Трюк с монеткой

Сентябрь 2009 г.

      В вагоне токийского метро было битком. Иори Утахиме «посчастливилось» попасть в утренний час пик. Людская толпа, торопливо вливающаяся в двери под звуки весёленькой мелодии, нервировала. Утахиме погрузилась в мысли, восстанавливая в памяти детали миссии, после которой у неё и сейчас то и дело перехватывало дыхание из-за остатков циркулирующего в крови адреналина. Чувствуя себя неуютно в усилившейся тесноте купе, она натянула тугие манжеты кофты на сбитые костяшки, чтобы не привлекать любопытных взглядов. Их было бы легче спрятать в рукавах косодэ. Наверное, всё же стоит вернуться к одеянию мико. В нём как-то привычнее. Утахиме попыталась обмахнуться ладонью, ощутив, что начинает активно потеть в нарастающей давке. Облегающий спортивный костюм вдруг показался ей ещё более тесным. Утахиме уже успела застать какого-то серого офисного клерка за беспардонным разглядыванием её задницы и, поймав его взгляд, постаралась мысленно донести, что если он притронется к ней, то она сломает ему пальцы. Только вот скромный наряд маленькой мико никак не защитил её от участи быть облапанной на клановых собраниях и свадьбах, а значит, какой тогда в нём смысл? Там ломать пальцы Утахиме не могла. Слабая, маленькая Иори Утахиме, без клана, без статуса. Она чуть поморщилась, когда ещё одна вечно уставшая офисная работница втиснулась рядом, вонзив угол портфеля прямиком ей под рёбра. Было душно и шумно, двери всё никак не закрывались, и Утахиме явственно ощущала, как под леггинсами для йоги уже наливается синяк в том месте, куда её хлестнуло омерзительно непропорциональное, желеподобное щупальце проклятия. Она не ожидала нападения, и ударом её впечатало в стену, поэтому теперь Утахиме прислушивалась к ощущениям, пытаясь решить, стоит ли съездить к Сёко или обойдётся. Бедро ныло, и, похоже, там, где упругая лапа проклятия соприкоснулась с телом, уже формировалась плотная шишка, как после удара резиновым тапком. Утахиме поморщилась, коснувшись ладонью болезненной точки. Надеть спортивный костюм было интересным экспериментом, но многослойное одеяние мико, скорее всего, поглотило бы часть ударной силы. Она нахмурилась от нарастающего раздражения при виде ещё бóльшего количества народа, набивающегося в вагон и оттесняющего её вглубь толпы. Утахиме схватилась за верхний поручень, и её сдавило живыми человеческими тисками. Какой-то служащий слева громко фыркнул и медленно моргнул с коровьим равнодушием, когда она окатила его злобным взглядом за то, что он наступил ей на кроссовки, и чёртовы двери, наконец, закрылись. Горло тоже саднило нещадно. Утахиме перенапрягла связки во время миссии. Наверное, только это сейчас её сдерживало. Она снова уставилась на клерка с равнодушным пустым взглядом. Условия были и впрямь идеальными. Этому человеку было наплевать на неё, её кроссовки и даже на тесноту в вагоне. Украдкой взглянув направо, Утахиме отметила, что офисная работница тоже совершенно безучастно покачивается в такт движению поезда. Ей, зажатой между ними, даже не пришлось бы повышать голос. Простой напев, тихий, будто застрявшая в голове мелодия, случайно сорвавшаяся с губ, и они лишь испытают совсем лёгкую дезориентацию и отойдут от неё, не почувствовав ничего дурного или что ими кто-то манипулирует, поскольку сами едва ли замечают Утахиме. Сомнительно, что между ними уже могла установиться какая-то эмоциональная обратная связь, позволившая им насторожиться и сбросить гипноз, который Утахиме планировала применить. Утахиме задумалась, не вызовет ли она случайно эффект домино из толкающихся пассажиров, если чуть повысит голос. Связки были слишком перенапряжены, чтобы такое могло произойти, но ощутимое безразличие, висящее в купе, могло означать, что даже при самом слабом исполнении техника будет максимально эффективна. Если бы она не использовала её, чтобы обмануть проклятие перед тем, как оно грохнуло её о стену, то сил, может, и хватило бы. Она применила один из своих Шести Приёмов как раз перед тем, как на неё обрушилась мерзкая лапа. Монетка перескакивает из одной руки в другую. Всего несколько мелодичных фраз вполголоса не сильно навредят ей; просто парочка соблазнительных словечек нараспев, лёгкая дезориентация, и у неё, быть может, появится шанс нормально вздохнуть и оценить свои травмы. Утахиме сглотнула, зачерпнув кроху проклятой энергии из низа живота, чтобы проверить степень возможного резонанса. Резерв был пугающе низок. Стоило бы поберечь на всякий случай. Но если она просто сосредоточится на двух ближайших попутчиках, сдавливающих её с обеих сторон, то и проклятой энергии много не понадобится. Утахиме владела Шестью Приёмами — своеобразными трюками, представляющими собой мелодичные напевы, путающие мысли и внушающие противникам её волю. Шесть уловок, позволяющие сбить с толку, подорвать уверенность и поставить в тупик, но требующие такой концентрации и физического напряжения речевого аппарата, что порой Утахиме сомневалась, стоило ли оно того. Она часто пускала в ход кулаки только чтобы не чувствовать вкуса крови на языке. Но, по крайней мере, она была быстрой и ловкой. Могла ударить, как гадюка. Милая слабая маленькая Утахиме. Которой нравилось выдавать желаемое за действительное. Она сглотнула, и озорная улыбка, которую не удалось сдержать, растянула ей губы, стоило влить в слова толику проклятой энергии, придавая им мелодичность, ошибочно принимаемую за песню. — Следите за монеткой, — лукаво мурлыкнула Утахиме с лёгкой вибрацией в голосе. Взгляды двух пассажиров остановились на ней; Утахиме увидела в их зрачках вихрь собственной проклятой энергии, а после выражения их лиц стали безмятежными. Она применила свой трюк. Монетка визуально меняется. — Я большая, не кажется ли вам? — сладко прошептала Утахиме с ударением на втором слове. — Слишком большая. Здесь много людей, так что в это легко поверить. Она приготовилась к резкой реакции, которую могли вызвать их эмоции, но пара просто отступила от неё, не сказав ни слова, а Утахиме так обожгло горло, словно она глотнула кипятка. Отблеск её проклятой энергии в их глазах потух. Вокруг стало свободнее, и Утахиме ощутила, что губы против воли чуть растянулись в торжествующей улыбке обманщицы, которую она так ненавидела. Теперь горло болело по-настоящему. Наверное, всё же стоит отыскать Сёко, которую, скорее всего, придётся разбудить или вытащить из чьей-то постели. Нет, ванна и два пальца хорошего виски перед долгим сном должны привести её в порядок. Утахиме не любила признаваться в своих травмах, даже подруге. Она обязана была постоянно превозмогать, будучи шаманкой столь низкой силы. Уносимая из метро человеческим потоком, Утахиме внезапно почувствовала спиной, как в рюкзаке настойчиво вибрирует раскладушка. Щурясь от яркого утреннего солнца, она выудила телефон и раскрыла. Нахмурилась, потому что сердце подскочило к горлу. 