Трюк с монеткой

      Утахиме почувствовала проклятую энергию Годжо задолго до того, как услышала звук его шагов по деревянным половицам коридора, ведущего в её комнату. В его комнату, напомнила она себе. Она стояла посреди этой комнаты, одетая в мягкие льняные брюки и шёлковую рубашку — которые нашлись среди небольшой стопки дорогой одежды, сложенной для неё в комод Годжо Камейо, — когда он ворвался к ней, всё такой же по-мальчишески энергичный, громкий, каким запомнился Утахиме ещё со школьных времён. Но в клановом поместье Годжо как-то неуловимо изменился. В нём чувствовалось напряжение, заметное по крепко сжатой челюсти, а в каждом движении сквозило нетерпение, даже нервозность. Утахиме склонила голову набок, догадываясь, что ему просто не хочется, чтобы пыль этого места оседала на нём. Дверь с силой захлопнулась перед толпой слуг, что семенили за ним. — Тебе можно вставать? — спросил Годжо, нахмурившись и уперев руки в бока. — Я прекрасно себя чувствую, — пожала плечами Утахиме. Не переставая хмуриться, Годжо шагнул к ней. Глаза за тёмными стёклами очков уже привычно оценивали её, забираясь взглядом глубже шёлка и льна, глубже кожи. Он проверял уровень её проклятой энергии — убеждался, что ей не пришлось за последнее время лгать кому-нибудь. — Камейо-сан в полуобморочном состоянии. Я подумал, с тобой что-то случилось. Утахиме не смогла сдержать кривой улыбки. — У меня всё отлично. А вот у тебя, похоже, проблемы. Мрачное выражение на лице Годжо вмиг смягчил росчерк резкой ухмылки, и он наконец-то стал больше похож на самого себя. — И что же я успел натворить? — Мегуми сказал ей, что меня зовут Годжо Утахиме. Годжо пристально посмотрел на неё сверху вниз — ему пришлось опустить голову, потому что он стоял слишком близко и был гораздо выше маленькой Утахиме, — сквозь занавешивающие глаза белоснежные пряди. Она сжала пальцы, подавляя порыв отвести упрямые локоны от его лица. — М-м-м, — наконец выдал он. — И она купилась на это? — Без понятия. Она просто вышла из комнаты и больше не возвращалась. Я сегодня днём ​​гуляла по поместью с детьми, и все от меня шарахались. Глаза Годжо, выглядывающие поверх сползших с носа очков, блеснули, и Утахиме теперь видела, как этот изломанный концентрический узор синего, небесно-голубого и пурпурного снова скользит по ней, выискивая бреши в полотне проклятой энергии, которые могли бы навести на мысль, что она кого-то совсем недавно одурачила. — Скорее всего, они ждали моего появления, чтобы подтвердить или опровергнуть это. Я уверен, что очевидный фарс с детьми вызывает у них подозрения. А ещё я уверен, что Камейо-сан предполагает, что ты всего лишь часть этого спектакля, а Мегуми просто не знает, кому лгать. Утахиме вспомнила слова Годжо о взаимосвязанной лжи, о беспощадности его клана и о том, что необходимо для защиты карточного домика, который они выстроили вокруг детей. Она вздрогнула, осознав, что болезненная вежливость Камейо отнюдь не была проявлением теплоты или заботы. Они, скорее всего, попытаются убить всякую мою любовницу, которую сочтут неподходящей. Утахиме непроизвольно провела кончиками пальцев по слишком блестящей, слишком гладкой коже на щеке и переносице. Слабая, бесклановая, нищая… а теперь и некрасивая. Горько улыбнувшись, она задумалась, а не был ли Наоя, в сущности, прав насчёт её полезности. — Где ты был? — спросила Утахиме, и собственный голос донёсся до неё словно издалека. Впервые за долгое время она ощутила себя песчинкой в этом мире. Годжо прочистил горло. — Доки. Заканчивал.          Он поднял руку, перехватил её запястье и отвёл пальцы от шрама, вызвав у Утахиме лёгкую улыбку своим тихим недовольным возгласом. Она, словно её накрыло омерзительное, притупляющее чувства одеяло из тишины, едва расслышала, что он сказал, погрязнув в осознании каждой частички собственной никчёмности. Впервые в жизни Утахиме не решалась выдернуть пробку из сосуда с проклятой энергией, пустить в ход свою технику и ощутить, как единственная защита вытекает из неё, будто из разбитого кувшина. Её охватило сокрушительное в своей новизне чувство, что она больше не ребёнок во взрослом мире. Словно в отместку тому, что Утахиме слишком долго его безжалостно подавляла, чувство это пробрало её до самых костей. Слух медленно возвращался к ней, оцепенение понемногу ослабляло хватку, и она снова сумела сфокусировать взгляд на Годжо. — Надо обмануть очень многих. Годжо молчал, не убирая пальца с пульсирующей венки у неё на запястье, и скользил взглядом по её лицу, словно ему никак не удавалось отыскать в нём что-то. — Химе, не беспокойся об этом сейчас, — наконец ответил он. Утахиме, пытаясь стряхнуть с себя это чувство — вспомнившегося страха — опустила взгляд на их с Годжо руки. Конечно, у них уже имелся запасной вариант, чтобы ей не пришлось постоянно использовать свою технику для бесконечной лжи. И вариант этот виделся в том, как он держал сейчас её запястье. Именно ради этого они и начали практиковать прикосновения. Будь в этом хоть капля правды, Утахиме было бы легче впоследствии манипулировать ложью. — Тебе нужно остаться здесь, со мной, — прошептала она. — В этой комнате, я имею в виду. Спи здесь. — Хорошо, — тихо согласился он. Это было необходимо лишь для подкрепления лжи, но когда Утахиме взглянула в лицо Годжо, она пожалела, что испытала облегчение от того, что он снова рядом. Это повлекло за собой странное чувство сродни панике — она будто оказалась в запертой машине, медленно катящейся задом наперёд с