Трюк с монеткой

      Утахиме сверлила Годжо недовольным взглядом, потягивая кофе и нервно барабаня пальцами по тонкой, будто бумага, фарфоровой чашке. Стояло раннее утро, но никто и не думал снова ложиться спать, особенно после того, как Мегуми обрадовал Цумики, что Утахиме никуда не ушла. Теперь брат и сестра ели хлопья за кухонным островом, мирно беседуя друг с другом и соревнуясь в том, чья выловленная из тарелки зефирка больше. Утахиме почему-то чувствовала себя гораздо моложе своих лет, стоя на этой огромной светлой кухне. Эффект только усиливали надетые на ней вещи Годжо. В его футболке она тонула, а шорты пришлось несколько раз подвернуть на поясе, чтобы они не сваливались с бёдер. Красующийся в одних спортивных штанах Годжо в этот момент неумело чистил киви у раковины, и сок спелого фрукта стекал по его обнажённым предплечьям. Утахиме казалось, что каждое его действие совершается в насмешку над ней. Полуголый Годжо выглядел изящным даже в своей небрежности: очки сползли ему на нос, а спутанные волосы падали на высокий лоб так, будто он не проснулся только что, а несколько часов просидел в кресле у парикмахера. И, как противоположность ему, она — комично неуклюжая в одежде не по размеру, будто не двадцатидвухлетняя женщина, а скорее карлик в плаще, сидящий на плечах у другого карлика. — Ты зря заставила меня чистить эти киви. Мегуми всё равно не ест такое, — бросил Годжо скучающе. Убедившись, что дети не прислушиваются к ним, Утахиме склонила голову для сдержанного противостояния. — Какого хрена ты залез ко мне в кровать? — прошипела она. Годжо ничуть не смутил её тон. — Ну, во-первых, это моя кровать. А во-вторых, ты вырубилась прямо на одеяле, так что никуда я к тебе не залезал, — промурлыкал он и облизал ладонь, бросив на тарелку распотрошённое киви. — Ты мог бы лечь на диване, — ворчливо заметила Утахиме. Как поступил бы любой порядочный человек. Годжо снисходительно улыбнулся. — Твоя невинность была потеряна? Ты теперь падшая женщина? — поддразнил он, ткнув липким пальцем ей в щёку. Утахиме рефлекторно оттолкнула его руку и удивлённо моргнула, когда их кожа соприкоснулась с влажным шлепком. — В этом нет необходимости, Годжо. Незачем играть мужа и жену перед детьми. Они прекрасно знают, что это постановка, — пытаясь стереть сок со щеки в том месте, где он коснулся её, пробурчала она, смерив взглядом неровную горку фруктов. Странно, что он убрал Бесконечность. Утахиме думала, что Годжо постоянно удерживает её. Может, только на людях? А здесь, с ней и детьми, он не чувствует опасности, поэтому не считает нужным её использовать? — Ты могла бы сделать так, чтобы они поверили в это, — тихо заметил Годжо, взглянув на детей, и Утахиме послышалось в его голосе нечто мрачное. С ногами забравшись на табурет, Цумики показывала Мегуми, как решать головоломку с поиском слов на обратной стороне коробки из-под хлопьев. Голос у неё был слишком высоким и звучным для семилетней девочки, особенно на контрасте с не по годам серьёзным и немногословным братом. — Не хочу, — отрезала Утахиме, удержав его взгляд. — Их не нужно обманывать. Получится та же ложь, что и раньше, просто в ней будет кроха правды, вытекающая из того факта, что я действительно существую. Пусть просто говорят то, что и раньше говорили. Годжо спокойно встретил её взгляд и внимательно выслушал, будто в словах Утахиме крылось нечто для него сакральное. Сок позабытого киви тем временем медленно просачивался сквозь его пальцы. Внезапно он засунул средний палец в рот до самой костяшки и захлопал ресницами, посмотрев на Утахиме так, будто от сладости плода у него подкосились колени. Утахиме страдальчески закатила глаза, когда он с громким причмокиванием вынул палец изо рта. Никогда нельзя было угадать, что выдаст Годжо в следующее мгновение. Она не могла понять, как ему удавалось балансировать между глупой, скучной, раздражающей, серьёзной и пугающей ипостасью. — Раз ты остаёшься, то мы можем и дальше делить мою большую кровать. Меня это не парит. Забыла, как на старших курсах мы ночевали у Сёко? — Годжо бросил очередное изуродованное киви в общую кучу. — То же самое. Утахиме поспешно отпила кофе, чтобы скрыть вспыхнувший на щеках румянец. Она вспомнила ночёвки в дождливые выходные, когда они передавали по кругу бутылку запрещённого пива, ели мусор из автомата и засыпали вповалку, как тряпичные куклы, выброшенные из коробки для игрушек. Утахиме вспомнила, как Сёко тихонько похрапывала, прижавшись щекой к ​​бедру Гето, а Годжо спал, уткнувшись лицом ему в шею, и длинные, мягкие, как пух, ресницы лежали у него на щеках. Годжо ошибался. Для маленькой чопорной Утахиме это было не то же самое. — Я разве сказала, что останусь? — тихо спросила она. Голос сделался шелестящим, как бывало всегда, когда Утахиме пыталась скрыть смущение. Ей всегда хотелось быть такой же простой, как они, и что-то в нынешней беспечности Годжо по отношению к тому, что бесконечно смущало её, воскресило полузабытое чувство. Утахиме только-только начала думать, что у неё получается быть такой — более приземлённой — в реальном смысле, но вот, пожалуйста. Явился Годжо и всё испортил. — Тебе больше по душе твоя паршивая квартирка в подвале? — усмехнулся он, водрузив на вершину кучки последний очищенный плод. Утахиме с удивлением воззрилась на него, но тут же подозрительно сощурилась. — Откуда ты знаешь, где я живу? Годжо озорно улыбнулся ей, облизал большой палец и вытер руки о штаны. — Стандартная схема. Начальство выделило тебе её, так ведь? Потому что Утахиме некуда было идти — не было у неё богатого клана за спиной, который мог бы обеспечить её нормальным жильём. Чашка, которую она так и сжимала в руках, вдруг показалась ей слишком тяжёлой. — Да, — одними губами ответила Утахиме, вспомнив скромный старенький домик в горах, стоящий по соседству с домом её бабушки и дедушки. Интересно, живо ли ещё то апельсиновое дерево. — Хм, тогда они должны поверить, что ты живёшь здесь. Они должны поверить, что в той халупе ты уже давно не появляешься. На лице Годжо промелькнуло нетерпение. Он отвлёкся от тарелки с фруктами и схватил Утахиме за плечо. — О! Я пойду с тобой и скажу им, что тебе больше не нужна та квартира. Утахиме вздохнула и повернулась к раковине, чтобы ополоснуть чашку, оттолкнув Годжо локтем в сторону и небрежно смахнув его руку со своего плеча. Он жаждал воспользоваться малейшим поводом вывести какого-нибудь старейшину из себя. Мысль о старейшинах отрезвила Утахиме и напомнила, во что она ввязалась — должен был существовать другой, лучший способ провернуть задуманное Годжо, и она отчаянно понадеялась, что этот способ не будет включать в себя её смерть. Она взглянула на детей, представляющих собой два противоположных полюса ценностей в нынешнем обществе шаманов. Могущественный мальчик, бесполезная девочка. Утахиме понимала, что действовала инстинктивно, с головой бросившись в омут, в который её подтолкнул Годжо, но