27 сообщений, 4 пропущенных вызова. И самое поганое — все они от Годжо Сатору. Утахиме стиснула зубы и уже собралась открыть одно из них, когда телефон зазвонил снова. Ночь напряжённой борьбы с проклятием, синяки и боль в горле вдруг обрушились на неё всем своим весом. — Да, Годжо? — прогавкала она в трубку. — Блять, наконец-то, Утахиме, — послышался из динамика недовольный голос. — Почему ты не отвечаешь? — Метро, — коротко бросила она, уже не вполне уверенная, что он позвонил ей только чтобы позлить. — Что случилось? Если это очередная шутка, Утахиме предпочла бы, чтобы он сразу приступил к делу, и она могла бы вернуться домой, в свою убогую маленькую квартирку, и спокойно понежиться в ванне. — Мне нужна твоя помощь. Срочно. Утахиме замедлила шаг, огибаемая рекой пассажиров. — Моя помощь? — переспросила она с явным скепсисом. — Да. Именно твоя. Только ты можешь помочь. — Годжо говорил как никогда серьёзно. — Это важно, Ута. Утахиме замерла как вкопанная; от его тона в животе у неё стремительно затянулся узел. Она уже слышала однажды такой тон — в голосе Годжо звучало что-то грубое и тяжёлое, каменное. — Ты издеваешься надо мной, Годжо? — тихо спросила она. — Нет, — ответил он, не выдав интонацией ни малейшего намёка на возможную ложь. — Нам нужно встретиться как можно скорее. Ты не уставшая? Я имею в виду твою проклятую энергию. Утахиме стиснула телефон, злясь на саму себя. Он зовёт её на миссию. Годжо нужна её помощь в бою с чем-то чудовищным, а она растратила и без того жалкие крохи проклятой энергии на то, чтобы получить немного свободного места в поезде. Как же глупо. Но, как бы сильно это её ни раздражало, миссия с Годжо, возможно, могла стать той наградой, которая была ей так необходима. Годжо Сатору никогда не порекомендовал бы её для повышения, но наблюдательный Совет обязательно отметит, что она для него кто-то вроде товарища. Что она ему нужна. — Да, я в порядке, — не моргнув глазом, солгала она. — Где ты? Он отправил ей адрес сообщением, и Утахиме развернулась и поспешила обратно к метро. Скрипя подошвами кроссовок на пути к эскалаторам, Утахиме прокручивала в голове тот момент, когда перед тем, как ей пришлось рвануть в недра земли, Годжо вдруг проговорил неожиданно хрипло: — Ута, поторопись и никому не говори, куда идёшь.

***

Утахиме неуверенно взглянула на фасад возвышающегося перед ней правительственного здания, сверкающего на ярком солнце, высокого и даже какого-то накрахмаленного. Жалкие низкоуровневые проклятия любили такие здания и обычно гудели над головами стоящих в очереди граждан и потрёпанных чиновников, ползали по потолку и портили документы. Когда она вошла, то заметила несколько мухоподобных уродцев, бьющихся о стекло, но не почувствовала ничего большого и тёмного, что могло бы вызвать нечто настолько пагубное, что она вдруг понадобилась Годжо. По спине бежали мурашки от любопытства и предвкушения того, что её ожидает, и Утахиме стала автоматически разминать пальцы, готовые сбить с толку или атаковать. Она не обратила внимания на мелкие проклятия, с которыми столкнулась на лестнице, потому что необходимо было приберечь оставшуюся энергию для предстоящего. Потом ещё раз проверила сообщение Годжо, чтобы убедиться, что она действительно находится на нужном этаже. Социальные службы. Утахиме оторвала взгляд от экрана, собираясь обернуться и проверить снова, но вдруг увидела знакомые очертания высокой фигуры и копну светлых волос. Годжо заметил её, и на долю секунды на его лице отразилось облегчение, тут же, впрочем, сменившееся пакостной ухмылкой. Утахиме приготовилась к очередным глупым шуточкам. — Ты нашла меня, — патетично выдохнул он, когда она приблизилась. Утахиме нахмурилась, удивившись, что его голос звучит совсем не настойчиво и приглушённо, как при телефонном разговоре. Она растерянно тряхнула головой, сгоняя с мыслей нити подозрений, и вгляделась в эту версию Годжо, стоящую перед ней. Он изменился с их последней встречи — казался выше, чуть шире в плечах и был без солнцезащитных очков, а форму шамана сменил на тёмно-синие брюки чинос и накрахмаленную белоснежную рубашку на пуговицах. Обычно пребывающие в лёгком беспорядке волосы сегодня у него были разделены пробором и зачёсаны назад. Он выглядел по-деловому. Старше, обходительнее, красивее. Утахиме прищурилась. — Что за вид? — подозрительно спросила она. Годжо цепким взглядом окинул её одеяние. — Что за вид у тебя? — парировал он с лёгким замешательством. — Ты похожа на развратную инструкторшу по йоге. Утахиме покраснела, нахмурилась и снова натянула рукава облегающей кофты на костяшки пальцев в попытке сохранить привычную скромность. — Я только вернулась с задания. Подумалось, что в спортивном костюме буду двигаться свободнее, — пренебрежительно проворчала она, сопровождаемая неприятным чувством зарождающегося в животе дискомфорта, который всегда испытывала в присутствии Годжо. — Что случилось? Он слегка посерьезнел и ещё раз, с уже бóльшим вниманием, оглядел её с головы до ног. Утахиме поняла, что Годжо заглядывает глубже слоя обтягивающей одежды, и ощутила себя ещё более уязвимой перед ним. — С задания? Твоя проклятая энергия… — В порядке. Я в порядке, — резко перебила Утахиме. — Объясни, что происходит. — Мне нужно, чтобы ты проделала свой ведьмовской трючок, — тихо проговорил Годжо, карикатурно пошевелив пальцами. — Маленькую абракадабру. От неприкрытой снисходительности в его тоне Утахиме затопил гнев. — Я ухожу. Годжо схватил её за запястье, когда она уже развернулась, и весьма грубо поволок назад. — Пожалуйста, Ута. Это серьёзно. И снова в его голосе прорезались тревожаще строгие нотки, заставившие Утахиме замереть на месте и упереть руку ему в грудь, потому что Годжо притянул её слишком близко. В последний раз такой тон в его исполнении она слышала, когда закончилось его детство, когда он был в отчаянии из-за того, кого больше