пригорка. — Камейо-сан ожидает, что я солгу ей. Поэтому мы отрицаем, а не подтверждаем, — тихо проинструктировал Годжо. — Нам нужно быть максимально предсказуемыми и недалёкими с этими людьми. Сейчас они стояли совсем рядом и перешёптывались, как сообщники-заговорщики. И ей это почему-то нравилось. — Всё в тебе начинает обретать смысл, — усмехнулась она, чувствуя, как от насмешек над ним отступает первоначальная растерянность. Утахиме не заметила, что снова водит пальцами уже другой руки по своему шраму. — Да, такая уж у меня семья. Ебанутая по своей природе, — сухо проговорил Годжо, поймав её за другое запястье и отводя руку от лица. — Поэтому я здесь почти не бываю. Раздался тихий стук в дверь, и Годжо обернулся через плечо, словно в лёгкой тревоге. — Входи. Утахиме моргнула, удивившись тому, что Годжо позволил так скоро вмешаться, и виновато выдернула руки из его хватки. Дверь скользнула в сторону, и в проёме возникла Камейо, скромно сложившая ладони на великолепном бледно-голубом оби. — Годжо-сама, простите за беспокойство, — надменно вымолвила она. — Могу ли я поговорить с вами наедине? — Нет, — коротко бросил Годжо. — Я ухожу в город, чтобы забрать кое-что из своих вещей. Сегодня вечером состоится общий отчёт перед Старейшинами, так что, скорее всего, нам с детьми придётся поужинать пораньше. Глаза Камейо распахнулись лишь самую малость шире, прежде чем на её лицо вернулась обычная отрешённость. — Отчёт? Я хочу присутствовать, — выпалила Утахиме, когда до неё, наконец, дошёл смысл последних слов Годжо. — Я тоже там была. Доки. Годжо сказал, что уходил заканчивать. Пользователи проклятий либо были уничтожены, либо сдались. Он ушёл с миссии, чтобы отыскать её? Годжо снова прошёлся взглядом по её лицу, выискивая что-то. — Конечно, — сказал он наконец. — У тебя есть одежда? Скажи Камейо-сан… — Есть, — перебила его Утахиме, начиная ощущать неловкость из-за напряжённой позы женщины, о которой зашла речь. Аудиенция у Старейшин. Значит, всё будет официально и в соответствии с древними традициями. Утахиме украдкой оглядела свой мешковатый наряд. Придётся переодеться. Стайка слуг Камейо ранее принесла ей несколько красивых кимоно, так что она выберет одно из них. — Помоги ей, Камейо-сан, — лениво велел Годжо, — и прикажи, чтоб убрали футон и вернули обратно мою кровать. Камейо поклонилась и молча вышла, суровая как лицом, так и позой. Утахиме изумилась и смутилась, вспомнив, кем является Годжо в грандиозном плане всего сущего, и уставилась на дверь, которую Камейо не закрыла за собой. Оставить дверь открытой, наверное, для неё было лёгким проявлением бунтарства против повелительного тона Годжо. Три молодых служанки в коридоре сбились в кучку и перешёптывались, осторожно заглядывая в комнату поверх плеч друг друга. Вполне возможно, ни одна из них ещё не видела Шестиглазого в реальной жизни. Годжо вдруг подцепил пальцами её подбородок и развернул лицом к себе. — Мне пора. Помни, отвечай уклончиво и прикидывайся недалёкой. — Поняла, — отозвалась Утахиме и, когда Годжо улыбнулся ей, моргнула, ощутив, как от страха сжимается желудок. — Пожалуйста, захвати из квартиры мой крем для лица. Годжо ответил внимательным взглядом и улыбнулся нежнее, выпустив её подбородок, но не отошёл, а с комфортной интимностью придвинулся ближе. — Предупреждаю, перед уходом я поцелую тебя. Эти маленькие птички в коридоре постараются напеть об увиденном как можно бóльшему количеству людей. — Я уверена, суть не в том, чтобы убедить их, что мы трахаемся. — Утахиме сглотнула, пытаясь не обращать внимания на то, что у неё вспыхнули уши. — А в том, чтобы убедить их, что девятнадцатилетний глава клана тайно женился на ничтожестве. — М-м-м. Разве ты не сказала, что всё во мне обретает ясность? — поддразнил Годжо. — Неужели это в точности не похоже на ту самую глупую и уклончивую чепуху, которую я мог бы сделать? — Зачем тогда лгать? Неужели ты бы не ткнул им этим в лицо? — Потому что они хотят, чтобы я женился, а я всегда говорил, что не бывать этому. — Ты прав. Всё здесь очень печально, — сухо согласилась Утахиме, на что Годжо насмешливо фыркнул. А потом обхватил её за талию, склонил голову и поцеловал жадно и развязно, улыбнувшись ей в губы. Утахиме позволила себе насладиться поцелуем ровно секунду до того момента, когда сердце дрогнуло и забилось в агонии, а щёки загорелись от всплеска острого, неожиданного возбуждения, которое разом отрезвило её и побудило оттолкнуть его. — Прекрати, придурок, — предостерегающе выдохнула она. Влажные губы горели огнём. Годжо хихикнул, закусив губу. — Предсказуемо, — насмешливо обвинил он. — Да, я быстро учусь. Из коридора послышались приглушённые смешки, и Утахиме снова вспыхнула, стоило вспомнить, что в дверях столпилась не такая уж скрытная аудитория из слуг. — Вот увидишь, они немедленно сообщат Камейо-сан, — заявил Годжо, самодовольно пожав плечами. Что-то в том, как он упомянул эту женщину, противоречило его властному поведению в клановом поместье. Он командовал ею, как принц, которым, в сущности, и являлся, и всё же Утахиме сомневалась, чтобы слышала хоть когда-нибудь, как он использует почтительное обращение без малейшей иронии в голосе. — Я не могу понять, какова её роль во всём этом? — тихо задумалась она вслух. — Почему так важно, чтобы она нам верила? Годжо с застывшим лицом отступил на шаг и снова надвинул очки на глаза, согнув пальцы, чтобы телепортироваться. — Потому что она очень влиятельна, — пожал он плечами. — Потому что она моя мать.

