на самом-то деле. Только улыбается по-доброму, гладит свою седую бороду и всем печёт булочки, делает вкусные-вкусные пирожные с лёгким кремом, наливает чай и отгоняет от посетителей попугаев. Особенно Роджера. Тот вечно норовит запутаться у кого-нибудь в волосах, закричать чего-нибудь такое, от чего у всех волосы дыбом встают, а если кто в пекарню заходит со слезами на глазах — приносит им в клюве цветок из вазы. В пекарне есть ещё несколько попугаев, но те в основном сидят на подоконниках и летят к детям, желающих погладить их по голове. В общем, здесь царят полная идиллия и покой, как и подобает месту с владельцем в виде любого дедушки в бежевой жилетке с бесконечными карманами и фиолетовой рубашке.       И конечно же Лололошка не мог ему отказать в просьбе убраться. Да и не хотел. Первый день лета всё-таки, хочется летать по нешироким улочкам старого городка, делать что-нибудь незаметное и великое, хвастаться всем-всем деревьям и птицам, что у него есть целый карман сумки, набитый леденцами — барбарисками и мятными, на палочке и в обёртке, лимонными и арбузными, кислыми и сладкими, самыми-самыми разными, разноцветными и невиданными. А сейчас ему хотелось помочь деду Бастиану с утра.       — Сейчас тогда всё уберу, ты не переживай. И лучше Роджера попридержи, а то он клювом дверь проломит и станет в муке купаться. Превратится из красного ара в белого какаду, — парень хихикнул, дотягиваясь длинными руками до большой-пребольшой щётки и совка-лопаты в углу и тут же начиная собирать всю муку в одну кучу. Движения его были плавными, чтобы, не дай Бог, не поднять новый снегопад в воздухе.       На улице и на кухне пекарни было жарко и душновато, но Ло упрямо убирался в олимпийке, отчего-то категорически не желая снимать её. Была б его воля, она бы вросла в его тело, оплела нитками и нашивками нервы и органы, а ткань стала бы вместо кожи обладать чувствительностью. Взрослые только качали головой, мол, мало для счастья ребёнку надо. Маленькие всё время дёргали его за молнию на олимпийке или за её края, рассматривали вышивки на ней, как картины и в принципе, кажется, обращали больше внимания на кофту, чем на Лололошку. А друзья настолько привыкли видеть его в это олимпийке, что, наверное, забыли уже, что ещё три года назад её не было. Одна только Селести очень одобрительно каждый раз говорит, что взять эту кофту было лучшим решением во всей его жизни. И носом тычется в кошачью морду, вышитую пушистыми нитками прямо под лопатками — она выше не достаёт, маленькая во всех смыслах.       А Бастиан просто обмахивался своим веером с нарисованным на нём страусом, глядел, чуть наклонив голову вбок, на очень сосредоточенно убирающегося Лололошку и улыбался. Перед его глазами встала картина, как Райя Абер впервые принесла в пекарню малютку с такими же, как у неё, яркими голубыми глазами, завёрнутого в простыню с медвежатами. Затем — как уже подросший мальчишка бегает от прилавка до двери, разговаривает с Роджером, хохочет, когда попугаи нежно клюют его в щёки и плечи. А сейчас… Сейчас уже взрослый почти парень, готовый в любой момент прибежать и помочь, имеющий, наверное, свои мечты и заботы.       Лололошка будто бы почувствовал на себе взгляд Бастиана. Остановился на мгновение, посмотрел на него в ответ, чуть поджав губы.       — Деда, у тебя взгляд, как у мамы, когда она говорит, что я сильно вырос. Меня это пугает, это что, эпидемия какая?       Старик в ответ лишь рассмеялся, покачав головой и расчесав пальцами бороду.       — Нет, вовсе не эпидемия. Ты и в правду вырос, Лололошка. Вон, уже выше меня стал, год, как старшеклассником считаешься. Всегда и везде тебя увидеть можно, за свои поступки отвечаешь, другим помогаешь… Взрослый совсем стал. Ты, главное, не забывай, что когда-то тебе было 11, 14 и 17. Так и сможешь прожить, понимая, что ты жил эту жизнь, как бы масляно это не звучало, — наконец договорил он, наблюдая, как Лололошка заканчивает собирать муку в кучу и высыпает её в целый мешок, — Оставь его в углу где-нибудь, возле сумки моей. Домой пойду, возьму.       