не мог защитить. Кажется, тогда они последний раз и разговаривали. Две тысячи седьмой. Тогда Годжо был ребёнком. Они оба были детьми. Утахиме посмотрела ему в лицо, в открытые глаза, блестящие лазурью, и невольно приоткрыла губы, осознав, насколько давно не виделась с ним в действительности. Флуоресцентные лампы творили нечто странное с жуткой, древней магией его радужек. Мог ли Годжо Сатору стать ещё сильнее за те два года, что они не встречались? Утахиме сжала губы. Чем больше силы, тем больше врагов. Годжо медленно разжал пальцы, когда понял, что она не собирается уходить. — Взгляни, — попросил он, движением подбородка указав на дверь напротив. Утахиме прищурилась. Свет из кабинета бликовал на стеклянной дверной панели. На диване у окна, скрестив руки, сидел хмурый мальчик, пустым взглядом уставившийся на свои колени. На полу перед ним Утахиме разглядела такую же маленькую девочку, собиравшую пазл на низком кофейном столике. — Годжо, — она сглотнула, — кто эти дети? Даже через дверь чувствовалась проклятая энергия, волнами исходящая от этого угрюмо сгорбившегося мальчика. Утахиме перевела взгляд на девочку. Ничего. Ни капли проклятой энергии. Что-то в мальчике показалось Утахиме смутно знакомым. — Это Фушигуро Мегуми, — из-за спины объяснил Годжо, медленно подталкивая Утахиме к стеклу, — и его сводная сестра Цумики. Утахиме сдержала потрясённый вздох и поморщилась от боли — горло царапнуло так, будто она проглотила, по меньшей мере, кость. — Тодзи, — тихо произнесла она, вспомнив, кто носил эту фамилию. Лихорадочно размышляя, Утахиме обернулась и пристально уставилась на Годжо. Сейчас дело было явно не в фамилии. — Годжо, что ты задумал? — Предотвратить кое-что. А не-маги мне немного мешают в этом деле. — Ты прячешь их от клана Зенин, — прошептала Утахиме, неосознанно прикрыв рукой стеклянную панель, будто это в действительности могло бы поспособствовать исчезновению детей. В их отвратительном мире самое худшее, чем только мог обладать человек — это невинность. Утахиме снова взглянула на девочку, отметив отсутствие у неё ореола энергии и предельное спокойствие ауры в сравнении со сводным братом. У клана Зенин это считалось бóльшим грехом, чем быть ребёнком. — Пытаюсь. Эта тётка из соцслужбы придралась к моим фальшивым документам об усыновлении, — сварливо прошептал Годжо. — Их школа отметила «некоторые аномалии» в нашей семейной обстановке. Годжо всегда был высоким, но сейчас Утахиме казалось, что он нависает над ней, пока она всматривалась в его лицо, с лёгкой иронией взглянув на ровный пробор в волосах, скрупулёзно уложенных гелем. Несомненно, он пытался выглядеть старше. — Ты усыновил их? — недоуменно прошептала Утахиме. — Тебе девятнадцать. Годжо криво ухмыльнулся. — Ну, вообще-то, не совсем так. В документах указано, что мне двадцать пять. Так что ты всё-таки не мой семпай. Утахиме закатила глаза, но не сумела побороть смятение, вызванное осознанием силы и богатства клана, который возглавлял Годжо, и тем, как легко он мог воплощать свои желания и стремления, невзирая на ограничения обычного мира. Смятение, впрочем, мгновенно сменилось раздражением на кланы и старейшин, которые будто игнорировали тот факт, что она — слабейшая — могла при должном желании провернуть то же самое. — Годжо, — прошипела она, не разжимая зубов. — Эй! Не смотри на меня так. Я не думал, что придётся это доказывать, — добавил он, вскинув руки. — Ты хочешь, чтобы я заставила социальную работницу поверить в это, — резюмировала Утахиме с нарастающим беспокойством. Не предвиделось никакой битвы. Никакой возможности проявить себя. Она не товарищ Годжо — лишь средство для достижения цели. — Да. Пожалуйста, Ута. Это не займёт и пары секунд твоего времени, — по-мальчишески порывисто выдохнул Годжо, одной интонацией перечеркнув доводы в пользу возраста, указанного в поддельных документах, что лежали на столе в кабинете. Утахиме снова вгляделась в лицо Годжо, в его странную, тревожащую красоту. Медленно по кусочкам собрала сцену, которая происходила здесь до её прибытия. Он не просто так снял очки. Он уже пытался очаровать эту женщину, и это было проблемой. — Годжо, ты понравился соцработнице? — ровным голосом спросила Утахиме, устало уперев руки в бока. Сначала он будто удивился её вопросу, но почти сразу же растянул губы в обворожительной улыбке, от которой на одной его щеке появилась ямочка. — Разве есть тот, кому я могу не понравиться? — легкомысленно поинтересовался Годжо, но в его словах послышалась уязвлённая усмешка. Утахиме прищурилась. — Ты её разозлил? — кратко перевела она, скрестив руки на груди. — Это имеет отношение к делу? — вопросом ответил он, и в его глазах заиграла улыбка. — Это важно, потому что если у неё уже есть эмоциональная реакция на тебя, у меня может не получиться это обойти. Эмоции возвращаются. Я могу вмешаться в её мысли и впечатления, но эмоции идут изнутри и имеют тенденцию закрепляться и сводить на нет мою технику. — О, — выдохнул Годжо, чуть вытягиваясь лицом. — Может, всё же попробуешь? Я бы не стал просить тебя, не будь это всё настолько серьёзно. Утахиме вздохнула, вполне осознавая, что в процессе может закашляться кровью, и Годжо это увидит. — Разве дети не подтвердили твою историю? Они не хотят жить с тобой? — тихо спросила она, внезапно почувствовав укол жалости к маленькому угрюмому мальчику, уставившемуся на свои острые коленки. — Они-то подтвердили. Вообще-то, они вполне хладнокровные лжецы. Даже жутко немного, но, думаю, это адаптация для выживания в действии, — усмехнулся Годжо. — Но эта госпожа, похоже, не верит, что это не я научил их отвечать на вопросы, которые им задают в школе. К сожалению, она права. Утахиме снова отметила, что с губ Годжо сползла ухмылка. В глубине его глаз мелькнула тень, которую он тут же попытался сморгнуть. — Пожалуйста, Ута. Ты единственная, кого я могу попросить об этом. Утахиме испытала странное тянущее чувство в животе от осознания того, что Годжо из всех прочих нуждался именно в ней. Просить другого шамана о помощи что-то да значило. — Ладно. Я попробую, — сдалась она. — Не факт, что сработает, но я попробую. — Чёрт, спасибо! Спасибо тебе, Ута! — Годжо пришёл в восторг. Стаскивая с неё рюкзак, он случайно задел свежий синяк. Утахиме сдержала болезненное шипение. — Ты просто повторяй за мной. Не злись. И не принимай ничего близко к сердцу, ладно? Он бросил