***

Утахиме искоса поглядывала на женщину с безупречно прямой спиной, присматривающую за двумя девушками, которые помогали ей одеваться. И как она сразу не догадалась — Камейо-сан была очень красива — высокая, статная — конечно, она была его матерью, ведь и вела себя соответствующе. Вдобавок ко всему, было совершенно ясно, что все остальные женщины в доме побаивались её. Но Утахиме понимала причину, по которой её положение в иерархии не было высочайшим. В этой прекрасной женщине не чувствовалось ни малейшего намёка на проклятую энергию. Какая безупречная ирония, что именно она произвела на свет Годжо Сатору. Возможно ли, что сами Небеса наложили на неё это ограничение? Именно такая женщина была способна породить бога. — Это правда? Прямой вопрос, заданный с противоположного конца комнаты матерью главы клана, которая была надменно вежлива с момента их встречи, застал Утахиме врасплох. Она смолчала, схватившись за плечо служанки, помогающей ей надеть таби. — Если так, то я не удивлена. Это вполне в духе Сатору, — продолжила Камейо, недовольно скривив губы. Утахиме опустила голову, чтобы скрыть пылающие щёки. Она испытала раздражение напополам с обидой и приготовилась терпеть унижение, выслушивая, какая она слабая и никчёмная, и что брак с ней — самая грандиозная шалость неуправляемого подростка. Поэтому она решила молчать. — До вас был мальчик, вы знаете? — продолжила Камейо, и её голос приобрёл иной тон, более хриплый и грубый. — Знаю, — тихо откликнулась Утахиме, нарушив обет молчания, потому что даже сейчас не могла позволить себе пренебречь Сугуру. — Мы не ожидали увидеть девушку. А то, при каких условиях он появился здесь с вами, его паника, и что вы явно… — Камейо запнулась на полуслове и ненадолго замолчала. Утахиме прикусила губу, радуясь возможности отвлечься на одевание. — Я примерно понимаю, почему дети клана Зенин находятся рядом с ним, — наконец заговорила Камейо вновь окрепшим голосом, — но я не знаю, какое место во всём этом занимаете вы. Мне это непонятно, учитывая, что Сатору однозначно высказывался по этому поводу, и именно поэтому я спрашиваю, действительно ли вы его жена? Утахиме выпрямилась, сглотнула и, наконец, повернулась к женщине. Она сделала глубокий вдох и в кои-то веки насладилась непривычным ощущением того, что говорит правду. Глаза на Камейо, впрочем, поднять так и не решилась. — Нет, — ответила с тихим облегчением от того, что не нужно применять технику. Впервые в жизни Утахиме чувствовала неуверенность из-за этого, решив поберечься и накопить проклятую энергию. Камейо молча препарировала её взглядом, пока одна из служанок не заслонила её, поднявшись, чтобы взять кимоно, которое выбрала Утахиме. — Это? — Да, — ответила она. — Вы маг, верно? — внезапно решила сменить тему Камейо, прищурив проницательные глаза. — Да, — механически отозвалась Утахиме, и в желудке у неё затянулся крепкий узел, а по позвоночнику пробежала дрожь дурного предчувствия. — Вы учились с ним. Я вспомнила. Та самая Утахиме, владеющая проклятой речью. Лгунья. Утахиме ошеломлённо приоткрыла рот, потеряв дар речи от того, что Годжо, будучи школьником, вообще упоминал о ней. А может, и не упоминал вовсе. В конце концов, перед ней сидела его мать — вполне закономерно, что она могла проявить интерес к окружению своего легендарного сына, драгоценного наследника. — Вы обманом втянули его в это? — отрывисто и грозно спросила Камейо. Утахиме вытянула руки, чтобы вдеть их в рукава великолепного кимоно, с лёгкой дрожью мечтая, чтобы Годжо оказался рядом и защитил её. А потом, при мысли о том, как ощущалась его Бесконечность, окутывающая их обоих, вдруг вспомнила губы Годжо на своей груди, шее, вспомнила, как сплетались их тела, и его низкий, далёкий голос из темноты. Незаметно ей открылась правда. Она не обманывала его, она обманывала себя. — Нет, — хрипло ответила Утахиме, удивляясь, почему слетающая с языка правда режет горло сильнее, чем ложь. — Я не жена ему. Мегуми оговорился. В комнате воцарилась тишина, и Утахиме осторожно накинули на плечи кимоно. Камейо внезапно подняла руку, и служанка замерла, неуверенно переглянувшись с коллегой, а после перевела взгляд на статную женщину, стоявшую поодаль. Утахиме тоже уставилась на Камейо, оценивающе разглядывающую её с каменным выражением лица. — Он привёл вас сюда, — повторила она, словно хотела, чтобы Утахиме подтвердила это. — Ко мне. Чтобы я посмотрела. Утахиме кивнула, не вполне понимая, с чем соглашается. Камейо едва заметно улыбнулась, а затем обратила своё внимание на слуг. — Не это, — властно велела она. — Ей следует надеть бледно-голубое. То, что со стрекозами.