Ло лишь тихо усмехнулся. Ему что, теперь все будут говорить, что он вырос и повзрослел? Грустно даже как-то, что взрослые эти изменения видят и чувствуют, а сам Ло — нет.       Внезапно на ум снова пришёл молодой эльф. Каким он был раньше? Было ли его «раньше», или он как мотылёк, который здесь и сейчас и никогда раньше или потом? И если бы он тоже знал Лололошку долгое время, увидел бы, что тот вырос? А может, эльфы живут так долго, что для них столетия пролетают часом. Получается, сколько же тогда этому юноше и его отцу… И, главное, Ло не успел даже глаза рассмотреть — засмущался и спрятался. Но вроде бы они даже сверкнули красным под утренними лучами… Что же это, эльф — вампир? Рубашка так точно подходит под описание и эльфа, и вампира, и даже пирата с принцем.       — Деда, а к нам сегодня рано утром заехала семья, не знаешь, кто это? Они поселились в двухэтажном доме рядом с нашим и похожи на королевских эльфов из сказок, — парень спросил, опираясь поясницей о стол. Любопытство не давало покоя, разум метался из стороны в сторону в поисках ответов на вопросы.       — Так это Хьюзы. Отец — Агний Хьюз, у него компания есть, которая украшения красивые делает, раньше он сам, вручную их выпиливал, неделями в каморке сидел с камушками и золотом, кольца создавая. Мать — Лилит Хьюз, великолепная женщина, на самом деле. Прекрасная художница, музыкантша, певица… Агний её обожает, у них любовь самая искренняя и чистая, — Бастиан, улыбаясь, покачал головой. И снова он всё на свете знает, а откуда знает — не говорит, только хмыкает и булочку кремом мажет, чтобы подать.       — А сын их? Который на эльфа похож? — Лололошка нетерпеливо размахивал руками, показывая длинные эльфийские уши, блестящие на солнце.       — А, Люциус-то? Он не особо общительный, но, в принципе, подружиться с ним можно. О нём я мало знаю, к сожалению. Конечно, не знаю ничего про то, почему ты посчитал его эльфом, но, полагаю, для этого были причины, — старик пожал плечами, мешок с мукой убирая в шкаф и открывая новый, который не удостоился звания трагично порванного. Проверил муку на все недостатки, не нашёл их, удовлетворённо кивнул и снял со стены тряпку, начиная убирать всю пыль и муку со столешниц, — Ты ещё не успел с ними поговорить? Боишься, понимаю. Они люди хоть и аристократичные в какой-то степени, но душа у них светлая. Пусть даже Люциус угрюмый, а Лилит, мама его, сейчас болеет, они очень хорошие. Я бы тоже с ними поболтал, да вот пекарню и попугаев оставлять не стоит. Если будешь с Агнием разговаривать, передавай привет от меня.       — Передам. Но всё равно страшно мне к ним идти. Они… Вернее, Люциус слишком тонкий и прозрачный. Я его смахну своими щенячьими нежностями, как пёрышко, он улетит, — Ло пожал плечами, немного сутулясь и закрывая глаза.       — Пёрышки и нужны для того, чтобы птицы летать могли. И по отдельности они тоже летают, друг мой. А ты ему поможешь взлететь своим молодым ветром, — Бастиан кивнул в подтверждение своих слов и закрыл веер, убирая его в карман. Подошёл к Лололошке, положил свои руки ему на плечи, мягко и поддерживающе сжимая, и улыбнулся бородой, — Дерзай, Лололошка. Лучше сделать, чем не сделать. Спасибо тебе за помощь, с меня лепёшки. Маме передавай привет. Пойдём, отдам лепёшки.       Ло ничего не ответил. На секунду немного наклонился, прижался к большому плечу старика, обнимая, и затем пошёл вслед за ним на выход из кухни. Слова и мамы, и деды Бастиана поселили в его душе неизмеримые покой и уверенность. Он действительно поверил, что он и вольный ветер, гоняющий пёрышки по небу, и неловкий волшебник, поселяющий в замках с эльфами фей, горные цветы и раскраски. И эта вера добавилась к его вере в жизнь и человечество, в розовых дельфинов и пряничные домики, в амулеты и обереги, во всех вокруг и самого себя. Лололошка снова мысленно поблагодарил лето за чудесное начало, выслушал его благодарности в ответ из уст птиц на улице и моря за несколько дорог отсюда, сказал спасибо деду Бастиану и попрощался с ним, выбегая из пекарни с самым, наверное, светлым выражением лица.