её рюкзак в коридоре. Утахиме даже не успела ответить, потому что Годжо распахнул дверь кабинета, грохнув ею о стену, и втащил её внутрь, приобняв за талию. — А вот и она. Занятие по пилатесу затянулось, — радостно прощебетал он. Утахиме открыла было рот, чтобы поприветствовать ошеломлённых женщин, сидевших за столами, но девочка, собиравшая пазл, вдруг подскочила к ней и обхватила за бёдра, уткнувшись лицом в живот. — Наконец-то ты пришла, — жалобно прохныкала она. — Мы скоро домой? Утахиме дрожащими пальцами дотронулась до блестящего хвостика девочки. Она была совершенно сбита с толку, но надеялась, что по ней не слишком заметно. — Скоро. — Она сглотнула, погладив малышку по волосам. Мегуми ожёг её сердитым взглядом. — Я голоден, — сказал он глухим голосом, а затем, подумав, словно нехотя добавил: — Мамочка. Утахиме так и замерла, прижав руку к волосам Цумики. Сердце подскочило к горлу, а в груди заклокотал гнев, и она медленно перевела взгляд на Годжо, всё ещё обнимающего её за талию. Он невозмутимо улыбнулся и посмотрел на девочку, мёртвой хваткой вцепившуюся в «маму». Цумики подняла лицо, уперевшись подбородком Утахиме в живот. — Мы оставили наши бенто в школе. Не успели забрать, — объяснила она жалобным голосом. — А папа сегодня сделал нам рисовые шарики Хелло Китти. Утахиме слышала грохот собственного сердца в ушах. Она начала догадываться, в чём именно заключались аномалии, связанные с усыновлением. — Заканчивай пазл, дорогая. Мы скоро уходим. Она была готова убить Годжо. Успокоиться удалось только после того, как она представила треск его костей под ударом своего кулака. — Извините, что заставила вас ждать, — вежливо сказала она женщине за стойкой, которая наблюдала за этим цирком поверх прямоугольных стёкол очков. — В чём заключается проблема? Женщина выглядела равнодушной. Это обнадёживало, ведь если Утахиме требовалось сгладить острые углы в чьём-то восприятии, безразличие всегда было наилучшей отправной точкой. Но могло статься, что перед Утахиме стоял человек, искусно умеющий владеть лицом. Ничего не выражающим взглядом женщина скользнула по спортивной одежде Утахиме и остановилась на её лице. Утахиме вздрогнула, когда рука Годжо сползла по изгибу талии и замерла точно на её заднице. — Меня зовут Охаши Ёри. В ответ на сообщение из школы, в которой обучаются эти дети, у нас возникло несколько вопросов к вам и вашему... мужу. Утахиме с достоинством выдержала намеренную паузу, последовавшую за словами соцработницы, и медленно моргнула. Незаметно опустив руку, она оторвала ладонь Годжо от своей ягодицы. На губы медленно, но неукротимо рвалась озорная ухмылка, сопровождающая активацию техники, и Утахиме запаниковала, потому что не успела как следует продумать стратегию общения с будущей жертвой. — Следи за монеткой, — пропела она с колотящимся сердцем, обернув слова проклятой энергией. Глаза Охаши Ёри распахнулись чуть шире, после чего стали пустыми. Утахиме увидела, как вихрь её энергии вращается в тёмных радужках женщины напротив. Трюк сработал. Монетка визуально меняется. — Мы молоды, верно? — певучий голос Утахиме бархатно скользнул по поверхности стола, приятным, вкрадчивым вопросом. — Но мы очень способны. Мы одеты так, что это подтверждает нашу историю, так что в неё легко поверить. — Вы молоды. Но способны, — повторила соцработница, как будто это было её личное наблюдение, но тут же нахмурилась, потому что вмешалось внутреннее чутьё. — Вы — приёмная мать этих детей? Утахиме добавила в голос проклятой энергии, словно окунула кисть для каллиграфии в чернила. — Я приёмная мать этих детей, разве не видно? — мягко вопросила она, подпустив в голос дразнящий дрожи. — Молодая, способная, счастливая мать. Дети знают меня, так что в это легко поверить. Соцработница улыбнулась, её мысли изменили уклон, сгладились. У Утахиме горело горло, жар проклятой энергии обдирал слизистую, поднимаясь из низа живота и проходя через голосовые связки. Резерв был практически пуст. Утахиме охватила паника, когда бровь женщины снова дёрнулась, стоило её взгляду на миг упасть на Годжо. Охаши снова уставилась на Утахиме, её глаза ещё отливали синевой от проклятой техники, но неприязнь к Годжо боролась с логическими доводами. Она посмотрела на бумаги перед собой, что-то прочла, а затем подняла глаза. — Вас зовут Годжо Утахиме? Приёмная мать, которую никогда не видели в школе? — спросила она, будто обращаясь к самой себе, и нахмурилась сильнее, пытаясь справиться с замешательством, навязанным чужой волей, путающей разум. Было заметно, что подозрения в связи с утвердившейся в ней негативной эмоциональной реакцией на Годжо начинают брать верх. — Вы жена этого человека? Утахиме впилась взглядом в Годжо; горло страшно горело, поеденное кислотой проклятой энергии в борьбе с настойчивостью женщины. Утахиме хотела бы не улыбаться так, как вынуждала техника, потому что была уверена, что улыбка делала её похожей на сообщницу заговорщика. Эта озорная, лисья улыбочка. Следующие слова она максимально сдобрила проклятой энергией, и они впитали её, словно кусок хлеба, брошенный в суп. — Я жена этого человека, разве нет? — мелодично промурлыкала Утахиме, но на конце фразы голос всё равно чуть дрогнул из-за чудовищного усилия. — Так написано на бумаге, и вот, я пришла, так что в это легко поверить. Женщина улыбнулась и послушно уткнулась в документы, кивая написанному там. Утахиме побледнела. Этот говнюк действительно вписал её имя. Утахиме поспешила положить этому конец, потому что была на пределе. На кончике языка уже чувствовался медный привкус. На следующие слова она нанесла тончайший слой проклятой энергии. — Этот человек — настоящий клоун, не правда ли? — заискивающе пропела она, давая женщине возможность подтвердить свои предубеждения, чтобы можно было использовать это в свою пользу. — Но дети с ним в безопасности. Они смотрят на него с доверием, так что в это легко поверить. Охаши Ёри кивнула, не отрывая взгляда от фальшивых бумаг. — Извините, что отняла у вас время, — пробормотала она. — Это была просто проверка. Утахиме в ответ кивнула, сглотнув кровь. Она чувствовала себя совершенно измотанной, но адреналин, раздражение и шок придали ей столь необходимые силы, чтобы встать с жёсткого стула вместе с «мужем». Годжо с лёгким удивлением опустил взгляд, когда она взяла его за руку. На фоне его большой ладони её тонкие пальцы казались