***

Утахиме не представляла, каково это — внезапно оказаться в разношёрстной толпе магов, которых вызвали на отчёт перед Старейшинами. Сердце пропустило удар, когда, оглядев явившихся, она машинально отметила отсутствие нескольких знакомых лиц и подумала, означает ли это, что они погибли. В зале царила полутьма, а бумажные ширмы, скрывавшие Старейшин от посторонних глаз, были отодвинуты подальше, чтобы собравшиеся маги стояли точно под лампой, отчитываясь о произошедшем. Утахиме сглотнула, прорвалась в гущу толпы и прислушалась к тому, как директор Яга, Годжо, Мэй Мэй и другие незнакомые голоса по очереди дают сводку с места событий и докладывают, как была урегулирована ситуация с заложниками. Ей вдруг стало не по себе. Она испытывала лёгкую панику из-за нахлынувших воспоминаний о страшной боли и близящейся смерти, пока её товарищи пустыми голосами докладывали о том, как разворачивалась операция в доках. Утахиме поняла, что задыхается, и ей до боли захотелось покинуть душный зал. И больше никогда сюда не возвращаться. И тут она услышала голос, от которого по всему телу у неё поползли ледяные мурашки. — Мы должны полностью истребить каждую банду пользователей проклятий. Наоя. Утахиме не сказала Годжо, что он сделал. Слушая его надменный голос, она принялась ожесточённо тереть свой шрам, испытывая острую нехватку кислорода. С каждым слогом, слетающим с губ Наои, гнев в ней разгорался сильнее. Утахиме никогда не считала себя тщеславной, и всё же теперь, чувствуя вес чужих взглядов на своём лице, кипела от злости. Когда их отпустили, она протиснулась сквозь толпу в один из длинных коридоров, ведущих из зала заседаний. Её трясло от ярости, из-за чего волосы немного выбились из безупречной причёски, в которую их уложили в доме Годжо, а тяжёлые подвески на гребне тихонько позвякивали. Это было глупо. Она не должна была бояться, но всё же боялась. Боялась и злилась. Завернув за угол, она остановилась как вкопанная, потому что на звук её шагов поднялась знакомая светловолосая голова. Заметный шок на его лице вызвал у Утахиме секундное мрачное ликование, пока не сменился на презрительную ухмылку, от которой её разум застлала алая пелена ярости. — Хм, Утахиме. Выглядишь лучше, чем я ожидал, — улыбнулся Наоя. — Хотя с лицом всё явно хреново. Она стиснула зубы и до боли сжала кулаки, борясь с желанием дикой кошкой наброситься на него и пытаясь сохранить тактическое хладнокровие. — Ты оставил меня умирать, — холодно напомнила она. По лицу Наои пробежала тень неуверенности, его кадык едва заметно дёрнулся, и именно это натолкнуло Утахиме на интересную идею. — Разве это не было проявлением милосердия? Учитывая, как ты выглядишь сейчас? Утахиме ухмыльнулась, изящным движением заправила прядь волос за украшенный драгоценными каменьями гребень, а затем отвела руку назад, так что рукав роскошного кимоно замерцал в тусклом свете. — О, неужели, Наоя? И как же я теперь выгляжу? Наоя прошёлся взглядом по её одежде, отметил роскошный шёлк, безупречно уложенные волосы и драгоценности, и Утахиме практически расслышала звук, с которым у него в голове завращались шестерёнки. Рыбка попалась на крючок. Не дав ему шанса заговорить, она шевельнула пальцами и применила один из своих трюков, улыбнувшись ещё до того, как губы сами скривились бы под действием техники. — Следи за монеткой, — зловеще пропела Утахиме, и звук её голоса отразился от древних стен, поглотивших окончания слов. В его радужках запульсировал огонёк её проклятой энергии, потому что, как обычно, Наоя недооценил её. Монетка визуально меняется. — Тебя беспокоит, что ты меня недооценил, не так ли? — неровно лилась её речь, которую Утахиме с мрачным наслаждением щедро сдабривала проклятой энергией. — Ты думал, что я умру, но я не умерла, так что в это легко поверить. Наоя заметно напрягся — самодовольная улыбка давно исчезла с его лица, сменившись усиливающимся беспокойством. — Годжо снова спас тебя, Утахиме? — неуверенно спросил он. — Ты понимаешь, что ему не было никакого резона спасать меня, ведь так? — продолжала Утахиме. — Либо я обладаю силой, которая тебе неизвестна, либо я околдовала самого могущественного мага в мире. Неопределённость ужасает тебя. Вот я, живая, одетая в роскошь, которую может себе позволить только Годжо, так что в это легко поверить. Утахиме удовлетворённо отметила, как от лица Наои отхлынули все краски, а губы приоткрылись, хотя и почувствовала лёгкое сопротивление со стороны эмоций, кричащих ему, что она слабая и никчёмная. Она не смогла устоять перед тем, чтобы провернуть метафорический нож контрольный раз, усилив ту часть его мыслей, которая заставила бы его поверить в то, во что требовалось поверить. — Ты боишься меня, не так ли? — Наоя задрожал. — Всё во мне заставляет тебя хотеть бежать без оглядки и больше никогда не встречаться со мной. Раз я смогла провернуть такое с Годжо, то и тебя могу сделать безмозглым рабом. Я всегда веду себя вызывающе перед тобой, хоть и кажусь слабой, так что в это легко поверить. Наоя попытался ухмыльнуться, но дрожащие губы подвели его. Побледнев до синевы, он трясся всем телом и смотрел на Утахиме так, будто она обратилась чудовищем. Ужас сковал его. Она улыбнулась чуть шире, подозревая, насколько зловеще сейчас выглядит её улыбка, и стремительно прошла мимо, успев заметить, как Наоя при её приближении вздрогнул, издав булькающий звук, похожий на всхлип. К её удивлению, в конце коридора стоял Годжо. Приблизившись к нему, Утахиме заметила, как напряжена его челюсть. — Что он сделал с тобой в доках? — спросил он глухим голосом. Она почувствовала движение воздуха, вызванное стремительным бегством Наои в противоположном направлении. Адреналин от недавней стычки как-то быстро улетучивался. А Утахиме снова запаниковала, поняв, что истратила непозволительно много энергии. — Неважно. Я разобралась с этим. — Я думал, ты не можешь манипулировать эмоциями, — безучастно заметил он. — Ты заставила его испытывать страх. — Я не могу манипулировать эмоциями, — терпеливо повторила Утахиме. — Я нарушила ход его мыслей. Заставила его прийти к другому логическому выводу, из которого, в свою очередь, вытекли определённые эмоции. Те, что в нём уже укоренились, никуда не делись. Годжо будто бы совсем не слушал, блуждая взглядом по её лицу. Утахиме вдруг почувствовала себя уязвимой, не в последнюю очередь потому, что снова переборщила с выбросом проклятой энергии. Она по-новому столкнулась с чувством собственной беззащитности: нечто в близости Годжо лишало её чего-то, на что она всегда полагалась. Глаза обожгли слёзы разочарования — к извечному осознанию собственной никчёмности теперь прибавилось кое-что новое, нерешительность, страх. — Ты веришь тому, что он тебе говорит? Ты позволяешь ему вмешиваться в ход своих мыслей? — тихо спросил он. — Не делай этого, Химе. У Утахиме вдруг сдавило горло, прекрасное кимоно показалось ей слишком тесным, и она снова сжала ладони в кулаки, на сей раз, чтобы побороть желание нежно прикоснуться к Годжо. Её опять охватила тоскливая обречённость от понимания, что никакая ложь уже не поможет ей чувствовать себя как раньше. Глаза наполнились слезами. Она осознала, что не будет прежней, что её мир замер. Подобным образом Утахиме чувствовала себя лишь однажды, когда была ещё маленькой девочкой, осиротевшей в одночасье. Только что был общий с соседями забор, общее апельсиновое дерево, общая жизнь. А потом осталась одна Утахиме. Она посмотрела на Годжо, который теперь был её самой большой слабостью. — Пойдём. Утахиме не смогла произнести слово «домой».