только потому, что его оппозиция существующему порядку представляла собой нечто иное, впечатляющее одной своей дерзостью. Важно было то, что дерзость эта была в пользу таких, как Цумики. Утахиме по опыту знала, что представляет система, которая, наоборот, подобных Цумики отвергает. Сильный должен защищать слабого. Ей вспомнились слова, что Годжо сказал вчера в парке, когда Мегуми выпалил, что Цумики не видит проклятий. Неужели это действительно сказал он? Утахиме откашлялась, вернувшись в действительность, где вынуждена была выживать, насколько это возможно в роли маленького слабого ничтожества. — Нет, убедительнее будет, если они сами раскроют тот факт, что я там не живу. Так правда, которую они узнают, покажется им простым умалчиванием. Годжо вгляделся в её лицо и растянул губы в хитрой ухмылке. — Вау, какая ты хладнокровная, Утахиме, — хихикнул он. — Ты более искусная лгунья, чем эти дети. А ты видела, на что они способны. Утахиме нахмурилась. — Я этим не горжусь. Это суть моей техники. Мне стратегически важно отыскивать то, во что легче всего поверить. Поиск зерна истины или того, во что уже верят, облегчает манипуляции с чужим мышлением. — И во что же может верить проклятие? — заинтересовался Годжо. — Ну, если я быстрая и резкая в атаках, и проклятие это видит, мне легче убедить его, что я быстрее, чем есть на самом деле. Или проще сделать ложный выпад или уклониться, потому что я могу заставить его думать, будто перемещаюсь в пространстве, что в реальности не так. В конце фразы она понизила голос, осознав, что слишком громко говорит о насилии в присутствии детей. И с запозданием и досадой поняла, что Годжо в действительности обладает теми умениями, наличие которых у себя она способна лишь внушить оппоненту — растворяться в воздухе, двигаться незаметно для взгляда, материализовываться из эфира где-то в другом месте. — Покажешь? — спросил он, удивив Утахиме своим серьёзным тоном. — Мою технику? Ты уже её видел. — Нет, мне интересно испытать её на себе. Утахиме моргнула, недоумевая, почему сам намёк на это кажется ей чем-то скандальным, даже запретным. — Э-э, я не смогу, — неловко пробормотала она. — Ты сам так сказал. Ничто не способно преодолеть твою защиту. Он усмехнулся, рассеянно откинув со лба волосы. Там, где у него должен был быть шрам, белела чистая кожа. Волосы упали обратно, и Годжо отложил нож, которым чистил фрукты. — Ты уверена? — с усмешкой спросил он. — Я уже дважды позволил тебе меня ударить. Утахиме открыла было рот, чтобы возразить, но вдруг осознала, что дискуссия Мегуми и Цумики перешла в чересчур активную фазу. Они спорили, кто нальёт им апельсиновый сок. Мегуми пытался вырвать кувшин из рук сестры, а та в ответ на одной ноте ныла, чтобы он прекратил. — Так, не деритесь. Годжо нальёт вам сок, — мягко вмешалась Утахиме, многозначительно посмотрев на Годжо. — Съешьте киви, а потом мы отвезём вас в школу. Она поставила между ними тарелку, и дети с сомнением уставились на скользкую зелёную массу. — Выглядит мерзко, — констатировал Мегуми. — Мягкое… Годжо просто отвратительно почистил фрукты. Утахиме сдавленно хмыкнула, окинув взглядом печальную груду зелёной мякоти, и достала приборы. — Но это очень вкусно. К тому же, если не будете есть фрукты, у вас выпадут зубы, — сухо сообщила она. — Это научный факт. — Правда? — растерянно спросила Цумики. — Да, эта болезнь называется цинга. В школе будете её изучать. — Она ярко улыбнулась. — Держите вилки. Подавая пример, Утахиме двумя пальцами взяла с тарелки кусочек и наклонила голову, чтобы съесть его до того, как он выскользнет из руки. Цумики хихикнула, наблюдая за этой сценой, а Утахиме удовлетворённо причмокнула губами от терпкости вкуса. — Годжо тоже не ест фрукты, — скептически заметил Мегуми. — Тогда в любой момент его может поразить цинга, — уверенно заявила Утахиме, пододвигая к нему тарелку. Годжо демонстративно наклонился и выудил кусочек киви, неаккуратно закинув его себе в рот, так что струйка сока потекла у него по подбородку. Цумики снова хихикнула, на сей раз чуть застенчиво, а потом тоже протянула вилку и подцепила неровный ломтик. Утахиме улыбнулась Мегуми, когда он осторожно проделал то же самое, одновременно с сестрой пробуя фрукт. Эти киви были завезены из Франции. Утахиме вдруг поняла, что дети будут расти в таких условиях, о которых она и мечтать никогда не смела. Восстановившееся было внутреннее равновесие смыло волной беспокойства, которое она постаралась ничем не выдать. — Ута, тебе придётся явиться со мной в школу. Нужно применить на кое-ком твой алаказам, — тихо сказал Годжо, оборвав противный звук мечущихся в её черепной коробке мыслей, похожий на свист забытого на плите чайника. Погрязнув в размышлениях о сложившейся ситуации и своём участии в ней, Утахиме успела позабыть, во что одета, но, выпрямившись после слов Годжо, вдруг снова ощутила себя совсем маленькой. Ей не особенно хотелось поднимать эту тему, потому что с Годжо сталось бы легко и непринуждённо предложить ей порыться в оставленных шмотках его любовниц, чтобы подобрать подходящий наряд. — Мне нечего надеть, — всё же сообщила она рассеянно. — И у нас нет времени съездить ко мне, чтобы… Годжо самодовольно ухмыльнулся, как мальчишка, который вот-вот начнёт красоваться, и вдруг оказался совсем близко. Очки сползли у него с носа, так что Утахиме заметила, что его глаза сияют ярче обычного. — Цумики, присмотри за своим братом секунду, — не оборачиваясь, велел он, а потом резко схватил Утахиме за талию и дёрнул на себя, сцепив руки у неё за спиной. Она вскрикнула и инстинктивно выставила ладони, приготовившись упереться в обнажённую грудь Годжо, но ощутила лишь, будто её протаскивают сквозь занавес из бисера, и материя натягивается, плотно облепив лицо. Утахиме ахнула; внутренности перевернулись, как будто верх вдруг стал низом, хотя ноги всё так же твёрдо стояли на полу. Годжо едва ли не пританцовывал, упиваясь её замешательством, и она, заключённая в кольцо чужих рук, чувствовала, как его грудь вибрирует от смеха. — Что это, нахрен, было?! — задушено прохрипела Утахиме. — Мы на месте, — радостно отозвался он. Она оглянулась и увидела, что ладони Годжо крепко сцеплены в особом жесте. Разумеется, это была техника, а не флирт. Утахиме высвободилась из его объятий, вызвав у Годжо очередной смешок, обеспокоенно огляделась и невольно распахнула рот от удивления, когда поняла, что они стоят в её тёмной квартире-студии, где всё осталось точно так, как она оставила два дня назад, отправившись на миссию. Футон был развёрнут, а на маленьком столике перед крошечным телевизором лежала раскрытая книга. — Быстрее хватай свои вещи. Ты удивишься, что эти двое способны натворить всего за пять минут, — со смехом посоветовал Годжо, легонько ткнув Утахиме в плечо кулаком. — Ты… телепортировался? В мою квартиру?! Так далеко… — изумлённо пробормотала Утахиме, позабыв, что обещала себе быть равнодушной к Годжо и его