Наше лето поселилось на крыльях чайки

Мои глаза

Опять к тебе прилипли

«Глаза (прилипли)», Комсомольск

      Ветки шуршали мишурой листьев и переливались зелёными искорками и жёлтыми кедами. Вернее, одним жёлтым кедом. Его зелёный собрат сейчас скрылся где-то среди листвы, но его тут же выдал яркий резиновый мячик, пинком отправленный вместе с ним на дерево. Как так вышло, никто не знает. Даже Лололошка, который как раз-таки и умудрился незавязанный кед катапультировать на самую высокую ветку. Чайки сидели на крыше ближайшего здания и гоготали над ним, а Ло присоединялся к ним, прекрасно понимая абсурдность ситуации и перепрыгивая с ветки на ветку. Длинные ноги, конечно, спасали положение, но руки всё равно соскальзывали.       — Ну куда вы оба залезли, что же вам, настолько ветка понравилась? Попросили бы, я бы вас на себе сюда принёс, посидели бы, поболтали, может, с соседями бы поздоровались… Как раз, может, с Люциусом бы ещё поговорил, — Лололошка улыбнулся, наконец долезая до той ветки, где спрятались мяч и кед. Ветка, как ни странно, была самой длинной, совершенно неудобной для сидения, лежания и даже салочек. Но что уж поделать? Раз добрался до сюда, то, значит, надо и погостить у застрявших среди листьев пушинок и иногда залетавших бабочек. Ло попытался усесться поудобнее, чтобы не взлететь отсюда, достал кед и надел его. Едва не грохнулся, но всё-таки удержался на ветке.       — Не упаду, ты даже не думай, дружище, — он засмеялся, подтягивая к себе ногу и начиная завязывать длиннющие шнурки, разрисованные фломастерами.       А с этого дерева возле забора видно многое. Видно свой и соседний дом, видно море и пирс с переливающейся скамейкой, на которой вчера произошло самое прекрасное знакомство, видно, куда отправляются невидимые птицы и зачем выпрыгивают из воды рыбы. Дельфинов только пока нет, но это пока, они ещё приплывут с добрыми вестями, познакомят с жемчужными берегами на другом конце земли и разрисуют небо в розово-ватный. А пока про них можно вспоминать и рисовать их мелками на асфальте, можно вязать из резиночек дельфиньи фигурки и лепить их из пластилина, посвящать им песни и стихи. Дельфины обязательно приплывут, их позовут добродушные чайки.       Из-за вечно торчащих сучков на дереве развязались шнурки на втором кеде. Посетовав на себя самого и матушку-природу, Лололошка стал завязывать их, неудобно изогнувшись на узенькой ветке. Одна нога и так висела в воздухе, а после поднятия второй единственной точкой опоры и притяжения был копчик, и так скользящий. В общем, никакие законы физики не может пересилить желание посидеть на дереве с мячом под мышкой. Чертыхнувшись и рукой попытавшись зацепиться за что угодно, лишь бы остаться здесь, Ло всё-таки шлёпнулся вниз, благо, земля мягкая и покрытая ласковой травой.       Падение было недолгим, поэтому он даже не успел понять, что земля немного поменяла своё положение и оказалась под щекой, щекоча нос. Полежал ещё немного, пересчитывая травинки в поле зрения, пошевелил пальцами на руках и согнул ноги в коленях, переворачиваясь наконец на спину и улыбаясь небу. Ничего не сломано, только бок и локти болят от ссадин. И на щеке, кажется, расцветёт синяк. А так — вполне себе удачное падение, интересное и увлекательное, можно даже сказать.       — Ты как? — вдруг послышался далёкий-далёкий голос, будто бы с облачка. Тихий, немного неуверенный и очень даже удивлённый. Ещё бы! Не каждый день тут волшебники с разными кедами падают… На чужой двор. Вернее, не его. Он что, даже на другую сторону забора умудрился грохнуться? Вот так дела…       А Люциус из окна, значит, на него смотрел. Смотрел своими каре-красными, как какие-то сказочные кристаллы, глазами, наверное, перепугался не на шутку. Ресницами стекольными захлопал, тонкие руки на груди сложил, а потом уже и посмеялся. И спросил, как дела. Приятно, однако.       — Хорошо. Облака сегодня кучерявые, барашками бегут, — ответил Лололошка, поворачивая немного голову к дому и выискивая окно, из которого торчала беловолосая голова. Голос был высоко и далеко, из окна второго этажа шёл, почти под крышей, — А ты как?       — Да вот подошёл к окну, хотел комнату проветрить, открыл его, а тут ты с дерева падаешь, как птица какая, — великолепный эльф посмеялся, кладя подбородок на ладонь, — Хотя птицы обычно с деревьев не падают. Они туда наоборот взлетают. И к облакам тоже, — он вылез наполовину из окна, изгибаясь по-змеиному и смотря наверх, на небо, — А если облака кучерявые, то что тогда?       Ло подложил руки под голову и глубоко вдохнул тёплый солёный воздух. И правда, он не птица. Птицы более возвышены, божественны почти. Их только почитать да смотреть на них, пытаясь рукой проследить их полёт.       — А если облака кучерявые, то надо смотреть, что в них превратилось. Вот то, — он ткнул пальцем в облако, практически закрывшее солнце, — получилось из лошади. Вон там грива и чуть подальше хвост. Ты не видишь? — повернулся снова к недоумевающему Люциусу, чуть нахмурившемуся и всё равно хрустально-красивому.       