ещё более маленькими. Другую руку Утахиме протянула Цумики, и девочка с готовностью вцепилась в неё. — Нет необходимости следить за счастливой семьей, не так ли? — прохрипела она Охаши, собрав последние капли проклятой энергии, чтобы пробиться в её разум напевной модуляцией своего голоса. — Ты полностью удовлетворена и, возможно, даже забудешь подробности этого дела к вечеру. Он держит меня за руку, а я держу за руку Цумики, так что в это легко поверить. — Спасибо, что уделили время, Годжо-сан, — устало улыбнулась женщина, поклонившись Утахиме. Утахиме моргнула, когда поняла, что Охаши Ёри обращается к ней. Потом взяла себя в руки и сухо поклонилась в ответ, снова сглотнув кровь, надеясь, что она не выступила между зубами. Улыбка, так ненавистная ей, к счастью, уже сошла с губ. Поманив Мегуми за собой, они вышли, но до самой лестницы Годжо руки не разжал. — Спасибо, Утахиме, — шепнул он, когда они спешно покидали здание, воспользовавшись лестницей вместо лифта, чтобы сбежать как можно скорее. — Я могу всё объяснить. — Я убью тебя, — процедила до крайности измученная техникой Утахиме срывающимся голосом, задыхаясь от бега по лестнице. Они выбежали из здания в по-летнему жаркое утро, снова угодив в оживлённый поток токийских пешеходов. — Родители-одиночки не могут усыновлять. Я импровизировал, потому что не мог оставить это поле пустым, — не медля, пустился в объяснения Годжо, когда они скрылись из поля зрения всех окон. — Это просто поддельные документы, Ута. Я не ожидал, что кто-то станет в них копаться. Утахиме вырвала руку и врезала Годжо в упор, словно он был деревянным тренировочным манекеном. Впервые с тех пор, как они познакомились, её кулак впечатался в твёрдую мышцу его груди, заставив Годжо со стоном отступить. Она удовлетворённо усмехнулась, наконец-то выместив на виновнике своё раздражение. Краем глаза заметила, что Мегуми чуть улыбнулся, и её охватил прилив нежности к этому ребёнку, которого она совсем не знала. — Эй. Нечестно, — проворчал Годжо, потирая место под ключицей, куда пришёлся удар. — Ты вписал моё имя! — прошипела она, чувствуя болезненную пульсацию в сбитых костяшках и адское жжение в перенапряжённых связках, из-за которых приходилось шептать, хотя, видят боги, Утахиме сейчас хотелось орать. Годжо не сдержал улыбки, и Утахиме покраснела от новой волны гнева. Он приготовился отпустить очередную глупую шуточку. Но прежде, чем Годжо успел ответить, Утахиме дёрнули за руку, и она рассеянно опустила взгляд. С детского личика на неё смотрели огромные любознательные глаза. — Я Цумики. Утахиме забыла, как дышать. Она до сих пор держала девочку за руку и, кажется, слишком крепко, целиком уйдя в мечущиеся мысли. Она немного ослабила хватку, приходя в себя, вспоминая, что рядом двое детей. Двое брошенных детей, таких же, как сама Утахиме. — Я Утахиме, — прохрипела она, растянув губы в неуверенной улыбке. Цумики прикрыла рот рукой, чтобы сдержать застенчивый смешок. Но Утахиме ответил другой голос. — Мы знаем, — Мегуми говорил слишком цинично для ребёнка, слишком иронично, и от этого она вдруг почувствовала себя безмозглой несчастной истеричкой. — Годжо сказал нам твоё имя... чтобы мы называли его нашим учителям в новой школе. Значит, по бумагам она уже какое-то время являлась этим детям матерью. Утахиме охватила лёгкая слабость. — Ты Мегуми-кун? — прошептала она, сопротивляясь желанию пригладить его взлохмаченные волосы. — Он покормил вас? Что-то изменилось в больших зелёных глазах, когда в её тоне прозвучал намёк на то, что она тоже считает Годжо идиотом. — Да. Но не рисовыми шариками Хелло Китти, — прищурившись, ответил Мегуми. — Цумики солгала. Как и ты лгала той тётке. Утахиме поморщилась. Она лгунья. Обманщица. То, что она сделала, не было песней, как бы её ни называли родители. — Ты больше не можешь говорить? У тебя пропал голос? — вмешалась Цумики, склонив голову набок, и в её звонком голосе снова зазвучал смех. — Да. Я слишком часто им пользовалась, — прохрипела Утахиме с лёгкой печальной улыбкой. Взгляд Мегуми пронзал насквозь. — Но ты ведь тоже маг. Как Годжо, — заметил он с сомнением, но подтекст был ясен. Почему твоя сила иссякла, если ты такая же, как Годжо? Такая же, как я? Этот маленький мальчик был сильнее её. Его проклятая энергия дремала, сонно бурлила, необработанная — чистейший, нетренированный потенциал. Однако он, что вероятно, никогда не использовал её для защиты, так что, скорее всего, даже не мог представить себя пустым. Так. Он Зенин, вспомнила Утахиме, и на неё обрушилось паническое осознание. Она метнула тревожный взгляд на Годжо, и его лицо застыло. Исчезла раздражающая мальчишеская ухмылка. Годжо не просто прятал этих детей. Этот мальчик обладал техникой Десяти Теней. Годжо похитил его. Липовые документы были своего рода сетью, которой он прикрывал все свои действия на случай, если Зенин осмелятся бросить ему вызов. Он прятал их на виду, потому что нельзя выкрасть детей из класса государственной школы. Это повлечёт за собой слишком много проблем. — Мы с Годжо разные, — объяснила Утахиме срывающимся шёпотом, вернув внимание мальчику. Головная боль усилилась. Теперь Утахиме чувствовала себя по-настоящему истощённой, раненной и, если быть честной с самой собой, напуганной. Годжо втянул её во что-то серьёзное и опасное. Межклановые дрязги всегда внушали Утахиме мысль, будто она маленькая и никчёмная. Она сама себе казалась ребёнком — незрелой, незначительной. — У Цумики этого нет, — выпалил Мегуми, — поэтому она не может видеть. Только я. Цумики фыркнула, окатив брата сердитым взглядом за то, что он рассказал. Будто это могло подорвать отношение Утахиме к ней. — Тогда тебе следует её защищать, — вдруг тихо сказал Годжо и взял Утахиме под локоть, отвлекая внимание от детей; сигнал. Им необходимо было поговорить. Утахиме взволнованно осознала, что он никогда не вёл себя так, будто она ему товарищ, ровня. Кровь во всём теле одновременно остыла и словно загустела. Ни разу за все годы знакомства она не слышала, чтобы Годжо говорил нечто подобное. Серьёзно. Всё было чертовски серьёзно. Это кардинально меняло ситуацию. Защитит ли её Годжо? Товарища бы он защитил, это факт. Но от средства легко откажется ради цели. — Ты сказал, что проголодался, Мегуми-кун, — прохрипела Утахиме, у которой сильно кружилась голова из-за аномально замедлившегося пульса. — Давайте перекусим.