***

      — Круто, — подтвердила вслух общие мысли Селести, абсолютно легко и свободно вздыхая. С первого летнего мороженого, сделанного из охлаждённого в морозилке йогурта, капнула от жары капля на пол. Розовое пятно с кусочками клубники тут же было вытерто влажной салфеткой с запахом ромашек. Чтобы больше не пачкать ничего в комнате, особенно пушистый ковёр пшенично-жёлтого цвета, было принято решение мороженое побыстрее съесть, перепачкав носы и подбородки, а после изгрызть деревянные палочки до такой степени, что они будут похожи на кисточку.       Где-то в обед прибежала Селести в клубничном розово-зелёном платье с маленькими жёлтыми пайетками-семечками — любимое платье, она сама его шила. Прибежала, сразу же кинулась на шею к Ло, обнимая и поздравляя с первым летним днём, по пути рассказывая, что видела, как несколько бабочек-фей устроили бал и приглашали её, но она спешила к Лололошке, поэтому отказалась, хотя платье вполне подходит для того, чтобы потанцевать среди таких же маленьких волшебниц с блестящей пыльцой.       — Феи точно поняли, что ты одна из них. Думаю, они не обиделись, что ты пропустила первый летний бал, — ответил на это Лололошка, взъерошивая волосы на макушке девочки и обнимая её в ответ, полностью закрывая её руками. Чтобы обнять Селести, приходилось согнуться напополам или сесть на пол, и только тогда она могла привычно ущипнуть его за нос.       Потом, конечно же, они обсудили наряды на следующий бал, прорезая тонкую фольгу на баночке с йогуртом и втыкая туда палочки. Лололошка рассказал ей про утренний обряд, и Селести очень обрадовалась тому, что всё прошло как никогда волшебно-солнечно. Как оказалось, чайки прилетели и к её дому, уселись на окно её комнаты, но молчали, лишь тихонечко переругиваясь между собой. Когда она открыла окно и протянула им несколько кусков батона, чайки приняли угощение, довольно гаркнули и улетели, благодарно поклонившись и обещая что-то подарить в ответ. Оба решили, что это ещё один хороший-прехороший знак, чтобы нарисовать птиц на страницах раскраски с мультяшными зайцами и котами.       Раскраски всегда были чем-то магическим. Вот перед тобой белый, пустой контур, образующий из себя того же зайца-беляка, сменившего шубку на зимнюю, гору, полностью одетую в снег, океан, покрывшийся льдом. Иногда попадались раскраски, у которых нужно ещё и контур нарисовать по точкам с номерками. Тогда работать приходилось ещё усерднее, чтобы из-под карандаша на страницы ложилось серое волшебство графитового стержня или красно-маковые следы фломастера. Иногда хотелось чего-то очень неординарного, и контур выкладывался маленькими-маленькими наклейками-смайликами, и тогда нужно было хорошенько постараться, чтобы разглядеть среди этого взрыва красок сад со свисающими лианами, японский домик, увешанный теми фонарями, которые похожи на воздушные огни, или горную скалистую реку.       Селести, конечно, больше любила раскраски, картинки, наклейки, магнитики на холодильник, футболки и носки с животными. Каждую зверушку она была готова лелеять до умопомрачения и затем вымаливать у родителей разрешение оставить котёнка, щенка или чайку, которую она неизвестно каким образом поймала, у себя дома. Конечно, родители почти никогда соглашались. Им, если честно, хватало одного сфинкса с прозвищем, которое гордо коту дал старший брат девочки, Жрец Кнефмтити. Хотя это скорее его профессия, назначение, судьба. Звали его Тигра, но вся ребятня, знакомая с ним, уважительно называла его исключительно по прозвищу. Ещё неизвестно было, к кому было уважения больше — к брату или к коту.       