Люциус покачал головой:       — Не вижу. Может, это потому что я из окна смотрю, а ты с земли? Окно с небом вроде не связано никак…       — Ещё как связано! Не было бы связано, у окна бы и не было смысла. Видел когда-нибудь через окно самое красивое небо во время особенного рассвета? Или вчерашний закат? Из окна тоже можно много чего увидеть, — Ло пожал плечами, но всё-таки приподнялся на локтях, немного стеснительно своими лазурными бликами в глазах сверкая в сторону окна, — Но если хочешь, то иди сюда. Места много.       Люциус хотел. Быстро забрал что-то твёрдое и квадратное с полки и взял с собой - как только умудрился куда-то запрятать, что не видно? Через пару минут выбежал на порог, окрылённый светом и поддерживаемый ветром, прикрыл тихонечко за собой дверь со звенящими, переливающимися колокольчиками из акрила и смолы. Подошёл к Лололошке, осматривая траву и недолго колеблясь — рубашка и брюки новые почти, как-никак, жалко пачкать и следить… А потом снова взглянул на распластавшегося Ло, немного пыльного и очень солнечного после полёта, видящего лошадей и их гривы в кучерявых облаках, с яркими голубыми глазами и вздёрнутым носом, вспомнил про сине-зелёные капсулы для стирки, которые, если честно, хочется съесть, и всё-таки опустился на траву.       — Стой! — внезапно остановил его Лололошка, одной рукой его за спину придерживая, чтобы не лёг на траву полностью, не рассыпался на сотни светлячков и бабочек. Люциус посмотрел недоуменно — чего же, мол, звал тогда, если сейчас отгоняешь наоборот? — Сейчас, подожди, — и быстро стянул с себя расписанную радужными нитками и цветочной пыльцой олимпийку, раскладывая её на траве и наконец позволяя Люциусу лень на неё, — Прошу! — и шутливо поклонился, тоже откидываясь назад.              Если бы золотые эльфийские уши могли двигаться, то они бы смущённо опустились назад. А Люциусу остаётся только хмыкнуть и отвести ненадолго взгляд, аккуратно укладываясь на лопатки и складывая руки на груди. По небу вальяжно проплывали облака, иногда закрывая солнце и отбрасывая тень прямо на двух взрослых мальчишек, комфортно молчащих и почти не дышащих — так страшно было спугнуть всю ту светлость, всю ту нежность и великолепие лета своими громкими и неаккуратными вздохами.       Иногда молчание можно поддержать и разговором, если их темы совпадают, и намерения и молчунов, и говорунов совпадают. Как сейчас, например. Облака, небеса, чайки и щекочущая всё-таки нос длинная трава.       — И где ты всё-таки лошадь увидел, Лололошка? — не смог не спросить Люциус, руками пытаясь как-то помочь себе отыскать заветную фигуру с развевающейся гривой. Воображение достраивало также и блестящие копыта, красивое длинноносое лицо-морду и изящную спину.       — Убежала уже. Ничего страшного, она ещё вернуться может. Можешь пока ещё кого поискать, — он ему ответил, почему-то шёпотом. Кажется, чтобы не спугнуть ещё кого-нибудь, кто появится высоко над ними, — Смотри! А вон там, слева, ангел будто поёт. Вышел на балкон своих собственных Небес и понял, что нужно людям что-то хорошее сделать.       — О, увидел… И вправду. А в руке ещё и горн. Я в книгах читал, что ангелы трубят в горны, чтобы о чём-то рассказать или созвать всех… А если ангел среди людей в горн затрубит? Что тогда люди будут делать? — белобрысая макушка дёрнулась, нос повернулся к Ло, — Ангелы, среди людей прячущиеся, на звук пойдут?       — Обязательно пойдут, это обязанность у них такая. А мне кажется, что этим звуком они приказывают облакам идти быстрее или медленнее, а потом машут своими крыльями и помогают им, — он повернулся, всё разглядывая и разглядывая острые и при этом нежные черты лица. А Люциус хмыкнул, улыбаясь так, что вокруг глаз собирались морщинки, и повернул голову обратно, чтобы продолжить среди всех-всех облаков, созванных ангелами, искать и находить своё.       Лололошке хотелось провести кончиком пальца по горбинке на носу и небольшим надбровным дугам его лица. Кудесничеством своим послать искры переливаться на ресницах, как вчера. Губами поймать смешинку, с тонких губ соскальзывающую, заграбастать в свои длиннорукие объятия, прокатиться вместе с ним клубком по траве, собрать все обточенные волнами красивые камушки на берегу и подарить, чтобы гремели в карманах и постукивали при ходьбе.       Глазами — ещё и ещё раз по белым волосам и золотому уху-серёжке со стеклянными бусинами, чуть прикрытыми волосами. Заправить бы за ухо льющуюся прядь, увидеть ещё несколько родинок — Ло ещё вчера их приметил, разбрызганная чёрная акварель на холсте — и пересчитать их, запомнить и нарисовать на карте бескрайнего космоса новые созвездия. Пойти затем в музей и найти статую божества в его обличии. Лололошка уверен, такие точно есть, а если нет — будут, он сам их высечет из белоснежного мрамора.       — А ты не против, что я с неба на ваш двор свалился? Неудобно просто, траву тут помял, разложился тут же и показываю тебе небеса с облаками. Ваше Высочество, с Вами так-то челядь разговаривает! — засмеялся, кудряшки по лбу рассыпав и привстав на локтях, чтобы полностью увидеть эльфийского принца, нежданно-негаданно на тихий берег прибывшего.       — Совсем не против. И какая же ты челядь, позволь спросить? Если ты Его Высочеству можешь показать ангелов средь облаков, то тебя уже нужно минимум королевским советником сделать, — Люциус посмеялся в ответ, всё же взглянув на расслабленное лицо Ло, — И лежать тут с тобой ещё больше не против. Так даже земля мягче кажется. Или это море уже на меня подействовало?       — Спрошу у мамы, что на мягкость земли может повлиять. Вдруг окажется, что это я вашу землю разрыхлил и размягчил? — не выдержал, ткнул шутливо пальцем в середину лба Люциуса, тут же переворачиваясь на живот, явно пачкая травой ещё и перед футболки, — Или это просто моя олимпийка, она мягкая вроде как.       Люциус от тычка немного поморщился, но тут же решил добродушно Лололошку простить за сию наглость. Протянул руку пониже, обхватывая рукав олимпийки, распробовал пальцами мягкую и немного шершавую текстуру, взял и во вторую руку, прижимая к себе. Действительно, это олимпийка мягкая такая. Тёплая и лёгкая ткань, уже заношенная и полностью перестроенная под самого Ло. Вон, ближе к локтю на рукаве вышита синими нитками звёздочка — Люциус уверен, что найдёт такую же на втором рукаве. И запах у олимпийки такой чудесный… Лавандовый, с примесью летнего тепла и морского бриза, немного ноток булочной неподалёку и такие невообразимые доброта и любовь ко всему живому, что в груди что-то стукнуло и забилось плавно, успокаивающе.       — Твоя олимпийка ко мне жмётся. Она приняла меня за тебя? — он спросил, оба рукава прижимая к себе наподобие объятий.       — Она всех обнимает. Но к тебе и вправду жмётся… Ты ей понравился, значит. Это хорошо, — удостоверил его Лололошка, болтая в воздухе ногами.       Люциус тоже перевернулся, плечом касаясь плеча Лололошки. Стал рассматривать специально пришитые к капюшону разноцветные лоскутки, перебирать пальцами надетые на шнурки бусины, читать самые-самые разные надписи, непонятно кем и когда сделанные глиттером. Вдыхал великолепный запах, теперь удвоившийся от самого Ло рядом, закрывал глаза, расслабляясь настолько, что даже хотелось спать, хотя дневной сон — не его стезя. Ло…       — Тебя можно называть Ло? Тебе так даже больше идёт, если честно. Но и Лололошка тоже хорошо, — внезапно спросил Люциус, поворачивая голову, чтобы встретить ответный взгляд, в котором отражался весь этот мир без всех изъянов. Хотелось услышать утвердительный ответ. Краткое имя звучало домашнее, роднее, теплее и заботливее. А рядом с ним было так тепло и хорошо, рядом с ним что-то в сердце громко мурчало, разморенное тихими разговорами и запахом домашних пирогов и ромашек, греющее на солнце нос и собирающее веснушки на плечах и крыльях — чайки, наверное.       Тот медленно кивнул, раз за разом взгляд оставляя лежать на родинке под глазом, будто клюнул его туда кто чернилами. Вот просто точка, а такой шарм придаёт этому эльфу, что хочется если не прыгать щенком от радости по всему двору, то хотя бы губами эту родинку почувствовать, провести по ней большим пальцем и впитать в себя эту волшбу, в пятнышке сосредоточенную.       — Можно, конечно. Меня так все зовут. А тебя я пока хочу только полным именем называть.       — Пока?       — Пока. Потом, может, я дойду и до Люца, и ещё до какого прозвища, если ты разрешишь, — Лололошка пожал плечами, всё же немного стесняясь так сразу говорить о постоянной традиции всем и каждому давать прозвища. Имена. Ласкательные приписки. Вторые лица и личности. И так все делают: мама называет его стрекозой, Селести Лошем, деда Бастиан — шутливо, естественно, — шакалёнком, и только Воланд неизменно Лололошкой. Воланд прозвища не особо любит, ни получать, ни давать.       А эльф этот, невероятный и вероятный одновременно, рассмеялся, падая снова на спину и руками за плечо Лололошки держась, сотрясаясь от смеха. Отчего смеётся хоть?       — Неужели и вправду думаешь, что я принц? Ни за что не поверю, что ты никогда и никому не давал вторые имена и не говорил им, как что-то само собой разумеющееся, — смог наконец сквозь смех выдавить и тут же со свистящим выдохом виском прижался к голому локтю Ло, — Ну, если хочешь, то считай меня принцем. Мне приятно. И имена какие хочешь давай, от тебя любое звучит, как будто речка течёт или чайка кричит. Их тут много, потому что они тебя за своего принимают.       А Лололошка мог только удивлённо глаза раскрыть и улыбнуться рассеянно, смотря, как Люциус снова ложится на спину и заглядывается на облака. Неужто он и этого ненаглядного смог заразить своим волшебством, смог научить его одним только своим присутствием разговаривать на облачно-фейском? Обычно это Ло такие вещи говорит, что дыхание перехватывает и в груди зарождается такое тепло, какое бывает только в мае… А тут на тебе — первый, считай, разговор, а его уже с ног сбивают и кладут на мягкую траву рядом с собой, выискивать драконов в облаках и пересчитывать летящих чаек. Ещё и комплименты делают, что ж такое.       — Спасибо. Правда спасибо, это ой, какой комплимент у нас, — он отвечает, не переворачиваясь на спину и оставаясь так, чтобы удобнее было считать искорки в вишнёвых глазах и родинки, которых оказалось невероятно много — будто кто маковые зёрнышки рассыпал. И смотреть на прилежно расчёсанные, но всё же немного помятые от лежания на спине волосы, и через тонкую ткань рубашки видеть, как в самой душе этого невероятного эльфа вырастают ростки полевых цветов вперемешку с лилиями и пионами, оплетают его самого полностью, забираются под коленки и на ключицы и там цветут.       — Правда? — поднял одну бровь Люциус и взглянул на Лололошку, рассматривая его перевёрнутое лицо такими глазами, что казалось, что на лице у него настоящие драгоценные камни. Но ничего дороже его глаз, наверное, и не может быть.       — Конечно правда, — ответил тот.       И снова не смог оторвать взгляд от его лица. Вся его внешность была настолько притягательна, настолько необычно божественной и хрупко-дорогой, что до него было страшно дотрагиваться, хотелось лишь любоваться его ресницами и рисовать пальцем на песке его профиль, а если когда-то доведётся дотронуться до кончика его волос, то это пошлёт такую чистейшую магию летать по всему городу, что… Невыносимо. Невообразимый, прекрасный, воздушный и при этом огненный, как ликорис, одним только своим появлением умудрившийся перевернуть все прошедшие летние дни — а также утра, вечера и послеобеденные отдыхи — с ног на голову и прокрутить, пахнущий кисло-сладкими ягодами и снегом, и снова — красивый, великолепный.       — Ты точно настоящий, эльф? — Ло не удержался, всё-таки спросил Люциуса, кладя свою голову на сложенные руки, — Ты больше похож на сказку перед сном или на сам сон.       А Люциус, не найдя, что ответить, немного подумал и обвил руками плечо Лололошки, обнимая, стараясь доказать, что да, он и вправду настоящий, он действительно здесь, полубожественный эльф и принц, приехавший откуда-то на красивой машине в двухэтажный коттедж рядом, без сомнений принявший леденец от незнакомца и лежащий сейчас с ним на его же олимпийке, смотрящий на облака и разговаривающий про чаек.       — Настоящий, настоящий. Так странно… Ты сам вчера пришёл, как какой-то фантом, на скамейку, сел рядом и подарил леденец, сегодня упал с неба на мой двор и заговорил про облака и лошадей, но в твоей реальности я не сомневаюсь. А я просто недолго рядом с тобой побыл, и ты всё ещё думаешь, что я иллюзия какая, — задумчиво пробормотал Люциус в плечо Ло. Затем решил, что ему неудобно, как коале, висеть на нём, и полностью сел, тут же обнимая Лололошку заново, теперь основательно утыкаясь носом куда-то в его воротник футболки и своими руками обхватывая того покрепче. И чего он вдруг решил его обнять?       Хотя что ещё с этим человеком, умеющим с чайками разговаривать и падать так, что на нём ни царапинки, делать? Тут только внимать каждому его слову, пытаться видеть то, что видит он, сидеть с ним на скамейке и на его же олимпийке, обнимать так крепко и по-детски почти неловко, что под грудиной что-то растягивалось, расправляло крылья и взлетало затем вместе со смехом.       — Ну, не знаю, — Ло всё-таки пожал плечами, будто совсем ему безразлично было, что великолепный принц обнял его, да и ещё искренне восхитился его умом.       Внутри хотелось кричать. Кататься по траве, дёргать ногами и отращивать перья от плеч до запястий, чтобы усадить Люциуса себе на спину и полететь, показать ему весь город, где поселилось чудо между камней на пляжах, в кепках детей, таинственно строящих замки из всего подряд, и в разукрашенных обоях и кедах — разного цвета, так смотреть на них веселее.       Лололошка внезапно обнял Люциуса так крепко, как только может, выбивая из того удивлённый вздох и огненные искры. Есть всё-таки волшебство внутри него, чего он отнекивался?       — Я поверю, что ты настоящий, если согласишься пойти ко мне домой. Конечно, не знаю, какой климат нужен эльфам в домах, но у меня есть раскраски и соковыжималка, а ещё я умею плести фенечки.       — Подлизываешься?       — Ни в коем случае. Только зову тебя, как кошку на рыбу. Или как змею на… Что там змеи едят? Слонов целиком заглатывают?       — Крольчатину они любят. И курицу. А слон в Айко вряд ли поместится, она мою руку едва оплетает, — Люциус посмеялся — длинные уши светились незаметно — и встал с олимпийки, поднимая её и собираясь уже оттряхнуть, но зелёные трафареты травы выглядели на ней слишком естественно. Поэтому он просто мастерски аккуратно сложил её, протянул Лололошке, тоже вставшему с земли. Перед глазами ресницы золотились на свету ласкового солнца.       — Ну… Крольчатины у меня нет дома. Могу её только нарисовать, — Ло пожал плечами и тоже встал с травы, со вздохом потягиваясь и забирая из рук Люциуса олимпийку. Рука сама потянулась к белой макушке, наконец-таки взъерошивая волосы и чувствуя, как по венам потекло жидкое тепло вперемешку с яблочным соком и карамельным сиропом, поднялось к голове и поселило там самые тёплые и нужные мысли, ещё не появившиеся общие воспоминания и желание быть рядом. Не зря они друг друга встретили.       Люциус, невзирая на свою нелюбовь к излишней тактильности, почти даже не почувствовал никакого отвержения. Только пробурчал что-то не особо внятное, но вполне цивильное, и тут же улыбнулся, прикрывая глаза светлыми ресницами.       — Пойдём уже к тебе домой, я хочу поглазеть на соковыжималку.       И всё же какая-то монаршая наглость у него присутствует. Стало ещё лучше и теплее.