***

Из большой традиционной спальни, где её поселили, убрали футон. На его месте стояла большая кровать в западном стиле с бархатным изголовьем, излишне помпезная и не соответствующая величественной обстановке вокруг. — Это твоя кровать с тех времён, когда ты ещё жил тут? — спросила Утахиме, вытягивая из волос гребень. Она выпуталась из прекрасного, но слишком многослойного кимоно и облачилась в простой шёлковый халат, под которым была мягкая ночнушка. — Ага, — радостно отозвался Годжо. Он наблюдал за ней, восседая на комоде, спрятав руки в карманы. Конечно, Годжо не наряжался для визита к Старейшинам, как все остальные. Он был одет в джинсы и футболку с кожаной курткой поверх. Всё это только указывало на то, что он намеренно оделся скромнее. — Каково было расти здесь? — тихо спросила она. — Ужасно. Клаустрофобия, — коротко бросил он. — Я вздохнул полной грудью, когда пошёл в школу. — Я тоже. — За тобой тоже всюду носилась целая толпа? — Наоборот, — тихо сказала Утахиме. — Тебя, наверное, обожали. — Да, но не любили, — пожал он плечами. — А тебя? — Меня любили, — прошелестела она. — Поэтому у тебя так хорошо выходит ладить с детьми, — решил Годжо. — Где сейчас твоя семья? — Все погибли. Я оказалась недостаточно сильна. Он внимательно наблюдал за ней, но не прикасался, позволяя её словам растворяться в тишине до тех пор, пока Утахиме не усомнилась, произносила ли их вслух вообще. — Потому что ты была одна. Теперь нет. Она впитала эту фразу, понимая, что да, теперь её сердце болит за них обоих. Годжо пристально посмотрел на неё, по-птичьи склонив голову. — Нам стоит поговорить об этом, Химе? — неожиданно спросил он. — О том, что было в машине? Утахиме замерла и отвела глаза, вспоминая, как легко всё случилось, насколько естественным и неизбежным казалось. Тогда она не испугалась. Страх пришёл сейчас. Она покраснела; в ответ на воспоминания тело охватил предательский жар. Слабая, слабая, слабая. Уязвимая во всём. — Гм, мы тогда были взвинчены, — тихо сказала она и вздрогнула, вспомнив его руки на своём теле, сминающие платье перед тем, как доставить ей удовольствие. — Да, потому что ты врезала Наое, — усмехнулся Годжо. — Завела меня. Утахиме не смогла сдержать улыбку, но попыталась скрыть её, коря собственную восприимчивость. — Он это заслужил, — припечатала она, дёрнув плечом. Сердцебиение почему-то участилось, и она сдёрнула с себя халат, в котором становилось душно. Ей вспомнились тот пылкий, мальчишеский поцелуй, который ранее вызвал у неё улыбку и взбудоражил кровь, и хихикающие слуги, наблюдающие за этим из коридора. Поцелуй ради их блага. Она не должна чувствовать себя настолько подавленной из-за того, что Годжо провёл эту демонстрацию для наблюдателей, чтобы те подхватили ложь и распространили повсюду, как пчёлы пыльцу между цветами. Вот что влекла за собой эта ложь, да? В будущем, если это продолжится, будет много таких поцелуев, много прикосновений, возможно, с Утахиме, наряженной как кукла, прекрасной женой… И каждый раз боль будет становиться всё сильнее, а рана — всё больше. — Это реально было классно, Химе, — прервал её мысли Годжо, слезая с комода и медленно приближаясь к ней. — В машине, я имею в виду. Утахиме задумалась, назовут ли её когда-нибудь красивой. По крайней мере, последним человеком, сказавшим такое, был Годжо. Это что-то да значило. — Мне очень понравилось, — сглотнув, сказал он, остановившись слишком близко. — Это было… весело. Она подняла на него удивлённый взгляд и вся затрепетала, потому что сейчас рядом не было зрителей. Это была огромная ошибка — огромная ответственность. Но Годжо снова был так откровенен, что Утахиме инстинктивно спрятала свою слабость на время, поддавшись ему. Он уже целовал её, языком скользил по губам, чтобы она уж наверняка не смогла заставить себя отказаться, а когда огладил ладонями её грудь, потом талию и сжал ягодицы, Утахиме не сдержалась и тихо застонала. Его горячий рот нашёл то самое место на её шее, и Годжо, шумно выдохнув, прикусил там тонкую кожу, гарантированно лишая Утахиме остатков самообладания. Между ними искрило. Мир накренился, и Утахиме, рассыпающаяся на атомы под новыми и новыми поцелуями Годжо, натолкнулась на кровать и упала бы, но была мягко поймана и уложена на прохладное покрывало. Она готова была разрыдаться, гадая теперь, как ей вообще раньше удавалось заполнять пустоты своей жизни той бессмысленной жалкой пародией на то, как всё должно происходить между мужчиной и женщиной на самом деле. У Годжо срывалось дыхание, она и сама задыхалась, стремясь поскорее расстегнуть пряжку его ремня, пока он стягивал с себя футболку, и оба они дрожали в едином порыве дикого предвкушения. Они даже не разделись толком, лишь расстегнули и спустили там, где нужно, чтобы он мог врезаться в неё, сунув одну руку ей под колено и раскрывая для себя. Утахиме рвано застонала, когда он одним движением вогнал в неё член, резко и настойчиво овладевая ею. Она выгнулась, пронизываемая теми самыми сырыми разрядами, которые выбивали из неё стоны в машине. От восхитительной наполненности хотелось стонать бесконечно, притягивать Годжо к себе ближе, сжиматься под ним, чтобы он тоже задыхался от удовольствия. Он вытащил член и с секундной задержкой снова погрузил в неё, и тело Утахиме запело. — Сатору! — ахнула она, потому что он достиг самой глубокой её части, и внезапно наполненность стала невыносимой. К её изумлению, напрягшись, Годжо полностью вышел из неё, уткнулся лбом ей в грудь и навис сверху, не касаясь тела. — Что случилось? — с колотящимся сердцем выдохнула Утахиме, чувствуя пустоту и давящую на виски панику. Годжо рассмеялся ей в грудь. — Мне нужно успокоиться. Утахиме и себе бы не объяснила, почему у неё в животе всё сжалось от его беспомощного смеха. Она оттолкнула его, и Годжо сел на пятки. — Давай разденемся. — Это не поможет, — усмехнулся он, вжимая колени в одеяло и раздвигая ей бёдра. — Я имею в виду, давай сбавим обороты, дурень. Годжо игриво улыбнулся, искрящимися голубыми глазами заживо поедая её, бесстыдно раскрытую для него. — Обзывать меня тоже не поможет, — проникновенно сообщил он. Её кожа разгорячилась достаточно, так что Утахиме села