Помимо животных, Селести обожала всё сладкое, любила и отлично умела рисовать, была абсолютна неравнодушна к клубнике и к ягодам в целом и без ума от нарядов. Она не кичилась дорогой одеждой, нет, но каждая вещица, которая приковывала её взгляд, бывала тут же ей куплена. Девочка и сама шила одежду, если не находилось именно той самой, которая вдруг появилась в её мыслях. Единого стиля в её одежде не было, и образы она меняла почти каждый день. В один день Селести приходила в розовом платье, туфельках с блёстками и бантом в волосах, а на следующий день могла застучать тяжёлыми сапогами на большой подошве по улицам и зазвенеть многочисленными цепями. Старшеклассницы её уважали и пророчили ей великое будущее в профессии стилиста и кутюрье, защищали от нападок тех, кому очень нужно потрепать язык и возвысить эго, поэтому брат волнуется из-за этого меньше.       Но полностью переживания за сестрёнку не уйдут, что бы ни случилось. Селести ведь хрупкая, как пушинка одуванчика, маленькая и светлая, как куколка — 147 всего сантиметров роста! А ещё ей 14, она верит в Деда Мороза и доброту каждого встречного, плачет из-за Маленького Принца, танцует под нежную скрипку и мечтает побывать на балу, оставляет феям на полях подарки и просит их позаботиться о пчёлках и птицах и ещё только начинает понимать и любить этот мир. А раньше, когда была совсем маленькой, боялась каждого шороха и пряталась за большого и высокого брата, кукол одевала в листики и делала им зелье из всех шампуней и мыл в доме. Лололошка её такую и повстречал, даже не подозревая, что эта девочка станет ему почти что сестрёнкой.       Когда её старшему брату было 8, он умудрился грохнуться, пока бежал, и сломать себе руку. Родители срочно повезли его в больницу, а за малюткой Селести попросили присмотреть подругу семьи — Райю Абер. Тогда-то они с Ло и подружились. Девочка принесла с собой любимого розового плюшевого динозавра и очень полюбила пластиковых котов, стоящих на шкафу. Рисовала на листике бумаги солнце в уголочке и оставляла отпечатки ладошек, разукрашенных гуашью, пряталась за своими волнистыми волосами по пояс и теребила Лололошку за уши. Тогда-то он и понял, почему братья маленьких девочек так за них заступаются, отчего дают прицепить себе на волосы заколку и играют с ними в догонялки и дочки-матери.       А сейчас уже подросшая Селести в своём любимом платье сидела на полу, уверенно вгрызаясь в мороженое и немного морщась от холода. Разговаривала про птиц и высчитывала, когда можно будет брызгаться водой без страха замёрзнуть до дрожи в зубах, растаявшим йогуртом пачкала лицо Лололошки и уклонялась от его атак. Похожая на Лололошку до невыносимости, только по деревьям не лазающая, чтобы заноз не было.       — В соседний дом, ну, который двухэтажный, заехала семья. Деда Бастиан сказал, что это Хьюзы. Там есть эльф, — медленно проговорил парень, поворачивая голову к Селести и видя её верх тормашками — лежит ведь вниз головой на кровати. Подумал ещё немного, — У него белые сверкающие волосы и красная рубашка. И глаза, кажется, тоже красные.       — Глаза красные?! А вдруг это вампир? Ой-ой-ой, Ло! У тебя по соседству живёт вампир! Аккуратнее с ним, вдруг он решит ночью через окно к тебе забраться и…       — Нет, какой же из него вампир? Вампиры на солнце не выходят, а он на солнце только сильнее заблестел и засветился. А глаза красные… Может, альбинос? У него и кожа бледная.       Селести смотрела-смотрела на задумчивого Ло, затем вспорхнула с пола и приземлилась на кровать рядом, тоже начиная думать, не альбинос ли этот эльф. Почему-то то, что он альбинос, казалось более маловероятным, чем то, что он эльф. Потому что эльфы для всех детей встречаются чаще, чем альбиносы, и это всем известно.       — А как его зовут? Ты с ним разговаривал? Он любит смотреть на закаты? Хотя кто не любит-то, это же как мороженое. А рубашка как школьная или как у принца? Он ведь эльф, значит, точно не обычная рубашка. Тоже волшебная! Он может искры создавать? А огнём дышать? Это так, на всякий случай, — Селести всё напирала и напирала, искренне интересуясь этим новшеством.       Лололошка улыбнулся, слушая почти щебетание Селести.       — Его зовут Люциус. Я его из окна увидел. И он меня увидел, пока я на него смотрел. Тоже на меня посмотрел, на меня посветил своими красными глазами, я застеснялся и на пол сел, чтобы он не видел меня. А насчёт остального я ещё не знаю, мама сказала, что он больше пока из дома не выходил, — Ло пожал плечами, — Пошли ещё йогурт поедим? У меня черничный есть.       Девочка тут же вскочила с кровати, направляясь к кухне с победными возгласами, а Лололошка пошёл за ней следом. По пути остановился, услышав, как на городской телефон кто-то звонит. Подбежал к нему, снял трубку, отвечая на звонок. Не успел даже «алё» сказать, как собеседник заговорил.       — Где моя мелкая? — низкий грубый голос Воланда ни с чем не спутаешь. Тон, как обычно, тяжёлый, не предвещающий ничего хорошего, если Воланду что-то не понравится. Он на год старше Лололошки, на сантиметров шесть выше и в два раза шире и сильнее. И свою сестрёнку любит и за неё переживает. Он хороший, просто немного серьёзный.       — У меня, она на кухне сейчас, мы йогурт хотели поесть, — отчеканил Ло, нисколько не обескураженный таким вопросом от Воланда, — Всё хорошо с ней. Её позвать?       — Не нужно. Развлекайтесь, — и повесил трубку. Парень улыбнулся и положил трубку на место.       — Ты где там? — послышался нетерпеливый голос Селести, стучащей по столу ложкой — явно с красной пластиковой ручкой, её любимой, — А то я сейчас всё без тебя съем!       — Бегу! — смеясь, ответил Лололошка и тут же побежал к девочке, за секунду добегая и долетая одновременно на своих невидимых крыльях на ногах. Достал из холодильника два стаканчика йогурта, поставил их на стол перед их стульями и взял себе ложку, повертев её между пальцами, что, как обычно, вызвало неописуемый восторг у Селести. Ло наконец-то довыпендривался, уронил ложку на пол, оплакал её и взял новую, а эту кинул в раковину и — слава Богу — сел за стол.       — Так вот, про твоего эльфа. Ты с ним же ещё не разговаривал, да? Аккуратнее, прошу тебя, он же хрустальный. Его злое слово может разорвать и разбить так, что не соберёшь потом, — Селести объясняла, иногда прерываясь на йогурт. Девочка была спецом по всем эльфам, феям, котам и другим разумным и неразумным существам, — С ними надо как с дикими котятами. Аккуратно присядь рядом, неблизко, но и неподалёку. Молчи до поры до времени, а потом придвинься поближе, если не убежит. Затем можешь уже заговорить, но говори негромко и так, чтобы слова сами лились, как радуга из стакана. А там уже он к тебе попривыкнет.       А Лололошка только кивал и внимал, попеременно возвращаясь к своим мыслям о рубиновых почти глазах, длинным светлым ресницам и белым-белым волосам. Ресницы у него, кстати, не белые, значит, не альбинос. Красит он что ли волосы? Они выглядят так, будто кто-то смешал сахарную пудру и блёстки, вытянул это всё в длинные-длинные нитки и самыми тонкими иголочками пришил их к кукольной коже. Волшебно. Почти как закат во время штиля или прохладный ветер очень жарким днём.       Селести говорила и говорила, смеялась над собственными шутками и отсутствующим выражением лица Ло, а тот в ответ смеялся и тыкал ей ложкой по лбу и носу и уворачивался от таких же ударов. На душе было светло, как никогда.