ошеломляющим умениям. — Да, я работаю на ещё бóльшем расстоянии. А также могу делать это удалённо. Но для этого надо убирать Бесконечность, так что иногда приходится идти на компромисс, — непринуждённо сообщил Годжо. — Ты можешь поторопиться? Я не шутил о том, насколько разрушительными могут быть эти дети. Не до конца оправившись от произошедшего, Утахиме немного деревянной походкой двинулась на поиски сумки, в которую можно было бы сложить вещи. Она вспомнила, как наблюдала за спаррингом Годжо на последних курсах, и задумалась, действительно ли в те моменты, когда казалось, что он движется быстрее, чем может уследить глаз, он перемещался в пространстве. — Ты можешь просто перенестись в любую точку мира? — потрясённо спросила она, не глядя выдвигая ящик комода. — Не так просто. Есть несколько условий. Мне нужно знать, куда я перемещаюсь, — ответил Годжо, не сводя глаз с ящика, который она открыла, и вдруг по-лисьи ухмыльнулся. — Что это там такое, Утахиме? Утахиме опустила взгляд, увидела кружево и сеточку сексуального нижнего белья, которое купила в качестве символического жеста своей новой городской жизни, и с грохотом захлопнула ящик. — Пожалуйста, собери все бутылочки и тюбики из ванной в косметичку, которая лежит под раковиной, — ровным тоном велела она, покрываясь жгучим румянцем. Годжо, слишком, по её мнению, многозначительно ухмыляясь, пожал плечами и повиновался, начав быстрыми движениями смахивать указанное в сумку. Ванная на самом деле являлась просто нишей, как будто кто-то превратил в уборную чулан, так что не создавалось даже иллюзии, что он покинул комнату. Поэтому, только убедившись, что Годжо поглощён своим занятием, Утахиме нерешительно вернула внимание к ящику с нижним бельём. Возможно, она слишком поторопилась избавиться от стольких простых хлопковых трусов, которые носила в старшей школе, но было до безумия опьяняюще представлять себе сексуальную, безрассудную, захватывающую жизнь, разглядывая нижнее бельё в токийских магазинах, в которые раньше было так стыдно заходить. Она тратилась и на милые, тонкие, мягчайшие, воздушные комплекты, и на дерзкие, пикантные, минималистичные. Утахиме, экономившая на всём остальном, живущая в тесной маленькой тёмной коробке, предоставленной жилищным комитетом шаманов, всегда носила под одеждой дорогое нижнее бельё. Первоначальный легкомысленный комментарий «завтра я могу умереть», оправдывающий её финансовую безответственность, спустя два года жизни в качестве шаманки, перестал быть таковым. Могу умереть завтра, но сегодня я ещё жива. И невредима. Итак, Утахиме носила дорогое нижнее бельё, и никто не знал об этой привычке, которую она продолжала подпитывать — лишь несколько безликих любовников на один вечер видели кое-что из её коллекции в более-менее романтичной обстановке. Но всё заканчивалось ещё до того, как она успевала снять с себя бóльшую часть. И было скорее противно, чем возбуждающе, по утрам состирывать сперму с сетчатых вставок сексуального бюстгальтера. — Утахиме, для чего тебе столько этих дурацких тюбиков? — донеслось из ванной ворчание Годжо, и Утахиме поморщилась от грохота, с которым он сбрасывал в сумку её уходовые средства. Она нерешительно замерла. Если бы некто стал обыскивать эту квартиру, не показалось бы ему странным, что она оставила всё своё дорогущее бельё, переезжая жить к любовнику? Определённо, она впадает в паранойю, воображая, что может заинтересовать кого-то настолько, чтобы он решился рыться в её вещах. Никому ты не нужна, твёрдо напомнила себе Утахиме, и поэтому нет причин волноваться. — Я закончила, пойдём, — крикнула она в ответ, торопливо застёгивая сумку, доверху забитую одеждой. Годжо вышел из маленькой ванной, опустив голову, потому что дверной проём был слишком низким для его роста. — Подожди, сначала сними эту одежду, — велел он. Утахиме почти с испугом уставилась на него, почувствовав, как сердце подскочило к горлу. — Что? — Оставь мою одежду здесь. Ту, что на тебе, — объяснил Годжо. — Так они гарантированно поверят. Ну, типичное предубеждение. О. — Отвернись, — тихо велела она после секундного раздумья, снова расстёгивая молнию на сумке. — Если повернёшься, я тебе врежу. Годжо, казалось, искренне удивился, но медленно повернулся лицом к стене, потерев стриженый затылок; волосы у него до сих пор торчали под странными углами после сна. Утахиме уставилась на его спину с лёгкой тупой тревогой, от которой участился пульс. Так он считает, что кто-то может явиться и сюда? Естественно, старейшин больше заботит Годжо, чем она. Они следят за его передвижениями? И насколько эффективно следят, если он может перемещаться в пространстве, что не дано прочим? Сначала Утахиме сбросила шорты, потом выхватила прозрачные стринги из сумки и поспешно их натянула. Следом достала летнее платье и расправила его, надеясь, что оно не слишком мятое для визита в школу. — Я всё, — сказала она, закончив с переодеванием, а одежду Годжо бросив на табурет в углу. — Не-а. Положи на пол возле футона, — лениво проинструктировал он. Утахиме молча скинула одежду на пол, словно только что сняла её. В ушах звенело от смущения. — Пошли, — буркнула она, подхватив сумку и шагнув к Годжо, будто он представлял собой купе поезда. Открыто забавляясь, он протянул ей маленькую косметичку, в которую собрал всю её косметику. — Держи, мне нужны обе руки. Он снова притянул её к себе, но не для объятий. Для преодоления пространства и времени. У Утахиме скрутило живот, и она невольно прильнула щекой к обнажённой груди Годжо, когда они внезапно материализовались на его кухне. Это было максимально странное ощущение, потому что пол всё также был у неё под ногами, но вестибулярный аппарат сигнализировал, что атомы, из которых Утахиме состояла, распались на долю секунды, собравшись в совсем ином месте. Годжо рассмеялся, схватил её за плечи и удерживал до тех пор, пока равновесие не восстановилось, словно Утахиме была вазой, качающейся на шатком столе. Мегуми и Цумики без особого интереса посмотрели на двух своих псевдо-родителей, возникших из воздуха. — А теперь бегом чистить зубы! — радостно крикнул Годжо. — Я одеваюсь, и мы отведём вас в школу. Утахиме стояла на кухне с сумками, слушая, как Годжо подгоняет детей. Она взглянула на своё отражение в блестящей поверхности холодильника. Волосы не расчёсаны, на лице бестолковое выражение, а одна бретелька летнего платья соскользнула с плеча. Деревянным движением она поправила её, холодея от очередного осознания могущества Годжо. На то, что он только что сделал, должно быть, ушла прорва проклятой энергии, а он, всё такой же свежий и невозмутимый, где-то в ванной как ни в чём не бывало дразнил Мегуми. Она закрыла глаза, оценивая уровень собственной проклятой энергии, и вдруг задумалась, как будет справляться, если придётся продолжать использовать её, чтобы прятаться у всех на виду и выполнять порученные ей миссии. Надо стать быстрее. Это единственный выход.