***

      Соковыжималка вся блестела от внимания и соков всех фруктов, ягод и овощей, что Ло и Люциус смогли найти на кухне. Если обычно Аберы довольствовались кислющими яблочным и апельсиновым соками с мякотью и смешным зонтиком на краю высокого коктейльного стакана, то благолепие в человеческом обличии и с найденной на асфальте заколкой-змейкой на волосах решило, что сделать смузи из всего, что можно без страха взрыва закинуть в соковыжималку, будет хорошей идеей. И Лололошка согласился. Что ж.       Непонятная бурда жёлто-оранжевого цвета с зелёными вкраплениями чего-то не очень фруктового красовалась в стакане, прикрытым крышкой. Люциус восторженно глазел на неё и хихикал себе под нос, перемешивая мякоть деревянной палочкой для мороженого и иногда принюхиваясь к цитрусово-соусному запаху. Пробовать получившийся коктейль пока никто из них не решался, но им хватало и ярких пятен на белых столешницах.       Лололошка держал в руке стакан апельсинового сока, полученный битвами, по́том и обещаниями нарисовать Люциуса-вампира. Кто-то из них случайно опрокинул пакетик с блёстками, тут же оказавшимися на всевозможных поверхностях, в носу и даже в стакане. Теперь все зубы у Ло будут такими переливающимися, будто он спросонья откусил феечке крылья. Оба парня над этим посмеялись, Лололошка пожалел бедную фею и пообещал сделать для неё аппликацию из макарон и апельсиновой кожуры. И блёстки туда же.       — Твоя соковыжималка — прелесть, — вынес вердикт неизмеримый никакими милями и фаренгейтами эльф, выискивая на полках коробку с салфетками, чтобы наконец убрать буйство красок со стола.       — Спасибо. Ей приятно, — Лололошка хихикнул, встал со своего стула, на котором неведомым образом оказалась новая наклейка с чьей-то красивой росписью, подошёл к Люциусу, чтобы помочь ему в поисках.       — Очень на это надеюсь, — ответил Люциус. Он наконец отыскал белую коробочку, разукрашенную оранжевыми карандашами разных оттенков, и потянулся к ней рукой. В этот же миг туда потянулся и Ло. На его руке зашелестели бусины браслета. К руке Люциуса прилипли блёстки.       Кончики пальцев таких разных ладошек невесомо дотронулись друг до друга, будто бабочка села. Оба задержали дыхание, замерли, чувствуя, как в запястьях играются молнии. Медленно повернули головы друг к другу, взглянули на лица, освещённые мягким дневным солнцем да так и остались. Взгляд не отвести, какие распрекрасные.       Взъерошенный, так и не расчесавшийся Ло с пронзительными голубыми глазами, вздёрнутым к солнцу носу в веснушках, загорелый и порозовевший в слегка торчащих ушах. Губы чуть приоткрытые, сухие от жары. Один клык неровно торчит. А взгляд тёплый-тёплый, одевающий тебя в холодные вечера в вязаный свитер, обещающий показать весь мир, жмурящийся на солнце. Такой родной, будто он Люциуса всегда-всегда знал. И в прошлые жизни, как вещает великий Будда, и в следующих жизнях, когда они будут чайками или кошками. Или ручной змеёй и рыжим псом. Да кем угодно, всё равно рядом окажутся.       В сантиметрах десяти от него — Люциус. Всё такой же невесомый и прозрачный, тонкий, хрустальный. Глаза на свету опять бордовыми становятся, на сказочного эльфа похож. Ухо-серёжка поблёскивает, переливается где-то на периферии зрения. Под глазом родинка чёрная, и ещё ниже тонких губ, на подбородке. А на щеках цветут улыбками ямочки. По телевизору говорили, что это неправильно образованные мышцы лица. Как же это может быть неправильно? Правильнее этих милых ямочек и быть ничего не может. Они, как и сам Люциус, кажутся приятным сквозняком жарким днём. Ароматическими палочками. Большими за́мками и узкими улочками, фонарями и подвесками. Всем.       Про салфетки благополучно забыли. Ну и чёрт с ними, ей-Богу. Руки, успевшие затечь от такого положения, опустились вниз: бледная и тонкая ладонь с тонким браслетом-цепочкой на загорелое плечо, а ладошка побольше, с шуршащим волнами браслетом на запястье, на щёку, измазанную смузи с блёстками. Глаза в глаза. Душа в душу. Медленно…       Лололошка порозовел ещё сильнее. Румянец перешёл с ушей на шею, оттуда на плечи и в сильно бьющееся сердце и, наконец, добрался до щёк. А Люциус не розовел. Он отчаянно, совершенно стыдливо и видно краснел, ведь на бледной коже смущение видно ещё сильнее.       Внезапно Ло выдохнул, подался вперёд и немного вниз, притормаживая перед столкновением их лиц, и аккуратно, совсем нежно прикоснулся своим лбом о лоб мальчишки, недоумённо глядящего на него. Голубые глаза прикрылись, не зная, куда себя деть. Каре-бордовые глаза прикрылись в ответ, тоже не желая оставаться наедине со слишком шумным звоном в ушах.       