***

— Ты загипнотизировала ту тётеньку, Утахиме-сан? — спросила Цумики, у которой над губой блестел мазок мороженного, позабытого в пользу растущего интереса к новой «матери». Получив свою порцию угощения, она вцепилась в руку Утахиме и упорно не хотела отпускать. Цумики вертелась рядом и пока Утахиме заказывала мороженое себе, словно боялась, что фальшивая мать в любой момент снова станет мифом. Годжо степенно вышагивал по левую руку от неё. Он выпростал рубашку из-за пояса брюк и закатал рукава, взлохматив волосы, которые в привычном уже беспорядке упали ему на глаза. Он ел шоколадное мороженое и вместе с Мегуми пинал камешек на пешеходной дорожке. Усталая и напряжённая, как нерв, Утахиме пыталась сохранять ровный тон, невзирая на растущие разочарование и дискомфорт от сложившейся ситуации. — Можно и так сказать. Я вмешалась в её мысли. Фруктовый лёд успокаивал перенапрягшееся горло, красил губы в алый, а содержащееся в нём огромное количество сахара оседало на языке терпкостью. Они остановились в тени у тропинки, чтобы Мегуми мог выбрать новый камешек для незамысловатой игры. — Сатору не говорил нам, что ты так умеешь, — доверительно поведала Цумики, жадно изучая любопытным взглядом каждый миллиметр лица Утахиме. — Неудивительно, — пробормотала она, мельком глянув на Годжо, который, всё больше превращаясь в подростка, ухмыльнулся ей и сверкнул глазами из-под солнцезащитных очков. Его мороженое растаяло настолько, что начало стекать по костяшкам бледных пальцев. — Ты девушка Годжо, Утахиме-сан? — обвиняюще спросил Мегуми, прищурив большие зелёные глаза, словно сомневался в наличии у неё хорошего вкуса. — Правда же? — подхватила Цумики, и на её лице расцвели интерес и предвкушение. Утахиме подавилась кусочком фруктового льда, который гоняла во рту. — Нет, я не его девушка. Я… В сущности, она и сама не знала, кем является для Годжо Сатору на самом деле. Рядом с ним Утахиме всегда чувствовала себя муравьём на развернувшемся гобелене мира шаманов. В связи с этим вдвойне сбивало с толку то, что он вдруг решил вписать её имя в поддельные документы об усыновлении. Утахиме покраснела, вспомнив, как переплела их пальцы и с игривой улыбочкой заставила соцработницу поверить в откровенную ложь. Я жена этого человека, разве нет? — Я её кохай, — с усмешкой объяснил Годжо, ткнув Утахиме локтём под рёбра. Игриво улыбнувшись, он наклонил голову и слизнул потёкшее по костяшкам мороженое. — Мы вместе учились в старшей школе. Она та-а-акой хороший семпай. Утахиме потёрла многострадальный бок, окатив Годжо злым взглядом, раздражаясь от того, что он размахивал уважением, в котором всегда ей отказывал, прямо у неё перед носом. — Но ты можешь заставить его думать, что ты его девушка, — хихикнула Цумики, подвигав бровями. — Ты можешь загипнотизировать его. Утахиме почувствовала, как лицо снова заливает необъяснимый жар. — Звучит, конечно, весело, но это совсем не так работает, — тихо сказала она, надеясь, что заминки между словами и заикание ошибочно приняты за рецидив напряжения в кабинете социального работника. Дело в том, что когда Утахиме была подростком, она уже размышляла об этом, как и о том, насколько упоительно было бы заставить его думать, что она ему нравится — могущественный Годжо Сатору, опустившийся до преклонения перед маленькой, скучной Иори Утахиме и страдающий от её отказа. Это было бы слишком сладко. Но у неё в запасе имелось всего Шесть Приёмов, и она не могла менять чувства людей. Лучшее, на что Утахиме могла рассчитывать, это заставить его запомнить кое-что немного иначе. Это был самый сложный трюк. Монетка у тебя за ухом. Однако всё это было спорно, потому что её техника вряд ли могла преодолеть его Бесконечность. Кроме того, едва уловив эту крошечную озорную улыбку у неё на губах, он немедленно защитился бы от атаки. Явно следуя тем же ходом мыслей, Годжо фыркнул и взъерошил Цумики волосы. — Ты забываешь, что я Сильнейший, — напомнил он ей с лукавой усмешкой, — поэтому маленький джедайский трюк с разумом не смог бы на меня повлиять, даже если бы Утахиме попыталась. Мегуми, совершенно не впечатлённый, закатил глаза. Цинизм этого ребёнка, которому по возрасту не могло быть больше шести, опустился на плечи Утахиме неприятной тяжестью. — То, что умеет Утахиме-сан, круче всего, на что ты способен. Она одарила Годжо самодовольным взглядом, а тот после слов Мегуми театрально разинул рот, схватившись длинными узловатыми пальцами правой руки за сердце. Утахиме сглотнула, потому что Мегуми явно ни разу не видел, что Годжо мог сотворить одним небрежным движением этих пальцев. — Ну, а у тебя есть парень, Утахиме-сан? — не отступала Цумики, чьи глаза блестели нетерпением; её не интересовали ни техники, ни мир, недоступные её взгляду. Утахиме снова вспыхнула и суетливо принялась заворачивать палочку от съеденного фруктового льда в пустую упаковку, чтобы скрыть явный дискомфорт. — Э-э, нет. У меня нет... Самым близким к бойфренду человеком, что у неё был, можно было назвать не-мага, которого Утахиме использовала в качестве средства для достижения цели. Одна тайная и недостойная неловкая встреча, чтобы избавиться от глупой невинности, которой она не желала. После, неудовлетворённая и смущённая, Утахиме использовала на нём свою технику, чтобы он помнил ту ночь совершенно иной, изменила собственный образ в его памяти, запутала и обманула. Ловкость рук. — У Годжо много подружек, — равнодушно сообщил Мегуми. — Замечательно, — невозмутимо отозвалась Утахиме, с прищуром взглянув на своего кохая и задумавшись, какое влияние на этих детей окажет долгосрочное присутствие рядом девятнадцатилетнего приёмного родителя. — Как насчёт поиграть на качелях? — вдруг предложил Годжо, легонько подтолкнув Мегуми в сторону парковой детской площадки. — Мне нужно поговорить с Утахиме о взрослых делах. Цумики с тоской посмотрела на пустые качели, а потом снова на Утахиме, пребывая в противоречии. Она прикусила ноготь большого пальца, встав перед сложным выбором. — Утахиме-сан, пожалуйста, не уходи, пока мы играем, — вдруг тихо попросила она, заломив тонкие бровки. У Утахиме сжалось сердце. Где настоящая мать этого ребёнка? — Не уйду. Не волнуйся, я буду здесь, когда ты вернёшься. Довольная Цумики сунула недоеденное мороженое в руки Годжо и потащила сопротивляющегося брата к качелям. Как только дети оказались вне пределов слышимости, Утахиме развернулась к Годжо, противясь желанию кулаками выместить на нём своё отчаяние. — Годжо, что за хрень? — прорычала она тихо — голос ещё не