***

Утахиме явственно уловила смущение директрисы, когда Годжо ворвался в кабинет с ней под руку. — Привет! — пропел он. — Это снова я! — Годжо-сан, доброе утро. Очень рада, что вы зашли сегодня, так как я должна извиниться перед вами. Мне позвонили из социальной службы… — она запнулась на полуслове, поднимаясь на ноги, когда Годжо предстал перед ней, одетый скорее как неряшливый технологический миллиардер, а не двадцатипятилетний отец, которого должен был изображать. Это была шикарная школа. Утахиме почему-то была уверена, что директриса — ветеран борьбы с бурей, именуемой «богатенькие родители». Но эта женщина обладала особым чутьём. Она чувствовала, что Годжо не похож на остальных и что он может внушать страх. Несомненно, она решила, будто Годжо какой-нибудь якудза или в этом роде, когда тот прикатил в школу с двумя детьми в дизайнерской одежде и швырнул администрации деньги вместе с бойкими объяснениями. Директриса испытывала подозрения, хотя и не могла понять, что именно не так. Утахиме даже порадовалась, что её ложь успокоит проницательную женщину. Годжо нетерпеливо отмахнулся от извинений. — Ерунда, — беззаботно обронил он. — Но я хотел бы познакомить вас с моей женой, поскольку именно из-за неё и возникло это недоразумение. Взгляд директрисы остановился на Утахиме с распущенными волосами, одетой в летнее платье с открытыми плечами. Она заметно разрумянилась из-за жары на улице и из-за того, что Годжо положил руку ей на талию точно так же, как сделал вчера перед социальной работницей. Утахиме до зубовного скрежета хотелось наорать на него за то, что он переигрывает, ведь это могло создать неблагоприятное впечатление, на борьбу с которым уйдёт вдвое больше проклятой энергии. — Годжо Утахиме. — Годжо беззаботно ринулся вперёд, потянув её за собой, из-за чего ткань платья под его ладонью собралась гармошкой. — Утахиме, это директор школы, Кумагаи Минори. Ощутив, как ускоряется пульс, Утахиме зачерпнула каплю проклятой энергии и применила трюк до того, как женщина успела заговорить или заметить лукавую улыбку, совершенно меняющую её лицо. Монетка визуально меняется. Она вздохнула со сдержанным облегчением, увидев, как в зрачках женщины ожил отливающий синевой вихрь её проклятой энергии. — Я та самая женщина, которую он зовёт своей женой, не правда ли? — в каждом слоге звучал гипнотический напев. — Телефонный звонок из социальной службы подтвердил, что я существую, и он прикасается ко мне так интимно, что в это легко поверить. — Вы — Годжо Утахиме, — проговорила директриса, словно размышляя вслух. — Очень рада наконец-то с вами познакомиться. Не давая жертве опомниться, Утахиме быстро применила другой трюк, самый сложный из всех, поскольку сейчас требовалось манипулировать чужой памятью. Монетка у тебя за ухом. — Мы уже встречались, разве нет? — пропела она. — Возможно, ты помнишь короткую встречу, но я была в тени этого человека. Этот человек громкий и энергичный, так что в это легко поверить. — Теперь, когда я вижу вас вместе с Годжо-саном, у меня такое чувство, будто мы уже встречались. Никак не могу вспомнить, где именно. Хитрая улыбка Утахиме стала шире; неизбежное удовлетворение от техники набирало силу и поглощало. — Ты вспоминаешь, что это было мимоходом на улице, правда? — каждый произнесённый Утахиме слог источал глубокие вибрации. — И ты, возможно, чувствуешь себя немного глупо из-за того, что подняла шум. Но мы сейчас кажемся такими доброжелательными, что ты не беспокоишься по этому поводу. Однажды ты перескажешь этот случай как забавный анекдот своим близким друзьям и заметишь, что так и не поняла, как могла позабыть о встрече со мной. Ты так занята и так переутомлена, что в это легко поверить. Женщина улыбнулась с лёгкой печалью, как будто уже представила себе эту ситуацию. Годжо с нескрываемым интересом наблюдал за действием техники. — Чёрт, у тебя такой жуткий голос, Ута, — восхитился он. Утахиме бросила на него сердитый взгляд, безмолвно требуя заткнуться и не привлекать внимание женщины, чтобы та не разгадала обман. — Кажется, я помню, где мы встречались, Годжо-сан, — спокойно сказала директриса. — Прошу прощения, со столькими родителями приходится встречаться… Довольная тем, что вмешалась в память женщины ровно настолько, чтобы обернуть в свою пользу преимущество сомнения, Утахиме вернулась к проработке первого впечатления о себе. Она прижалась к Годжо и положила руку ему на грудь, молясь, чтобы это не выглядело настолько неловко, насколько она себя чувствовала в действительности. Годжо на новую позу Утахиме только удивлённо моргнул. Она же испытала странное ощущение, словно воздух больше не касался кожи, своего рода невесомость, и поняла, что это её окутала Бесконечность Годжо. Она применила трюк, понадеявшись, что её проклятая энергия достигнет жертвы, минуя барьер. Монетка визуально меняется. Техника, к радости Утахиме, не встретила никаких препятствий на пути сквозь Бесконечность, которая сомкнулась вокруг неё. — Мы прекрасная, милая пара, не правда ли? — соблазнительно мурлыкнула она. — Твои подозрения были совершенно беспочвенны. Можешь отбросить свои опасения, поскольку мы именно те, за кого себя выдаём. Мы улыбаемся и нежно обнимаем друг друга, и дети кажутся такими спокойными, что в это легко поверить. Выискивая зерно истины, которое можно было использовать, чтобы применить один из трюков, Утахиме и сама поразилась этому последнему наблюдению. Дети, несмотря на все их препирательства и неприязненные реакции Мегуми на Годжо, действительно были спокойны. Они и двух месяцев не жили с Годжо, но почему-то чувствовали себя комфортно в его обществе. И Мегуми, и Цумики ему доверяли. Она взглянула на него, чтобы понять, требуется ли лгать дальше, но Годжо был занят тем, что с интересом разглядывал её ладонь, лежащую у него на груди. Горло начало жечь, поэтому Утахиме резко прервала технику, надеясь, что проделанного хватит для убеждения директрисы. Она мысленно спрятала монетку в рукав, и синеватые искры исчезли из глаз женщины. Потом отступила от Годжо, решив, что публичные проявления чувств неуместны в кабинете директрисы, хотя он и не подумал убрать руку с её талии. Годжо заговорил, когда видимые эффекты её техники сошли на нет. — Может, нам стоит поговорить и с учителями детей? — небрежно предложил он. Утахиме метнула на него взгляд из-под ресниц, стараясь не выдать беспокойства о том, что исчерпает свою проклятую энергию, ведь ей в любой момент могли поручить задание. — Не думаю, что это необходимо. Я всё улажу, — спешно заверила их директриса. — Отлично, тогда, может, в следующий раз, — зевнул Годжо, позабыв о всякой вежливости. — В любом случае, нас ждут дела, да и вы, я уверен, занятой человек. Он убрал ладонь с её талии и схватил Утахиме за руку, демонстративно сплетая их пальцы, будто решил, что это поставит точку в окончательном подтверждении того фарса, который они только что разыграли. Директриса низко поклонилась, но Годжо вдруг загорелся желанием уйти, словно был удовлетворён тем, что Утахиме в достаточной степени её одурачила, и не хотел больше тратить время на пустые разговоры и любезности. Он поволок её из