***

      Оранжевый. Много-много оранжевого с градиентом в малиновый и едва начинающийся голубой. Закат отражался в окнах, каплях воды на камнях, очках, зеркалах на подоконниках и в глазах. Самый первый летний вечер и уже такая красота. На небе не было даже самого маленького облачка, будто они хотели дать солнцу полную власть в этом маленьком концерте красоты. Море тихонько шуршало, обсуждая с людьми что-то, и чайки, как всегда шумные и восхищённые, вторили ему.       Лололошка больше любил рассветы, но закаты всё равно любил встречать. Перед его домом была разноцветная скамейка прямо на пирсе — он сам красил. Почти каждый вечер он там провожал очередной день, думал о чём-то, вспоминал будущее и придумывал прошлое. На скамейке Ло рисовал птичек, когда был маленьким, там же отдыхал после школы и встречался с друзьями. Краска ежегодно трескалась и слезала неровными кусками, и каждый год, весной, Лололошка красил скамейку вновь. И он был этим вполне доволен.       Парень снова собирался на скамейку, чтобы встретить закат, попрощаться на несколько часов с солнцем и поприветствовать первые звёзды. Белая футболка с большой синей звездой, его расшитая олимпийка, те же спортивные штаны, заношенные до невыносимости, и разные кеды — на правой ноге тёмно-синий, а на левой красный с прилепленным тканевым сердечком. Ещё несколько побрякушек — фенечка Селести, кожаный браслет с тремя бусинами и какой-то кулон, давно появившийся непонятным образом, — и Лололошка выглянул в окно, чтобы проверить, всё ли в порядке и не решило ли море разбушеваться нежданно-негаданно. Нет, с морем всё хорошо.       А вот на скамейке кто-то сидит. Кто-то очень упорно сидит на скамейке Ло и смотрит на закат, совершенно не двигаясь и никуда не уходя. В это время обычно никого не бывает…       Он с подозрением глянул ещё раз, протёр глаза, протёр стекло и убедился, что силуэт на скамейке никуда не делся. Нужно, значит, проверить, кто это. Лололошка вышел из дома, прикрыв за собой дверь толчком и медленно побрёл к скамейке. Возле уха мягко и тихонько что-то проворчала очередная чайка и полетела куда-то в город. А у силуэта стали прорисовываться белоснежные волосы, красная рубашка и длинные блестящие уши. Оказывается, это всё-таки золотые серёжки, а не эльфийские уши. Вернее, это эльфийские уши, но просто в виде блестящих серёжек. А с мочки уха ещё свисает длинная нежная серёжка с красными бусинами или камушками.

Люциус.

      Сидит себе на скамейке, Лололошку не замечает — или только делает вид, что не замечает. Ветер красиво развевает его волосы, на которых лучами лежал закат. Ресницы, казалось, были хрустальными или алмазными — немного тёмные, они тоже переливались под оранжевым светом. Белоснежная кожа и волосы, длинные ресницы, аккуратно сложенные на коленях руки, накрахмаленный воротник рубашки и величественное молчание… Принц, не иначе. Наследный сын короля, сильнейший волшебник, умеющий взглядом сжигать и красотой слепить. И сидит на лавочке Ло!       «Аккуратнее с ним надо, нельзя запачкать или разбить.» — вдруг подумалось ему. Парень задержал дыхание, медленными шажками обошёл скамейку и присел на самый краешек. Люциус не сказал ни слова и не отодвинулся.       Лололошку это порадовало, и он наконец дрожаще выдохнул, немного расслабляясь. Затем поднял обе ноги на скамью, складывая их бабочкой и опираясь локтями на колени, из-под внезапно нависших на глаза кудряшек украдкой глядя на Люциуса. Тот лишь продолжал смотреть на закат над поверхностью моря, ровно дышать и изредка моргать так величественно, что снова перехватывало дыхание. А потом этот эльф будто бы тоже взглянул на Ло, осмотрел его с ног до головы и отвернулся обратно, на самую-самую малость придвинувшись к нему.       Лололошка естественно это заметил и уже больше не мог сдерживать свою общительную натуру. Рассмеялся звонко, опустил одну ногу со скамейки и запустил руки в карманы, доставая оттуда два леденца на палочке — с кока-колой и клубникой. Протянул клубничный Люциусу, не говоря ничего и смотря на него чисто и искренне, рассматривая блики в, как оказалось, карих глазах и любуясь родинкой под глазом, как будто птичка клюнула.       А эльф беловолосый на это лишь хмыкнул, принимая сладкий подарок, развернул обёртку и смял её, а леденец отправил в рот. Придвинулся ещё поближе, так близко, что можно было почувствовать сильнейшее тепло его тела, хотя он Лололошки даже не касался ничем — ни плечом, ни коленом, ни даже пальцем в нос не ткнул. Он просто тёплый, настолько приятно тёплый, что Ло совсем растаял и расслабился, растёкся невидимым сладко-ватным волшебством по скамейке, стал излучать собственное тепло души и окутывал им Люциуса, знакомясь с его душой и сердцем.       