окреп. — Ута, послушай… — Этот мальчик владеет техникой Десяти Теней. Клан Зенин — это... — Тодзи собирался продать его им, Ута, — тихо перебил её Годжо. — Мегуми был его козырем. Утахиме удержала лицо, не выдав охватившего её отвращения, и взглянула на маленького, сосредоточенно нахмурившегося мальчика, качающего хохочущую сестру на качелях. Чёрт. Одна половина Утахиме отчаянно мечтала избежать надвигающейся бури, в которую Годжо уже вовлёк её. Остаться, значит проорать всё невысказанное об их обществе, открыто выбрать сторону в развивающейся холодной войне. Но уйти сейчас, значит вернуться в свою паршивую квартирку, отмокнуть в ванне, взяться за следующую назначенную миссию и попытаться медленно подняться по служебной лестнице в настоящей войне, которую они все поклялись вести. Но когда Цумики слезет с качелей и обнаружит, что Утахиме ушла, худшая часть её характера обретёт подтверждение. Она действительно будет лгуньей. Обманщицей. Шарлатанкой. — Ты вписал моё имя, — хрипло повторила Утахиме, пытаясь заставить Годжо понять, что он натворил. — Ты втянул меня в это. Ты вообще когда-нибудь собирался мне рассказать? — Я знал, что могу доверять тебе, — тихо ответил Годжо. — Это должна была быть ты, Ута. Мороженое Цумики таяло у него в руке. Утахиме молча забрала его у Годжо и с бешено колотящимся сердцем отошла, чтобы выбросить в мусорное ведро у дорожки. Он солгал, исказил факты, а она пыталась избавиться от мысли, что должна чувствовать себя особенной из-за того, что Годжо выбрал её. Это было столь же фальшиво, как те бумаги на столе соцработницы. Годжо не выбирал её, как и не усыновлял Мегуми и Цумики. Смахнув упавшие на глаза волосы, она медленно направилась к нему, позволяя правде окончательно укорениться в голове. Годжо с нечитаемым выражением смотрел на неё сверху вниз, давая время всё обдумать. — Ты его вербуешь, — прошептала Утахиме, бросив взгляд на качающегося на качелях Мегуми, чьи тоненькие ножки не доставали до земли, так что сестре приходилось его раскачивать. — Это только начало твоего плана. Годжо изучал её поверх тёмных линз очков, и его по-летнему голубые глаза были безмятежны. Привычно спрятав руки в карманы, он стоял слишком близко. Утахиме подняла лицо, пытаясь понять, что в нём такого необыкновенного, и вспыхнула жгучим румянцем, когда Годжо мягко улыбнулся ей, словно пытаясь очаровать. Она почти усмехнулась, потому что на секунду это ему всё же удалось. — Пойдём с нами домой, Ута, — до интимного тихий голос Годжо тут же потерялся в шелесте листвы и дуновении тёплого ветерка. — Я хочу попросить тебя об одолжении.

***

Конечно, они не отправились домой сразу. День обернулся шумной прогулкой по Токио с пакетами покупок и сладостями, накапливающимися по мере их продвижения. Цумики с блестящими глазами следовала за Утахиме, словно утёнок, хихикала, сыпала вопросами и шутила. Утахиме прекрасно понимала, что Годжо таскает её за собой, изматывая так же, как и детей, лишь для того, чтобы отсрочить отказ. Он демонстративно обижался всякий раз, когда она отмахивалась от его щедрых предложений купить ей что-нибудь из одежды или какую-нибудь безделушку. Потрясая кредиткой, он пускался в уговоры, такой же легкомысленный, как Цумики. Утахиме медлила и мучилась ожиданием, когда же он, наконец, озвучит свою просьбу. Когда солнце село и город остыл, они присоединились к празднованию небольшого фестиваля и остались понаблюдать за фейерверком. Утахиме ловила отблески красных и синих вспышек на их лицах и стискивала зубы в преддверии неизбежного, уже понимая, о чём попросит её Годжо. Мегуми уснул в поезде у Утахиме на руках, прижавшись щекой к её плечу, и тихонько посапывал над ухом. Цумики мужественно пыталась бороться, но Годжо пришлось выносить её из вагона, когда она всё же задремала у него на плече. Утахиме стала свидетельницей тому, как он одновременно нажимал кнопку лифта в шикарном высотном здании и пытался удержать в руках спящего ребёнка и груду пёстрых пакетов с покупками. Хотелось отчитать Годжо за то, что таскал детей допоздна по городу, хотя им давно пора было спать, к тому же, пришлось пропустить купание и чистку зубов. Но когда они вошли в роскошный номер в пентхаусе, и город внизу засиял в огромных панорамных окнах, Утахиме придержала язык и, следуя примеру Годжо, помогла уложить спящих детей вместе на огромной кровати в, судя по всему, гостевом номере. Одна сторона кровати была застелена одеялом с принтом «Книги джунглей», а другую устилали мягкие игрушки. Игрушки, вообще-то, были повсюду, как и книги, а одежда была неаккуратно выброшена из комода и смятым ворохом свалена на изящное кресло в углу. — Они не любят, когда их разлучают на ночь, — тихо объяснил Годжо, пока Утахиме укрывала Мегуми одеялом. — Почему они не на территории клана Годжо? Там ведь наверняка безопаснее, — шёпотом спросила она. Годжо как-то печально улыбнулся. — Я сам справлюсь, — пожал он плечами. — Они со мной всего несколько недель. — Ты сможешь защитить их, Годжо? — с нажимом спросила Утахиме, когда он закрыл дверь. — Конечно, — коротко ответил он. Городские огни неплохо освещали кухню, и Годжо не стал включать свет. Оба замерли в сумрачной тишине. Утахиме всё ждала, когда её попросят об одолжении вслух. Она потёрла глаза; усталость от долгого отсутствия сна давила на плечи, будто тяжёлое пальто. — Останешься на ночь? — улыбнувшись, вдруг спросил Годжо, скользнув взглядом по её лицу. Его глаза по-кошачьи светились, как это обычно бывает при слабом освещении. — Отвали, Годжо, — проворчала Утахиме, возмущённо уставившись на него и неудержимо краснея. Годжо воздел руки в защитном жесте. — Что? Ты явно устала. Уже поздно, — объяснил он и рассмеялся. — И никакой парень тебя не ждёт. — Прекрасно. — Утахиме раздражённо закатила глаза. Годжо пакостно хихикнул и неверяще покачал головой. — Ты правда не можешь своим фокусом заставить парня встречаться с тобой? Ну, как тем трюком с монеткой. Утахиме поморщилась и устало фыркнула: — Я уже объясняла. Я не умею манипулировать эмоциями. — Ну признай, это смешно, Ута. Ты буквально владеешь техникой контроля разума, но не можешь обмануть какого-то парня? — хихикнул Годжо. — Это отвлечение внимания, а не контроль разума, — едко напомнила она ему. Смех Годжо растворился в сумраке, и он снова пристально уставился на неё. — Но ты можешь убедить человека сделать выбор? — Это лучше срабатывает, если его эмоциональная вовлеченность невелика. — Например, я мог бы убедить тебя что-нибудь купить? Или поесть там, где я захочу? Или