кабинета, радостно махая рукой и на ходу выкрикивая что-то о пожертвовании и музыкальной программе. Утахиме взглянула на их сцепленные руки, когда они миновали коридоры школы и вышли на улицу, и удивилась, почему Годжо не отпустил её сразу. Когда они отошли от здания на достаточное расстояние, оказавшись в пришкольном парке, он резко остановился. А потом внезапно поднёс её руку к своему лицу и хмуро вгляделся в сбитые костяшки. Ах. Значит, в кабинете директрисы он так пристально разглядывал её ладонь именно из-за этого. — Ты ранена, — с лёгким интересом заметил он, и Утахиме задумалась, способны ли Шесть Глаз увидеть, что у неё в довесок ещё и синяк во весь левый бок после удара о стену. — Да, я вчера была на миссии, забыл? Годжо взял другую её ладонь для осмотра и обнаружил, что она тоже покрыта кровоподтёками, а на одной из костяшек рассечена кожа. — Ты ещё и кулаками пользуешься? Идёшь врукопашную? Утахиме не выдержала и рассмеялась, надеясь, что пальцы не сильно заметно дрожат, потому что руки Годжо оказались неожиданно тёплыми. — Да, приходится. Как, по-твоему, я убиваю проклятия? Не могу же я их загипнотизировать до смерти. — Хм. Без дальнейших комментариев, Годжо выпустил одну её руку и продолжил тащить за собой, удерживая за пальцы другой. Они миновали безлюдный парк и спустились по крутым ступенями, которые выводили со школьной территории в городскую суету. — Не припомню, чтобы ты занималась боевой подготовкой в техникуме, — наконец заметил он, не глядя на неё. — Мы были в разных лигах, Годжо. — Не ожидал такого, — вполголоса бросил он, — от твоей техники. Годжо всегда дразнил её за слабость, и вдруг услышать, что он не до конца понимает, на что она способна, оказалось невероятно раздражающе. Утахиме попыталась вырвать ладонь, и он развернулся к ней, подняв бровь, словно удивившись её внезапному бунту, но пальцев не разжал, не дрогнул под её жалкими потугами. — Школа уже далеко, так что можешь отпустить меня, — холодно велела Утахиме. Годжо сделал с точностью до наоборот: он медленно развернулся к ней всем корпусом и притянул ближе за сцепленные руки, как в каком-то танце, движений которого Утахиме не знала. Она невольно попятилась и запрокинула голову, когда он оказался в опасной близости. Годжо всё же разжал руку, но тут же обеими ладонями обхватил Утахиме за талию, и отнюдь не нежно. Она почувствовала, как его пальцы вдавливаются в синяк на левом боку, но огромным усилием воли сдержалась, чтобы не вздрогнуть и не выдать бóльшей слабости. — Утахиме, клан Зенин наблюдает за школой. Поэтому сейчас я лично присматриваю за Мегуми и Цумики, а не передаю их в руки какому-нибудь опекуну. Я должен сам обеспечить их безопасность, — ледяной тон Годжо противоречил его мягкой улыбке. — Так что, если их информаторы наблюдают за детьми, значит, они всё видели. Они видели нас. И обязательно передадут это старейшинам. — Мягкая улыбка сменилась на озорную. — Посади семя доказательства, чтобы сделать бóльшую ложь правдоподобной, помнишь? Поэтому они решат, что это и есть ложь, которую мы скрываем. Отвлекающий манёвр. Твоя, между прочим, идея. Утахиме вспыхнула от гнева из-за того, что Годжо не удосужился ей рассказать об этом, держал в неведении относительно динамики своего плана и таящихся вокруг опасностей. — Годжо, ты, блять, не можешь просто взять и вывалить на меня эту информацию! — разъярилась она, стукнув его кулаком в грудь, отчего он подавился очередным смешком. Следом попыталась вырваться. — Мы же… союзники! Утахиме чуть не сказала «партнёры», но вовремя опомнилась. Ей и без того хватало насмешек Годжо. Для него она была «партнёром» в том же смысле, что и шестилетний Мегуми. Трясущийся от сдерживаемого смеха Годжо не позволил ей отстраниться, и Утахиме до безумия захотелось выцарапать ему глаза за притворно влюблённое выражение лица, — которое уж слишком напоминало снисходительность, — и за небрежное обращение с её телом. Он приподнял её, вынуждая встать на цыпочки, и притянул ближе, а она попыталась оттолкнуть, уперевшись ладонями ему в плечи. А потом Утахиме вдруг уловила кое-что, заставившее её резко замереть. За ними наблюдали. Шею начало покалывать от чужой проклятой энергии. Наблюдатель не двигался. Он притаился, чего-то выжидая. — Чувствуешь проклятую энергию слева за моей спиной? Их информатор, — шепнул Годжо, не переставая улыбаться. — Это хорошо, Ута. У Утахиме вспыхнули щёки, и она тихо ахнула, когда Годжо наклонил голову. Его тёплые и мягкие губы прижались к её шее чуть ниже уха. — Продолжай бороться, Ута. Так будет выглядеть естественнее. Его слова ссыпались по её коже мурашками, а голос проник в самые мельчайшие сосуды, впрыснув дозу лжи в кровоток. Эффект от соприкосновения его рта с её шеей оказался почти мгновенным, и Утахиме беззвучно приоткрыла губы, с головы до ног омытая волною жара. — Сатору, — беспомощно пискнула она, не зная, как прекратить это. Возбудилась. За какой-то ничтожный миг страшно возбудилась. Между ног намокло, и Утахиме задёргалась в его руках из-за этой унизительной восприимчивости собственного тела. Он в ответ прикусил ей шею — едва-едва, но она чуть не застонала в голос от ощущения, будто кожа в том месте обуглилась. — Так, а теперь можешь оттолкнуть меня в гневе. Уверен, любой, кто хоть немного нас знает, не удивится такой реакции, — хрипло выдохнул Годжо. — Пусть даже мы и любовники. Утахиме задержала дыхание и, собрав в кулак все силы, снова упёрлась ладонями ему в грудь. Годжо громко рассмеялся, оторвавшись от неё, а она уставилась на него, до боли прикусив нижнюю губу, чтобы сдержать заикание, которое — однозначно — сопроводило бы любое её слово. — Теперь ждём. И всё отрицаем, — заговорщически шепнул Годжо, улыбаясь так, будто сам готовился применить её технику. Утахиме глядела на него в немом шоке, будто молнией поражённая, и спрашивала себя, не превратилась ли она в обычный пепел, который вот-вот унесёт ветер. Она всегда ненавидела небрежные вольности по отношению к её телу, которые была вынуждена терпеть из-за своего статуса — гадкие чужие ладони, оскорбительные прикосновения. Но почему действия Годжо не вызвали привычного омерзения, а наоборот? Почему после всех тренировок тело не отреагировало в ту же секунду, пресекая это тактильное надругательство? Найти ответ она не успела, потому что Годжо снова схватил её за руку и, не дав влиться в поток пешеходов, увлёк в тень здания. А потом сцепил руки у неё за спиной, и там, где они стояли мгновение назад, остались только серая стена и асфальт. Утахиме громко выдохнула, когда её протащило сквозь ткань пространства, и открыла глаза уже в неподвижном мире жилища Годжо. Он спокойно смотрел на неё сверху вниз, и лицо его ничего не выражало. — Ты в порядке? — У Утахиме снова возникло ощущение, что он разделывает её на слои своими Шестью Глазами, выискивая малейшие изменения в уровне проклятой энергии. Она прочистила горло. — А, да, всё хорошо. Вдруг впервые за этот день — или вообще? — она стала свидетельницей неприкрытого смущения Годжо. — Прости, что я… ну, знаешь… твою шею. Вспыхнув, Утахиме выдержала его взгляд, ожидая малейшего намёка на то, что Годжо