и стянула ночнушку через голову. Ресницы Годжо затрепетали в тусклом свете, и на его щёки легли их длинные тени. — Блять, Химе, — тихо изумился он. — Снимай джинсы. Утахиме жадно наблюдала за тем, как Годжо медленно встал с кровати и, не сводя с неё глаз, сбросил с себя джинсы. Звук, с которым металлическая пряжка звякнула о пол, в раскалённой тишине показался громом. Мгновение Утахиме наслаждалась прекрасным видом его наготы, высоким поджарым телом, гладким торчащим членом со вздувшимися венами, которые хотелось облизать, и спутанными белоснежными прядями, падающими Годжо на глаза. Она резво перевернулась на живот и бросила на него призывный взгляд через плечо. — Твою мать, — выдохнул он. Утахиме игриво подвигала задницей, думая о степени своей развратности и гадая, осмелится ли признаться в том, чего ещё не пробовала, в неопытности, в которой никогда бы раньше не призналась. — Меня ещё ни разу не трахали сзади, — осмелилась, и без всяческих угрызений совести. Забравшись на кровать, Годжо сжал одну её ягодицу, завороженно наблюдая, как пальцы вдавливаются в упругую плоть. — Химе, твой рот, — прохрипел он, — однажды меня убьёт. — Ты сделаешь это? — безжалостно продолжила она. — Трахнешь меня вот так? Вместо ответа он схватил её за бёдра и дёрнул на себя, ставя на колени. Утахиме ахнула, когда Годжо развёл ей ноги шире и, одной рукой направляя член, снова вошёл на всю длину. Она вскрикнула и чуть не рассмеялась, потому что от резкого проникновения мышцы влагалища напряглись, и ощущение, как влажные стенки растягиваются, вознесло Утахиме в заоблачные дали удовольствия. Годжо коротко застонал, отвёл бёдра и снова толкнулся в неё. От силы, с которой он это сделал, у Утахиме подогнулись колени, но его руки держали крепко. Когда он набрал размеренный темп, она уже почти не соображала, вжимаясь щекой в покрывало. Она зажмурилась и застонала, когда ритм его толчков достиг чего-то фундаментального, неуловимого, словно заклинание. Утахиме было так хорошо — просто хорошо — и всё же она чувствовала, что приближается к пику. У неё перехватило дыхание, внезапно захотелось разделить свои чувства с ним, неразрывно сцепиться атомами. — Сатору, — проскулила она, и ткань постельного белья скрала большую часть громкости, с которой его имя слетело с её уст. — О-о! Потому что это было похоже на настоящую магию, а не обман. Он творил удовольствие из ничего, из воздуха. Сдавленно, с паузами, которые занимали толчки, Годжо заговорил. — Ты зовёшь меня так только когда я тебя трахаю, Химе, — выдохнул он. — Это, блять, начинает вызывать привыкание. Утахиме была так близка к краю, что почти рыдала от удовольствия, пока он сжимал её бёдра, не позволяя вырваться. — Не останавливайся, пожалуйста, — взмолилась она. Когда её спастически затрясло всем телом, она осознала. Именно освобождение, сокрушительная капитуляция позволяли ей достичь наивысшего наслаждения. Перед глазами всё поплыло, прорвалась годами воздвигаемая плотина, и Утахиме позволила себе быть слабой — иглы осыпались с неё бесполезной пылью. Её охватило судорожное удовольствие, из точки соприкосновения их тел стремительно и красиво развернулся оргазм. Она вскрикнула: экстаз под руку с удовлетворением обняли её сжимающееся тело. Из уст Годжо слышался только поток хриплой, яростной ругани. А потом, когда последняя капля напряжения покинула тело Утахиме, он прижал её спиной к своей груди, обхватив руками под рёбрами, нашёл губами чувствительное место у неё под ухом и вогнал член ещё глубже в сжимающееся лоно. Утахиме мало что расслышала их тех непристойностей, которые он жарко шептал ей на ухо, вколачиваясь в неё. — …прекрасна, когда кончаешь… И она всхлипнула, перевозбуждённая и измотанная: — Кончи в меня. Именно капитуляция окрасила всё в настолько приятные тона. Когда Годжо, гортанно застонав, излился в неё тремя короткими толчками, чтобы полностью выжать из себя оргазм, Утахиме поняла, что плачет. Новый страх от одновременно прекрасного и ужасающего осознания пробился сквозь грудь прямо к сердцу. Слабая, одинокая, бедная. И чувствительная. Влюблённая. Не разжимая рук, Годжо, посмеиваясь, упал на спину с ней вместе. Её затылок оказался прижат к его груди, так что он сразу же удобно устроил подбородок у неё на макушке. В голове у Утахиме ещё шумело от пережитого потрясения, когда до ушей донёсся его мальчишеский смешок, а на талию по-хозяйски легли большие ладони. — Охуеть, Химе, это было потрясающе! У неё вмиг пересохли губы, а сердце забилось с новой силой. Она влюбилась в него. Это был наихудший возможный исход, величайшая тактическая оплошность. В ушах звенели ранние слова Годжо. Шалость. Просто шалость. — Полотенце, — прохрипела она и попыталась оторвать спину от его груди, но поняла, что тело предало её и не желает двигаться. Он так и не вышел из неё, и Утахиме ощутила, как его проклятая энергия движется водоворотом, восполняя утраченные силы хозяина. Его ладони поднялись выше и накрыли её грудь, пропустив твёрдые соски между длинными пальцами, и она вздрогнула. — Не пущу, — безапелляционно заявил Годжо и в наигранном раздражении прикусил мочку её уха. Утахиме тихо ахнула, почувствовав, что его член твердеет снова, утолщается, выталкивая из лона вязкие капли семени вперемешку с её смазкой. — Сатору… — дрогнувшим голосом начала она, раздумывая, стоит ли посвящать его в своё ужасное открытие, стоит ли объяснять, почему они должны остановиться, пока она окончательно не сломалась. Утахиме ненавидела признавать свои слабости. Но он снова дразняще провёл ладонью сначала по её животу, потом ниже. Она захныкала, не разжимая губ, когда подушечки двух пальцев чуть сдавили клитор с обеих сторон. Годжо снова застонал, потому что Утахиме немедленно сжалась на его члене от внезапной и острой вспышки удовольствия. — Не двигайся, — шепнул он ей на ухо. — Не могу, — беспомощно отозвалась она. Не могу оставаться на месте, пока ты доводишь меня до исступления. Не могу больше заниматься тем, что для тебя ничего не значит. Не могу любить тебя. — Я знаю, что можешь. Утахиме впитала каждое его слово, на краткое мгновение позволила себе поверить и подумала о той минуте, когда чары развеются.