посмотреть то, что я хочу посмотреть? Утахиме терпеливо дождалась, когда нарочито беспечные слова Годжо стихнут в похожем на пещеру пространстве его дорогущего пентхауса. — Чего ты хочешь от меня, Годжо? Скажи уже, наконец. — Я хочу, чтобы ты присоединилась ко мне. Помогла мне. — Я уже твой союзник. Скажи, чего ты хочешь от меня. — Помоги мне с детьми. С Мегуми. — Найми няню. — Не такого рода помощь мне нужна. — Годжо скрестил руки на груди, прислонившись спиной к кухонному острову. — Ты права, я вербую Мегуми, а не усыновляю его. Но мне нужно, чтобы он оставался на моей стороне. Чтобы он вырос хорошим. — Хочешь, чтобы я обманом заставила их стать хорошими детьми? — Нет. — Лицо Годжо сделалось жёстким, серьёзным и непроницаемым. — Ты нужна мне, чтобы вырастить их в морали. В преемственности. В нормальности. — Годжо, я шаманка, а не суррогатная мать. Завтра я могу умереть. — Я говорю о нашем мире, Утахиме. Ты же чувствуешь? Чувствуешь потенциал Мегуми? Мы не няньки. Мы растим своих союзников. Утахиме повела плечами, стряхнув остаточное покалывание, и вспомнила, как ощущала дремлющую проклятую энергию, хлещущую из маленького мальчика, который уснул у неё на руках. Годжо вербовал и её. — Он ребёнок, — выдавила она. Лицо Годжо потемнело, и в его глазах мелькнуло что-то, заставившее Утахиме замереть. — Точно. Снова воцарилась тишина, и Утахиме беспокойно переступила с ноги на ногу. — Для меня это может быть смертельно, — прошептала она, ненавидя сам факт того, что приходится упоминать о пропасти, разделяющей её ничтожные силы и Бесконечность Годжо. — Позволь мне защитить и тебя. Утахиме промолчала. По позвоночнику пробежали мурашки от неприкрытой нежности в его тоне, совершенно нетипичной для Годжо Сатору. — Ты хочешь, чтобы я осталась здесь с ними, — слабо констатировала она. — И со мной тоже, — веско добавил Годжо, одарив её улыбкой. — Я не собираюсь взвалить на тебя заботу о двух детях и просто сбежать. Это слишком важная миссия. Утахиме тяжело вздохнула и потёрла виски. — Что ещё? Годжо, выражайся яснее. Годжо коротко улыбнулся, и Утахиме сдавило знакомое скользкое чувство неизбежности. На неё снова накатила усталость от осознания, что с ним всё всегда будет заканчиваться подобным образом. — Мне нужно, чтобы ты использовала свою технику всякий раз, когда это потребуется. Так же, как с той соцработницей. Всякий раз, когда кто-то спросит о детях или… о нас. Будь готова обмануть даже клан Годжо, если до этого дойдёт. Утахиме уставилась на него, приоткрыв рот и ожидая, что в любую секунду он посмеётся над её доверчивостью при первом же признаке того, что она ему поверила. Конечно, он вписал её имя в те бумаги не потому, что доверял ей или относился с великим уважением. Годжо поступил так потому, что её техника могла поставить печать подлинности на ложь, которую он говорил. — Зачем нам обманывать твой клан? — О том, что мы женаты и всё такое, — ответил Годжо, и впервые в его тоне ей послышалась неуверенность. В эту же секунду сердце у Утахиме застряло между рёбер и забилось так болезненно, будто он ударил её в грудь. — Зачем тебе рассказывать им об этом? Фальшивые документы об усыновлении есть, и если фальшивая мамочка будет время от времени появляться, никто не станет задавать никаких вопросов. Во рту пересохло, но Утахиме упёрла руки в бёдра, выпрямившись в попытке казаться больше, когда Годжо наклонился, серьёзный и властный, так и не вынувший рук из карманов, и сосредоточенно вгляделся ей в лицо, чем вызвал жуткую нервозность. Ей в голову вдруг пришла запоздалая мысль, что все те глупые детские выходки взрослого, казалось бы, парня: резкий смех, непочтительные шуточки, странные ужимки были просто кусочками вполне целенаправленно выстроенного фасада. Они и по сию минуту проявлялись в нём, но уже совсем не казались настоящими. — Вообще-то, тут дело не в школе. Дело в деньгах, помимо прочего, — виновато признался Годжо, потирая затылок. — Так я смогу защитить тебя. Клановых юристов не обмануть одними поддельными документами. Ты можешь стать частью моего клана. Никто не осмелится допрашивать тебя, Ута. Утахиме нахмурилась и вспыхнула. Её взбесило, что Годжо не преминул упомянуть и это — тот факт, что за ней ничего не стояло: ни клана, ни денег. — Если дело в деньгах, то надо было в первую очередь просить Мэй Мэй. Выражение лица Годжо внезапно смягчилось, и он улыбнулся, очевидно, представив себя и Мэй Мэй в роли приёмных родителей. Союз легкомыслия и сомнительной морали. — Думаешь, стоило? — задумчиво спросил он, ухмыльнувшись уголком губ. Утахиме погрузилась в нервное молчание. Подёргивая ногой, она изучала лицо Годжо, скованная нерешительностью и страхом перед тем, во что ввязалась. — Мы просто притворимся, Ута, — заверил её Годжо. — Это не навсегда. От тебя потребуется просто маленький случайный фокус-покус и смена адреса. Лёгкий отвлекающий манёвр. Утахиме сглотнула, а потом вздохнула и опустила плечи. — Хорошо. Годжо медленно кивнул, осознавая, что для неё означала эта капитуляция. Она официально вступила в его ряды. — Так что, останешься на ночь, — повторил он, приподнимая уголки губ в лукавой улыбке, — Годжо Утахиме? Она закатила глаза. — Перестань, это стрёмно. — Да я просто издеваюсь. Ты устала. Оставайся. Я найду, во что тебе переодеться. Утахиме не удалось долго полежать в ванне, как хотелось, потому что она была настолько измотана, что боялась просто заснуть в процессе и захлебнуться. Переодевшись в футболку, которую Годжо оставил на кровати, и проигнорировав баскетбольные шорты (потому что слишком перегрелась в горячей воде), она устало упала на постель да так и уснула поверх одеяла, подмяв под себя огромную подушку в наволочке из египетского хлопка. Сны ей этой ночью не снились. Луч утреннего солнца упал на лицо, и Утахиме сквозь полудрёму ощутила направленный на неё взгляд. Она мгновенно распахнула глаза. Фушигуро Мегуми, прищурившись, смотрел на неё, прижав кулаки к бокам. Утахиме вздрогнула и резко приняла сидячее положение, смущённо прикрывшись подушкой, потому что так и спала всю ночь без одеяла, с голыми ногами и в задравшейся до поясницы футболке. — Ты сказала, что не его девушка, — обличительно ткнул в неё пальцем Мегуми. Она чуть не выскочила из собственной кожи, когда кровать рядом прогнулась. Годжо приподнялся на локтях, и одеяло соскользнуло с его обнажённого торса. Утахиме взвизгнула, неудержимо краснея. — Так и есть, — ухмыльнулся Годжо, сонно взъерошив ему волосы. — Я же говорил тебе, Мегуми-чан, Утахиме — моя жена.