Затем немного собрался и тоже стал облизывать свой леденец. Они оба сидели, наслаждались сладостью и смотрели на тёмное на фоне оранжевого заката море, слушали его тихую музыку волн и пересчитывали чаек и облака. Было настолько медленно, тягуче и шелестяще, что хотелось снова смеяться, бегать по берегу или плакать над красотой, которой они удостоились. Или, по крайней мере, так думал Лололошка, за мысли Люциуса он не ручался. Ему и не нужно было — хватало только веры в милейшего эльфа с золотыми ушами, хватало одного его присутствия рядом. Казалось бы, они и слова друг другу не сказали, а для Ло Люциус уже стал чем-то вроде сказки или символа. И он был совсем-совсем не против.       Солнце медленно уходило за горизонт, в последний раз за день обнимая землю и прощаясь с ярко-зелёными листьями на деревьях. С уходом света усилился шум моря, проснулись ночные цикады, запевая свои песенки, стали ложиться спать чайки, до этого на прощание кричащие солнцу обещания. Скамейка тоже стала остывать, но тут же согревалась теплом тела Люциуса. Огонь, что ли, внутри него? Если да, то становится понятно, отчего он изнутри светится, отчего даже без сильного света его кожа кажется белоснежно-белой и глаза снова отливают красным. А руки стали будто бы ещё тоньше, пальцы будто бы длиннее, а сам Люциус стал хрупким-хрупким, совершенно хрустальным или фарфоровым, тонким и ещё более прозрачным, как мотылёк какой. Почему-то Лололошке показалось, что он похож на красивую неядовитую змею с тонким раздвоенным языком. Может, оно и так. Кто знает, умеют ли эльфы в животных превращаться?       Море загудело ещё громче, призывая всех уже ложиться спать или наоборот просыпаться. Стали закрываться двери и открываться окна, звучать тихие смешки и ещё более тихие колыбельные. А на небе загорелись звёзды. Первые звёзды лета. Сначала не особо заметные, но затем всё более и более яркие, широко раскрывшие глаза и тянущиеся ко всем ручками-лучами, такие далёкие на небосводе и такие близкие в ладошке или калейдоскопе. Пересчитать бы их всех, положить в кулёк и рассыпать себе на потолок или блокнот, подарить их кому-нибудь важному и наклеить, как стразы, на щёки, положить в коллекционный альбом и всякий раз рассматривать, выискивать отличия между белыми точками и находить. Потом, конечно же, вернуть обратно, ведь какое было бы ночное небо без этих фонарей?       Лололошка откинулся на спинку скамейки и запрокинул голову, высматривая опрокинутые созвездия в бескрайнем космосе и выводя узоры взглядом через тёмные ресницы. Убрал рукой снова помешавшие взору кудряшки, фыркнул смешно и опустил на землю вторую ногу. Олимпийка приятно грела, а браслеты держали за руку, чтобы случайно не улететь куда-нибудь в другую галактику искать таких же кудрявых мальчишек и белобрысых эльфов. Хотя они, наверное, такие одни. Больше нигде и никогда не было и не будет таких, как они. И это и грустно, и хорошо одновременно. Но грустить не нужно, только не сейчас, когда понимаешь, что впереди ещё три месяца таких же звёзд и ночей.       Внезапно кто-то вдалеке — или нет, тут уж смотря какое исчисление расстояний — позвал низким голосом Люциуса. Тот обернулся, кивнул кому-то головой и аккуратно поднялся, оттряхивая брюки от невидимых пылинок. Кивнул и Лололошке, развернулся на каблуках и зацокал ими по пирсу к себе домой.       А Лололошка, опешив, даже не сразу вспомнил, что этот прекрасный незнакомец даже имени его не знает. Он, наверное, будет называть его «тот парень, который грелся об моё тепло и угостил леденцом на палочке». А это никуда не годится.       — Меня Лололошка зовут! Можно и Ло, на самом деле, — Лололошка взобрался на скамейку полностью, крича вслед уходящему Люциусу. Тот внезапно остановился, всё так же эффектно развернулся на каблуках и зашагал обратно к нему, протягивая изящную руку с тонкими венами и пальцами.       — Люциус Хьюз. Приятно познакомиться, — на губах этого невообразимого эльфа заиграла едва заметная улыбка. Он пожал более широкую руку Лололошки, легко и мягко гладя пальцем его кожу — едва только не целуя её, как истинный джентльмен, — и затем всё-таки отпустил её, идя обратно к своему дому. Лололошка его проводил взглядом, попрощался молча, лишь рукой помахал и улыбнулся. Люциус, стоя у двери, тоже улыбнулся и нырнул в свой замок, прикрывая за собой дверь.       Фантомное тепло Люциуса всё ещё, казалось, было рядом. Холодный воздух разносил горьковатый запах его духов, перемешивая с лавандовыми Лололошки. А искры в его глазах ночь принимала за звёзды, а его горящее сердце — за луну.       Лето будет прекрасным.