издевается, чтобы можно было снова его ударить. — Всё в порядке, — процедила она, стиснув зубы. — Мне не хотелось набрасываться на тебя с поцелуями, — продолжил Годжо, наклонив голову. — Просто, ну… вдруг это был бы твой… ну, первый... Резко вскипевший в Утахиме гнев придал ей столько сил, что толчок, отбросивший от неё Годжо, походил на взрывную волну. — Не был бы! — почти прокричала она. Всё время после выпуска Утахиме старалась поддерживать образ, максимально противоположный её подростковому я — скучной, чопорной, провинциальной… ханжи. И Годжо, чёртов Годжо, её кохай, сумел одним предложением это ловко опровергнуть. Он обескураженно моргнул и неуверенно спросил: — Ты хотела, чтобы я поцеловал тебя в губы? — Что?! — вскричала Утахиме. — Ты бесишься, потому что я тебя не поцеловал? — Нет, Годжо, я злюсь, потому… — с жаром начала она, но вдруг поняла, что не сумеет выразить это на словах так, чтобы он осознал. — …Неважно. Ты не поймёшь. Годжо молчал, разглядывая её лицо поверх очков и что-то мысленно вычисляя. — Прости. Я просто заметил, что каждый раз, когда прикасаюсь к тебе, ты странно себя ведёшь, поэтому и подумал, что ты… — Я не девственница! — припечатала Утахиме, оскорблённая тем, что он посмел считать, будто она не знает, как реагировать на прикосновения и ласку, а потому отвечает истерикой на малейшую близость. — Блять, Годжо! Я не девственница. Не ханжа. Годжо скользнул по ней, тяжелодышащей и взвинченной, пристальным взглядом. Повисло неловкое молчание. — Так всё потому, что это я? — спросил он. Утахиме поджала губы, не зная, как реагировать на его тон, в котором на этот раз не было ничего дразнящего. — Возможно, — рассеянно ответила она; гнев покинул её так же быстро, как и охватил. — Я просто к такому не привыкла. К счастью, пока Утахиме пыталась взять себя в руки, Годжо молчал. — Я тоже, — сказал он наконец, — так что прости, если буду слишком груб в прикосновениях или зайду слишком далеко. Давно не практиковался. Утахиме сглотнула, уловив в его голосе непривычную мягкость и доверительность. — Серьёзно? А Мегуми сказал, у тебя много подружек, — фыркнула она, пытаясь шутить в противовес его тревожащей серьёзности. — Мегуми? Мегуми, который только научился считать? — усмехнулся Годжо, но как-то невесело. — Он умный парень. Уверена, что он уже считает минимум до ста, — вздёрнула бровь Утахиме. Улыбка медленно расцвела на губах Годжо, и впервые при виде неё Утахиме испытала облегчение, а не раздражение. — Это ты сейчас назвала меня шлюхой, Утахиме? — игриво спросил он. Утахиме по привычке прищурилась. — Ты назвал меня девственницей, — защищаясь, ввернула она. Годжо прикусил губу, как будто пытался сдержать улыбку. И вдруг она исчезла сама собой. — У меня никогда не было девушки, — просто сказал он. — И я встречался только с одним парнем. От накативших воспоминаний у Утахиме сжалось сердце. В памяти возникла та самая сцена, — она не посмела тогда приблизиться — в которой долговязая фигура жалко сгорбилась на ступеньках перед лицом ужасного предательства. — Мегуми солгал? — вопрос прозвучал немного сдавленно из-за охвативших её эмоций, которые она считала давно угасшими и которые вдруг хлынули из вновь открывшейся на сердце раны. — Не-а. Он не лгал. Хотя «подружки» — не то слово, которое я бы использовал, — пожал плечами Годжо. — Значит, никаких «парней»? — свой ироничный тон Утахиме подчеркнула, изобразив пальцами кавычки. — Иногда, — приятно улыбнулся Годжо. — А у тебя, Утахиме, много «подружек»? «Парней»? — Годжо тоже показал кавычки. Утахиме поспешно отвела взгляд, вспомнив ящик комода, полный чувственного нижнего белья, и побуждение совершить нечто безрассудное, время от времени на неё накатывающее. — Не особо, — пробормотала она. Её вдруг охватило странное ощущение. Это было осознание сродства — похожести — и Годжо отчасти был источником этого чувства. — Тогда понятно, почему ты так реагируешь, когда я к тебе прикасаюсь, — спокойно заявил он. — Надеюсь, что и ты теперь понимаешь, почему я такой несдержанный, когда дело доходит до… проявления чувств. Утахиме мгновенно уловила подтекст. Годжо привык быть грубым, необузданным, сексуальным. Она с лёгким трепетом вспомнила, как он прикусил ей шею, как остро кожей ощущался жар его рта, и, краснея, кивнула, опустив глаза. — Понимаю. — Мы можем попрактиковаться, если хочешь, — неожиданно предложил Годжо, неловко потерев затылок. Утахиме метнула на него быстрый взгляд и выдавила: — В чём? Он спокойно разглядывал её лицо, но ей вдруг захотелось увидеть на его губах привычную ухмылку. — Да в чём угодно. Главное, чтобы мои прикосновения к тебе казались непринуждёнными, — последовал тихий ответ. — Чтобы тебе не приходилось постоянно тратить энергию на убеждение окружающих в том, что мы женатая пара. Утахиме попыталась сдержать всплеск иррационального гнева при очередном намёке на её слабость и скромный резерв. Смущение достигло наивысшей точки, и поэтому она резко сменила тему, уцепившись за упоминание их фиктивного брака. — Годжо, почему так важно, чтобы люди верили, что мы женаты? Я понимаю, школа, но… все остальные? Зенин? Твой клан? Это обязательно должен быть брак? Почему не… что-нибудь другое. Она поморщилась от невозможности сформулировать понятие, похожее на то, что ею подразумевалось — любовница, шлюха, наложница… Годжо помедлил с ответом, тщательно взвешивая слова с той степенью осмотрительности, на которую просто не был способен, как считала Утахиме. — Другое не подходит Утахиме, ты и сама это понимаешь. Вспомни клан Зенин. И она вспомнила одну особенно самодовольную улыбку на клановой свадьбе, где ей пришлось выступать в роли мико, и тот ужасный момент, когда её застали в комнате одну и предложили устроить карьеру шаманки в обмен на некую услугу, представляющую собой потерю всякого достоинства. — Ты прав, — прохрипела Утахиме. — А мой клан хуже вдвойне. Они, скорее всего, попытаются убить всякую мою любовницу, которую сочтут неподходящей, — мрачно продолжил Годжо, играя желваками на скулах. — Но жена, даже не из могущественного клана, всё равно может оказаться полезной. — Полезной? — эхом повторила она пересохшими губами, заметив, как потемнело лицо Годжо. Его спокойствие сменилось остро ощутимым гневом. — Для рождения наследников. С Бесконечностью. — Ох, — выдохнула Утахиме. — Это тот случай, когда одна ложь подкрепляет другую. Мне нужна была жена на бумаге, чтобы усыновить детей и обмануть простых людей. А теперь, чтобы защитить тебя, надо, чтобы Зенин и Годжо поверили в эту же ложь, — на пальцах объяснил он. — Прости, что вписал твоё имя, Ута. Но правда, никто кроме тебя не подошёл бы. Только ты могла сделать то, что нужно было сделать. Утахиме впитала его слова. — Ты что-то изменишь, Годжо? Правда? — тихо спросила она. — Да. Я собираюсь изменить всё. Кланы. Старейшин, — ответил он, и его глаза сверкнули так ярко, что было заметно даже сквозь тёмные линзы очков. — Мегуми — одно из звеньев в этой цепочке. Ты тоже. Утахиме медленно кивнула, представив, как всё, чего она желала, исчезает. Я могу умереть завтра. И какой тогда во всём этом смысл? Беззащитная. Слабая. — Тогда мы продолжим лгать.