Говорить снова не хотелось. Хотелось почувствовать друг друга, хотелось быть ближе и рядом, перебирать волосы — выбеленные локоны и каштаново-шоколадные кудряшки — и вдыхать запах трав и газировки из ларька, смотреть, смотреть, смотреть, не отрываясь ни на секунду. Хотелось почувствовать невидимые корни, которые оплели их сущности и соединили вместе, увидеть то дерево, которое выросло из семечка их первой встречи. Из взглядов, так много, как оказалось, значащих. И плевать, что они друг другу едва что-то говорили. Маленький Принц повторял за Лисом: «Зорко одно лишь сердце», а они доказали, что глаза с сердцем ещё как связаны.       Так они и стояли, едва дыша и делясь мыслями прямо через соединённые лбы. А потом…       — Сына! Ты бы знал, кого я сегодня увидела, я просто вне себя от… — в кухню ураганом влетела Райя, восхищённо рассказывая, видимо, о редком представителе здешней фауны. Завидев ошарашанные лица мальчишек, всё так же прижатых друг к другу, в её голове завертелись шестерёнки. Брелоковый робот-кубик своими ушками бился о ключи от дома на её поясе. На лице женщины расплылась хитрая, но беззлобная улыбка. Она прислонилась к мирно гудящему холодильнику и осмотрела с ног до головы сначала своего сына, а затем и незнакомого ей мальчишку.       — А ты у нас, получается, Люциус Хьюз? Тот самый эльф и молодой греческий бог? Приятно познакомиться. Вижу, вы уже успели насладиться смузи из всего подряд, — Райя хмыкнула, подошла к парням, всё ещё не отошедших друг от друга, потрепала их по волосам, а Лололошку ещё и за щёку ущипнула, чтобы не расслаблялся, — Я мама этого дикобраза с синяком на щеке. Райя Абер, работаю океанологом. Называй меня просто Райей.       — З-здравствуйте… — смог, наконец, выжать из себя Люциус, в один миг отскочил от всё ещё осмысляющего происходящее Ло и опустил голову, в смущении боясь посмотреть на Райю. Так неловко. Какой-то парень стоит на кухне с её сыном, обнимается с ним, а она его даже не знает. Или знает? Она ведь назвала его имя и фамилию, а ещё назвала его греческим богом. Так странно.       Парень медленно приподнял голову и оглядел сначала Ло, теперь что-то загадочно-смущённо пищащего, затем его маму. Невероятная схожесть. Высокий рост, яркие, как будто нарисованные, сине-голубые глаза, совершенная открытость, похожий смех… А, ну и, видимо, одни тапки на двоих. Розовые. Резиновые. Теперь ещё и в красных пятнах от клубники. Клубничный смузи, кстати, уже выпили. Вкусный был.       — А… А кого Вы там увидели? — внезапно спросил Люциус, заставляя обоих Аберов повернуть к нему голову. Райя тут же шикнула на Лололошку, чтобы тот перестал ныть о том, что мама прервала его самый волшебный момент в жизни, с восхищением вздохнула и подошла к подоконнику, теперь прислонившись к нему.       — Короткокрыла. Точно не разглядела, какой именно, он далековато был, но это точно он. Короткокрылы — рыбы из семейства Летучих рыб. У них необыкновенно большие передние плавники и манера выпрыгивать из воды, расправлять плавники и, как белка-летяга, планировать над водой. Сколько лет работаю, всё никак не удавалось увидеть его, всё на берегу ползала, с крабами и медузами здоровалась, — женщина рассмеялась и потянулась. Затем убрала с лица синюю прядь, взглянула на Люциуса и спросила, — Полдничать будешь? Не думаю, что вы своим смузи…       — Самым невероятным смузи в мире! — встрял Лололошка, подходя к Люциусу и мягко, совсем-совсем невесомо и ласково взял его за руку. По всему телу прошла дрожь. В желудке осели бабочки.       — …Своим самым невероятным смузи в мире наелись. Сделаем сейчас нам всем по кофе с мороженым, я достану пирог с яблоками и корицей, как раз устрою для тебя допрос с пристрастием, кто ты и почему мой сын сейчас держит тебя за руку, — она усмехнулась. Лололошка что-то недовольно мякнул, но руку не убрал, — Шучу, конечно. Просто очень интересно узнать новых соседей.       Неужели новые соседи — настолько редкое явление здесь? Или просто их семья источает такое доверие, что хочется сразу сделать их родными, поселить где-то поближе, у сердца, обернуть в мохнатое полотенце после купания в море их любви и заботы и оставить на плечах и носу следы солнцезащитного крема, где кожа обгорела от поцелуев солнечных и человеческих? Люциус не против.       Он пожал плечами и, последний раз сжав ладошку Ло, отпустил её. Подошёл к Райе, вопросительно на него смотрящей, и протянул ей свою руку — тонкую, бледную, похожую на крыло мотылька, такую, будто она на солнце никогда не бывала и лишь покоилась на клавишах пианино или смычке скрипки.       — Я с Вами ещё не поздоровался, некрасиво получается, — неожиданно серьёзно он пояснил и посмотрел, наконец, на лицо женщины.       Та несколько секунд стояла в ступоре. Затем по её лицу расплылась широкая улыбка и она засмеялась, загребая Люциуса в свои тёплые, невероятные объятия, взъерошила ещё сильнее его волосы, ткнула пальцем в горбинку на переносице — работа давнего-давнего скульптора, не иначе — и наконец вздохнула, прижимая его к себе.       — Дурашка ты. Прям как Ло, — она покачала головой и отлепила от себя абсолютно осоловевшего и расслабившегося Люциуса. Тот выглядел немного смущённым и не особо понявшим, почему эта красивая тётя так ему обрадовалась, но вполне жизнеспособным и счастливым, будто мармеладок из сладкого подарка наелся.       Лололошка выглядел не менее довольным, так ещё и гордым, что подружился с Люциусом и родился у Райи. Настоящий мамин сын.       — Давайте уже полдничать, — он предложил. На душе было тепло и радостно, будто туда кто-то залил горячего шоколада и оставил рядом песочные печенья со сладкими белыми звёздочками наверху.       За окном по небу плыли такие же кучерявые, как и утром, облака. День был и в правду хорошим. Немного смущённым, слегка запачканным и липким от фруктового сока, но таким сказочно-волшебным, что хотелось танцевать, раскрашивать и запускать воздушного змея. Но то-то ещё будет.

***

      Полдник вышел великолепным. Как ни странно, Люциус почти не чувствовал смущения из-за Райи и её неожиданной поимки. Но с Лололошкой под боком всё же было спокойнее. Надёжнее, как под тяжёлым клетчатым одеялом, как со светящимся ночником-корабликом с раскрытыми парусами, как возле самого родного и тёплого. А ещё совершенно радостно и немного щекотно в животе. Так спокойно. Так хорошо.       Кофе с мороженым — его на самом деле называют глясе, добавил Люциус — был вкусным и прохладным, яблочно-коричный пирог таял на языке и оставлял приятное покалывание на щеках, будто клевали птицы. Непринуждённая беседа, рассказы Райи про всех-всех морских обитателей, восторженные возгласы и смешки Лололошки, абсолютный покой окончательно разморили и так расслабленного Люциуса. Голос Райи убаюкивал, она будто бы мурчала, хотя и возбуждённо рассказывала о любимом деле. Тёплая рука Лололошки под столом, обвившая его руку, посылала маленькие молнии по его руке и дальше в голову, но даже это его не будило. В конечном итоге тот перестал что-то понимать и, прижав подбородок к груди, засопел.       — Ты посмотри-ка. Всё, с концами, — указала взглядом на мирно спящего и кажущегося маленьким, как пушистая ласка, парня Райя. Она тихо посмеялась над его очевидно неудобной позой, но будить не стала.       — Умаялся, бедный. Я к нему во двор с дерева грохнулся, потом мы лошадей в облаках искали, но он нашёл ангела, а потом мы делали смузи, пришла ты, мы почаёвничали… Он очень старался соответствовать моему волшебству. А ещё, кажется, не понял, что он сам тоже самый-самый волшебный. Зато уже знает, что я считаю его красивым принцем, — Лололошка мягко гладил кожу его руки большим пальцем. Держаться с ним за руки было очень чудесно и чудесато. В глазах бегали солнечные зайчики.       — Ну ничего, у вас ещё куча времени, чтобы объяснить друг другу, что вашим волшебством можно подсветить весь город, все моря и океаны и ещё для нескольких гирлянд останется, — женщина аккуратно встала со стула и потянулась. Затем собрала все тарелки и кружки и поставила их в раковину, оборачиваясь, чтобы посмотреть на сына, — У вас из глаз искры на бабочках вылетали, пока вы друг на друга смотрели. Это хороший знак, правильный. Берегите друг друга. Не сожгите этими искрами случайно. А пока буди его, у него же шея затечёт в таком положении.       Лололошка оглядел маму ещё раз. Благословила, значит, только что. К ушам подобрался румянец. Парень кивнул и свободной рукой потянулся к лицу с блёстками на щеке и сахарной пудрой от пирога на кончике носа — таком белом, что её почти и не видно. Приподнял спящее лицо за подбородок, ткнул несколько раз между бровями, дождался сонного мычания и едва разлепляющихся глаз.       — Не спи, замёрзнешь. Хотя руки у тебя тёплые, — Ло задумался и вновь посмотрел на Люциуса, что уже вот-вот, почти-почти проснулся. Ещё немного, и точно проснётся. Да.       — Я не спал, — тот широко зевнул, обнажая зубы с почему-то острыми клыками. Точно вампир. А вампиры умеют спать?       — Конечно, не спал. Просто задумался. А на волосах засели спящие гномы, которые закрывали тебе глаза, чтобы ты на меня не смотрел ими. А то я растаю, — парень хохотнул и поднялся со стула, оглядываясь. Мама куда-то незаметно улетучилась. И грязную посуду ему оставила. Кошмар.       Потянул со стула беловолосое нечто, взъерошенного и не особо довольного внезапным пробуждением, повёл его с кухни в свою комнату, усадил на кровать и сел рядом, смотря на него и умиляясь сонной моське.       — Очнулся от размышлений?       — Не особо, — буркнул тот и упал головой на чужое плечо в футболке. Что-то опять недовольно проворчал и, наконец, раскрыл глаза пошире. Осмотрел светлую комнату, поглазел на плакаты, посмеялся с морды мягкой игрушки и восхитился многочисленными рисунками. Затем внезапно порылся у себя в кармане брюк и достал оттуда что-то прямоугольное, — У меня есть с собой кассета с фильмом. У тебя есть видеомагнитофон?       Ло только похлопал глазками. Решив не выяснять, каким образом в узком кармане практически школьных брюк уместилась кассета, он кивнул и достал из шкафа не менее важную в его повседневном времяпрепровождении коробочку. Сначала он пультом в красивом чехле — сделала Селести — включил телевизор. Вытащил из коробки видик, протёр его салфеткой и поставил на его законное место, подключил его к телевизору в углу и взял из рук Люциуса кассету, вставив её в видик.       Через время загорелось название фильма. Какой-то иностранный, с красивым названием и хорошей озвучкой. Солнце плыло по небосводу. Оранжевые лучи щекотали носы и ловили в глазах блики, чтобы ярче светить. А Люциус с Лололошкой накидали на пол подушек, чтобы мягче было, сели между ними и как можно ближе друг к другу. Уменьшили звук, чтобы не било в ушах, а слышно было кроме слов из фильма ещё и размеренно бьющиеся сердца.       Тук-тук. Главные герои смотрят друг на друга с нежностью, подростковой влюблённостью. Тук-тук. Они танцуют на выпускном балу, даже не пытаясь отстраниться друг от друга после окончания музыки. Тук-тук. Мягкий свет падает на нежные очертания лица, украшая горящие интересом каре-бордовые глаза, нос с горбинкой и несколько наимилейших родинок… Кажется, Ло смотрит вовсе не на экран. Славно. Его глаза снова прилипли к нему, отчаянно нежному и тоскливо-красивому, будто он вылез с какой-то картины, будто его вылепил из глины безнадёжно влюблённый скульптор, будто светлячки, рассекая лунный свет, вышили своими нитками-светом Люциуса где-то на холсте.       Зрелища завораживали. Золотые серёжки с висячками из камушков ярко передавали по своей невидимой связи безбожно ласковый взгляд ярко-голубых глаз. Но Люциус на Ло не смотрел, как бы грустно это ни звучало. Он его чувствовал. Нашёл на ощупь его руку, переплёл их пальцы, снова положил свою голову тому на плечо... И растворился в нём. Потоки их душ слились в один, укутавший их в свои ленты-сны, гладящий их по влюблённым головам и желающий им всего самого хорошего. Разумы шептались друг с другом, выстукивали по нейронным связям бесконечные ласки, пробирали их сущности до самого-самого. Жили.       Фильм всё шёл и шёл, птицы за окном щебетали последние дневные песни, чайки отправлялись за ужином для своих птенцов. Краснел закат, и лучами своими согревал души, обновлял волшебную плёночку, укутавшую всех страждущих, играл с морем, окрашивая его в необыкновенные цвета - такие только во снах и на детских рисунках. Шумело море, готовясь убаюкать всех. Впрочем, некоторых уже удалось заобнимать своими волнами-ладошками и приготовить ко сну.       На плече Лололошки вновь покоилась голова Люциуса. Руки и ноги их сплелись в немыслимые узлы, дыхание сливалось в одно на двоих вместе с биением сердца. Фильм давно закончился. Капризный видик выплюнул кассету и затих. В комнате был лёгкий ветерок, который охлаждал горящие от близости щёки. Оба мирно спали, а волшебство их удвоилось, утроилось, возросло в тысячи и миллионы раз, оплело каждый уголок этой комнаты, дома, города, мира и вселенной, добралось до другой вселенной, где они ещё не сидят вот так рядом друг с другом, окропило их своим теплом и любовью, и вот уже другой Лололошка держит за руку другого Люциуса. Переплетает пальцы, подносит костяшки к губам и целует, обнимает со спины и дарит всю-всю свою любовь.       Вот и в этой вселенной они будут вместе. Только вот проснутся, и будут осознанно любить друг друга... И сейчас любят.       Закат догорел. Искры в прикрытых глазах освещали их лица, Райя тихонько зашла и выключила телевизор. Затем подумала и накрыла этих двоих пледом. Пусть пока поспят. Да благословят их небеса.