***

К утру, когда Годжо сонно уткнулся носом ей в затылок, у Утахиме уже были продуманы ключевые моменты выхода из ситуации. Она всегда, по необходимости, умела мыслить тактически. Она позавтракала с детьми, обсудив порядок их действий в чрезвычайной ситуации. Используя чашки с чаем, Утахиме понятным языком объяснила простенький манёвр с приманкой, который, если их вдруг застигнут врасплох, мог бы провернуть Мегуми, незаметно или наоборот, демонстрируя силу, натравив на противников своих гончих. — Знаешь, у тебя будут не только гончие, — мягко заметила она. Утахиме не была уверена, знал ли об этом Мегуми. — Как научиться призывать остальных? — спросил он, сжав губы в тонкую линию. — Как мне стать сильнее? — Я помогу тебе разобраться. Всему своё время, — улыбнулась она, взъерошив ему волосы. И именно в этот момент очередной фрагмент встроился в новую конфигурацию, которую Утахиме готовилась применить на собственной жизни. Когда вещи были собраны, Годжо, с мягкими игрушками Цумики в руках, прокричал в коридор: — Камейо-сан! Мы уходим! Пока он ходил к детям, чтобы проверить, ничего ли они не забыли, внезапно появилась Камейо, застав Утахиме застёгивающей свой маленький чемоданчик с туалетными принадлежностями. — Вы не взяли с собой ничего из одежды, на покупке которой настоял Годжо-сама. — Пусть останется здесь, — тихо сказала Утахиме. — Мне не нужна такая роскошная одежда в повседневной жизни. — Хорошо, мы сохраним всё для вашего следующего визита. Утахиме смотрела на неподвижную Камейо, на её непроницаемое лицо, и удивлялась контрасту между ней и откровенным, выразительным Годжо. Различие было в слабости, в уязвимости. Ей стало интересно, при каких условиях родился Годжо, была ли Камейо женой или любовницей. Не больше, с гневом предположила Утахиме, из-за отсутствия у неё проклятой энергии. Если она была просто любовницей, второй женой, наложницей, то тогда, возможно, жизнь ей спасло только рождение ребёнка такой силы. Гнев вдруг перерос в острую боль; на сердце у Утахиме снова потяжелело, когда мысли сами собой перескочили на Цумики и всё то, что требовалось изменить. Дело касалось не только двух этих детей. Она обязана сделать больше для всех. Для каждого, кто такой же, как она. — Благодарю за ваше гостеприимство, Годжо-сан. — Утахиме склонилась в глубоком поклоне. Камейо заговорила, только когда Утахиме почти покинула комнату. — Пожалуйста, позаботьтесь о нём, Утахиме-сама. Он всего лишь мальчик. Его ранили. Он чувствителен. Утахиме замерла, только сейчас осознав, что никто никогда не задумывался, нуждается ли сам Годжо в заботе, в защите. — Позабочусь. И снова она поняла, что ей отчаянно не хочется лгать.

***

Солнце практически скрылось за горизонтом; длинные полосы света из больших окон ложились на пол гостиной; внизу в туманной дымке плавал город; машины походили на карпов кои в пруду. — Я уезжаю в Киото, — сообщила Утахиме, когда из коридора появился Годжо, натягивающий на голову толстовку с капюшоном. — Сейчас? — Вечером. — Зачем? Утахиме глубоко вздохнула. Она копила силы для этого момента. — Годжо, я не могу быть магом. В полной мере. Он замер, впившись взглядом ей в лицо. Потом спросил резче обычного: — О чём ты? — О том, что я недостаточно сильна для профессионального мага. — Утахиме, если это из-за моих насмешек… — торопливо начал Годжо. — Нет, дело в том, что я, скорее всего, умру до того, как успею сделать то хорошее, что хочу, потому что моя техника не годится для передовой. — Неправда. Я видел, как ты дерёшься. Она не ожидала, что он проявит такое упрямство в этом вопросе. — А ещё ты видел, как я чуть не умерла. Годжо, такое случается часто. — Утахиме глубоко вздохнула, потому что ей всегда было трудно признаваться в своих слабостях. — Помнишь тот день, когда ты мне позвонил? Меня тогда швырнули в стену. Проклятие второго уровня чуть не раздавило меня, как жука. — Но этого не случилось. Потому что ты блестящий стратег. Этот удар под дых в виде комплимента Утахиме не предвидела. Щёки мгновенно покрылись предательским румянцем. — Я хочу помочь тебе. Будущее, которое ты строишь — я хочу помочь, — продолжила она, — но не смогу этого сделать, если умру. Годжо почти испуганно уставился на неё. — Что в Киото? — Я позвонила директору Яга по поводу работы. Он сказал, что единственная вакансия учителя — в Киото. Гакуганджи хочет со мной встретиться. Годжо медленно прикусил нижнюю губу, окинув Утахиме цепким взглядом. — Учитель? — Да, так будет правильно, Годжо. Мы воспитаем следующее поколение. Не только Мегуми, всех. Он медленно кивнул, но, похоже, не до конца поверил в её мотивы. — Понятно. — Я думаю, что так буду более полезна. Я много знаю о тактике и физическом бое. Я начитана и, в отличие от тебя, сдавала экзамены в школе. — Киото далеко. — Яга сказал, что позвонит, как только появится вакансия в Токио. Годжо вдруг улыбнулся; его прикушенная ранее губа чуть порозовела, притягивая взгляд. — Может, я займу эту должность, — заявил он с игривыми, соревновательными нотками в голосе. Утахиме улыбнулась. Конечно. И он будет преподавать. Двусторонний подход с тактической точки зрения. — А как же дети? — Это решаемо. Ты можешь перемещаться, есть скоростной поезд. Я, наверное, не начну преподавать вот так сразу, — тихо добавила она, чувствуя неприятную тяжесть в желудке при мысли, что придётся оставить Мегуми и Цумики. — Значит, пока