***

— Ванная в твоём распоряжении, — объявил Годжо, ввалившись в просторную гостиную с влажными волосами, одетый по-домашнему неброско, точно так же, как и в бытность студентом. Утахиме заметила, что он склонен к однообразию, некоему континууму. Потому-то его взрослый образ в отделе соцслужб показался ей таким странным. Цветовая палитра была не та. Она мыла посуду, мысленно раскладывая полученную за день информацию по полочкам, а Мегуми с Цумики тихо возились у журнального столика в гостиной, вполголоса переговариваясь друг с другом. Из своих недолгих наблюдений Утахиме вывела, что дети повышали голос только во время спора или когда в их диспут включались взрослые. Мегуми отрабатывал написание кандзи на маленькой дощечке, а Цумики с взятой на кухне тряпкой в руке, с проницательностью типичной старшей сестры, наблюдала из-за его плеча за ходом работы. — Угу. Закончу только, — рассеянно отозвалась Утахиме, вытирая руки о платье. — Следом детишки, — сказал Годжо, указав себе за спину большим пальцем. — Обычно я только набираю им ванну, а в остальном они справляются сами. — Да, они уже большие и самостоятельные, — улыбнулась Утахиме, заметив, что маленькие ушки навострились, когда речь зашла за них. — Уже пора спать? — спросила Цумики с застенчивостью ребёнка, который не привык устраивать истерики. — Ага. Вы ещё маленькие, и ваши мозги устают за день, — ответил Годжо, принявшись искать что-то на кухне путём открывания всех шкафчиков и холодильника и попутно убирая беспорядок, вызванный совместным проживанием с двумя детьми. Утахиме открыла рот, чтобы спросить, что он ищет, но была прервана его весёлым возгласом. — О-о-о! Осталось одно моти с клубничным кремом! — воскликнул он, отодвигая учебник и перевёрнутую миску, под которой она спрятала пирожное. — Это моё, — возмутилась Утахиме, хотя и не особенно любила сладкое. За ними наблюдали дети, так что это стало делом принципа. Но по озорной улыбке Годжо было совершенно ясно, что он не намерен её слушать. Он протянул руку, взял лакомство большим и указательным пальцами и замер, ожидая, когда она снова выразит неодобрение, которое он мог бы демонстративно проигнорировать. — Годжо, — предостерегающе протянула Утахиме. Годжо взял моти с тарелки и улыбнулся ещё шире. — Ой, Утахиме, — насмешливо пропел он, будто её слова не значили для него ровным счётом ничего. — Положи на место, — строго велела она, словно он был щенком. — Заставь его, Утахиме-сан, — внезапно послышался голос Мегуми из гостиной, и на его лице впервые за всё время появилась по-настоящему детская улыбка. — Да! Загипнотизируй его! — присоединилась Цумики. Годжо облизнулся, широко улыбнулся и поднёс моти ко рту. — Да, Утахиме-семпай, — подначивал он, готовясь откусить от пирожного. — Заставь меня. Я же сказал, что хочу испытать, каково это. Утахиме с колотящимся сердцем взглянула на детей, но постаралась сохранить видимость беспечности. — Я же говорила вам, ребята. Я не могу, — вздохнула она. — Защита Годжо-сана слишком сильна. Годжо довольно замурлыкал, закрыл глаза и нарочито медленно поднёс моти ко рту. Утахиме воспользовалась тем, что он не видит её озорной улыбки, и применила один из трюков, не особо рассчитывая, что он сработает. — Следи за монеткой, — шепнула она. Годжо так и застыл с открытым ртом. Она не могла понять, это её проклятая энергия кружится в его радужках или они и раньше были такими синими. Монетка перескакивает из одной руки в другую. Каждое своё слово Утахиме щедро сдабривала проклятой энергией, делая их настолько концентрированными и мощными, насколько могла, но ни на секунду не теряя бдительности. — Я рядом с детьми, не правда ли? — пропела она на жутковатый мотив. — Ты видел, как я двинулась к ним, перед тем, как мы начали говорить, так что в это легко поверить. Годжо повернул голову всего на секунду, как будто проверяя, верны ли его предположения. Хотя обманывать шаманов всегда было сложнее, он сопротивлялся упорнее всех, с кем Утахиме приходилось сталкиваться. Но эта кратковременная потеря внимания позволила ей выбросить вперёд руку и проворно выхватить у него моти. Прямо настоящая маленькая гадюка. Получив сладкую награду, Утахиме мысленно спрятала монетку, и Годжо потрясённо моргнул, а дети захихикали над его открытым ртом и пустой ладонью. — Помимо ваших способностей, в сражениях важна тактика, — наставительно произнесла Утахиме, повторяя старое школьное правило. Годжо уставился на неё, так и не потрудившись закрыть рот. Утахиме чувствовала себя победительницей, с трудом веря, что ей действительно удалось подействовать на него своей техникой, пусть и совсем недолго. — Ута… твой голос… — наконец хрипло выговорил Годжо. И тогда Цумики мягко подтолкнула брата локтем, ободряюще улыбнувшись. — Покажи ей, — прошептала она, как будто Утахиме исполнила песенку, и теперь Мегуми должен был ответить тем же. Мальчик кивнул, — его лицо снова сделалось серьёзным, — и медленно поднялся с колен. Все затихли, когда Цумики потянулась и выключила торшер, стоящий у дивана. Мегуми соединил маленькие ладошки, и при виде этого Утахиме вспомнила пальцы Годжо, сцепленные за её спиной в древнем ритуальном жесте. Но руки Мегуми были сложены иначе. Внезапно из тени за его спиной выпрыгнули два волка, белый и чёрный. Утахиме громко вздохнула, Цумики взволнованно запрыгала рядом со сводным братом, хихикая над её реакцией, а гончие техники Десяти Теней окружили темноволосого маленького мальчика, запрокинули головы и завыли.

***

— Он действительно владеет ею, — размышляла Утахиме в темноте, устремив взгляд туда, где должен был быть потолок. — Техникой Десяти Теней. — Ага, — отозвался Годжо с противоположной стороны огромной кровати. — Ты согласилась на всё это, не будучи уверенной? Утахиме помолчала, вырисовывая пальцем невидимый узор на покрывале. — Наверное, я просто доверилась тебе. И своей интуиции. Годжо усмехнулся, а ей показалось, что его голос звучит из воздуха, будто он на самом деле не в этой комнате — настолько он был неподвижен. — И дальше будет так же, — тихо осознала она. — Да, — согласился бестелесный голос Годжо из темноты. — В той или иной форме. Утахиме осмыслила полученную информацию. Впредь следует быть готовой обдумывать следующие шаги на ходу, потому что такое домашнее пребывание лишь одно из проявлений того, что подразумевал план Годжо. Его ранняя стадия. — Ута, ты знаешь, как звучит твой голос? Для людей, находящихся под твоей техникой? — вдруг спросил Годжо, и ей показалось, будто он отдалился ещё сильнее. — Да, да, знаю. Ты сказал, что жутко, — нетерпеливо ответила Утахиме, закатив глаза, хотя он не мог видеть её лица. — Нет, — возразил Годжо. — Не жутко. Утахиме нахмурилась, но не нашлась с ответом, сбитая с толку его тоном. На тёмную спальню, в которую из-за закрытых жалюзи не проникал свет городских огней, снова опустилась тишина. — Прости, что назвала тебя сегодня шлюхой, — неожиданно для самой себя выпалила она. Годжо снова усмехнулся, не как обычно, но уже чуть более весело. — Прости, что назвал тебя девственницей. Почему-то от его мрачного голоса у Утахиме вспыхнуло лицо, а ритм сердца участился. Внутри некстати закипело безрассудное желание и теперь выплёскивалось из воображаемой чаши. Осознание собственной молодости и бьющей ключом энергии снизошло на Утахиме, оттеснив её циничную и уставшую от мира личность от той, что чувствовала себя неопытной и неискушённой. — Мы можем… попрактиковаться, — прошептала она, не веря, что говорит это. — Как ты и предлагал. Только не при детях. Теперь у Годжо вместе с телом пропал и голос. — Сейчас? — выдохнул он едва слышно. Утахиме сглотнула, вспыхнув с головы до ног. — Ну да. Внизу живота ощутимо потянуло, когда матрас рядом прогнулся — Годжо придвинулся к ней. Он нашёл её руку, скользнул к тыльной стороне ладони, сплёл их пальцы и медленным круговым движением большого потёр чувствительную кожу в центре. Каждый миллиметр руки там, где он её касался, покалывало. — Так? — прошептал он. — На людях я, скорее всего, буду прикасаться к тебе именно так. — Да, — с усилием выдавила Утахиме. Голос Годжо прозвучал у самого её виска, и, осознав его близость, она чудом не вздрогнула. — Можно придумать код, — шепнул он с лёгким смешком. — Например, три круга — опасность. Она улыбнулась темноте, не решившись озвучить пришедшую на ум шутку, — что так он проделает дыру у неё в ладони, ведь вокруг одни опасности — потому что не доверяла сейчас собственному голосу. Утахиме почти привыкла к нежной ласке его большого пальца, к дыханию, от которого слегка шевелились волосы, когда Годжо вдруг расцепил их пальцы, и прошёлся ладонью по её бедру, замерев на талии, ровно в том месте, где прикасался к ней на глазах у директрисы и соцработницы. На этот раз его касания были практически невесомыми, лишь слегка приподняли подол её пижамной футболки. Тыльной стороной большого пальца он только вскользь задел полоску обнажённой кожи на животе, но Утахиме даже пришлось задержать дыхание, потому что мышцы непроизвольно содрогнулись в ответ на это мимолётное касание. — Так лучше, Ута? Кажется, раньше я был слишком груб. — Да, так лучше, — кое-как выговорила она и сразу же прикусила губу, чтобы не ахнуть, когда его большой палец уже более чувствительно скользнул ей под футболку и ласкающе огладил кожу у самой резинки шорт. Утахиме зажмурилась, пытаясь сдержать свои порывы, но сердце уже рвалось из груди, а возбуждение неуклонно подбиралось к критической точке. Она уже знала, что будет дальше, и чуть не вздрогнула всем телом, вспомнив, насколько мощным был эффект от этого в первый раз. Возможно, сейчас её реакция будет не столь бурной?.. — Мне поцеловать тебя в шею, Ута? — жарким шёпотом спросил он. — Да. Но, как и в прошлый раз, в тот самый момент, когда Годжо прижался ртом к чувствительной точке у неё под ухом, Утахиме будто молнией прошило. Он приоткрыл губы, мягкие, неимоверно горячие, и она невольно отчаянно вцепилась в край его футболки. Утахиме попыталась сдержать стон, когда Годжо, к её ужасу, осторожно вобрал в рот тонкую кожу и выпустил с влажным звуком, вызвав этим яростную пульсацию между бёдер. Дёрнувшись всем телом, она сжала пальцы ног, чтобы хоть так вернуть иллюзию контроля над собственным телом. — Блять, — выдохнул Годжо ей в шею, и Утахиме испугалась, что вот-вот упадёт в обморок от осознания, что от него не укрылась её реакция. Он с удвоенным рвением принялся покусывать и целовать ей шею, и она натурально заскулила, в ту же секунду зажав рот ладонью, чтобы сдержать свою унизительную восприимчивость. — Нет, — простонал Годжо ей в шею. — Не закрывай рот. Рука, что лежала у неё на талии, вдруг оказалась под резинкой шорт, и средним пальцем он легко раздвинул половые губы и погрузил его на всю длину. Утахиме ахнула, — она была такой мокрой, что палец Годжо не встретил никакого сопротивления, а он был такой длинный, что она подскочила на кровати от неожиданного намёка на приятную наполненность. — Блять, — раздался в темноте новый стон. — Блять, Ута. Она только сейчас почувствовала, что в бедро упирается его твёрдый член, и судорожно выдохнула, когда он вынул из неё палец и круговым движением обвёл клитор, резко усилив нажим. Утахиме дёрнулась и против воли застонала, потому что его прикосновения вызывали то самое ощущение перемещения в пространстве в неправильном направлении. Она поняла, что сейчас кончит, откинула голову на подушку и выгнулась дугой, когда Годжо проник в неё уже двумя пальцами, тыльную сторону ладони прижав к клитору. Утахиме чувствовала, как он трётся о её бедро и, задыхаясь, исступлённо шепчет что-то, что невозможно было расслышать из-за гула крови в ушах. Пришлось зажать себе рот рукой, чтобы заглушить крик, когда её захлестнуло наслаждение. Казалось, каждая мышца в теле напряжена до предела; Утахиме выгибалась, дрожала, шептала его имя, потому что ощущений было слишком много, слишком остро они отзывались в нервных окончаниях, но Годжо не останавливался, пока она совершенно не обессилела. А потом, распластавшись на постели и загнанно дыша, они долго лежали бок о бок в темноте. И в молчании.