действуем как обычно? — Да. С одним существенным отличием. Утахиме опустила голову, чтобы волосы скрыли меняющееся выражение лица. — Следи за монеткой, — пропела она. Годжо не окружала Бесконечность, так что она густо полила наживку проклятой энергией, молясь, чтобы сработало. Сначала он замер, а потом его лицо приняло чуть глуповатое, умиротворённое выражение. И снова его глаза были слишком синими, так что Утахиме не могла сказать точно, вихрится ли её проклятая энергия у Годжо в зрачках. Она сосредоточилась, приготовившись заплатить кровью за применение самого сложного трюка. Монетка у тебя за ухом. В этот раз было тяжелее обычного, потому что ей предстояло плести ложь, основываясь только на самых надуманных впечатлениях. Она должна была напрячься и скорректировать воспоминание, в котором имелись лишь несколько пластичных крошек, ещё не затвердевших до эмоциональной прочности. — Мы заключили практический союз, не так ли? — проклятая энергия толчками изливалась из Утахиме. — И до сих пор мы союзники и товарищи, так что в это легко поверить. Годжо моргнул и едва заметно кивнул, чем принёс ей некоторое облегчение, ведь, хотя он и сопротивлялся действию техники, кое-что всё же задерживалось у него в сознании. — Но кроме общего дела нас ничего не связывает, так ведь? — давила она, ради достижения цели размазывая по слогам толстый слой проклятой энергии. — Ты помнишь, что мы договорились притворяться, тактику, стоящую за этим, ложь и разыгрываемые сценки. Но не помнишь между нами никакой близости. Он нахмурился, и Утахиме уловила волну протеста, борьбу, вызванную вмешательством в его память. Она прикусила язык, в следующие свои слова вложив максимум проклятой энергии. — Мы никогда не спали, не так ли? — упорствовала она, но на конце фразы голос слегка дрогнул. — Мы даже ни разу не целовались. Остальное было. Мы много лгали об уровне нашей близости, и если тебе кажется, что ты помнишь нечто подобное, то только оттого, что ты живо представлял всё, когда обдумывал свою ложь. Мы много лгали, поэтому в это легко поверить. Утахиме закашлялась: в горле уже саднило. Годжо глубоко нахмурился, но отпор его эмоций как будто стал слабее. Во рту появился медный привкус, но Утахиме упрямо стиснула зубы, черпая в себе проклятую энергию, о скрытом резерве которой и не подозревала, и обливая ею каждое слово. — Ты всего лишь живо представлял себе всё это, так ведь? — прохрипела она. — Мы остаёмся коллегами, друзьями, союзниками. Мы бы никогда не поставили миссию под угрозу такой глупостью, как секс. Ты — это ты, а я — это я, так что в это легко поверить. Годжо уставился на неё, чуть тряхнув головой, и непонимающе нахмурился. Он вслушивался в её слова, словно они были песней, текст которой он никак не мог понять или вспомнить. — Утахиме, ты… — рассеянно пробормотал он. Утахиме зажмурилась, откашливая в рукав кровь. — Легко поверить, легко поверить, легко поверить… — отчаянным шёпотом повторяла она. После последнего её слова на квартиру обрушилась глубокая тишина. Осколки света медленно ползли по ковру по направлению к ним. Годжо моргнул — что-то оттаяло в нём — и медленно перевёл пустой взгляд на её губы, с которых она как раз стирала кровь чёрным рукавом домашней кофты. Когда он окончательно сбросил с себя последствия гипноза, у Утахиме потянуло внизу живота, потому что на щеках Годжо выступил лёгкий румянец, видимо от того, что ему открылись навязанные воспоминания. Он быстро отвёл взгляд, будто выбрасывая из головы какой-то образ, возникший в отдалённом уголке сознания. А потом улыбнулся и спрятал его в ладони, после чего снова поднял на неё глаза. — Извини, замечтался, — сказал он. — Сейчас уезжаешь? — Чуть позже. После ужина. С детьми всё обсудим по телефону, — хрипло ответила Утахиме, надеясь, что он не заметил, что у неё практически пропал голос. — Конечно. Я подожду, — беспечно отозвался Годжо, опускаясь на табурет. Пытаясь вернуть себе хоть толику решимости, Утахиме нырнула в спасительный сумрак гостиной, украдкой стирая слёзы. Но, подняв голову, натолкнулась на пристальный взгляд зелёных глаз. Мегуми, видевший и слышавший всё, что происходило на кухне, не сказал ничего.

***

Шесть лет спустя

Утахиме попыталась пригладить топорщащиеся тёмные волосы, ещё влажные после душа, который ему, скорее всего, и не требовался. Мегуми заворчал как кошка и дёрнул головой, хмуря брови. — Подожди, я не закончила! — велела Утахиме, лёгким движением завязывая ему галстук. — Быстрее, — поторопил Мегуми, почти сравнявшийся с ней по росту. — Почему Годжо не научил тебя этому? — рассеянно спросила она. — Сомневаюсь, что он сам умеет, — сварливо отозвался Мегуми. Утахиме с неодобрением взглянула на обычно красивые — а сейчас сложившиеся в сердитую гримасу — острые черты лица мальчика. — Ты ведь даже не спрашивал его, правда? В начальной школе ему не требовалось носить галстук. Мегуми не ответил. С возрастом он становился всё более закрытым, и Утахиме это беспокоило. Неожиданно в комнату влетел Годжо. Мальчишеская резвая походка совершенно не вязалась с дорогим блейзером и тщательно отглаженными брюками, что были сейчас на нём. У Утахиме сжалось сердце при виде его аккуратно разделённых пробором и уложенных гелем волос. Точно так же он выглядел и тогда, когда просил её о помощи, пытаясь казаться старше. — Что за вид? — в притворном ужасе выдохнул он, когда его взгляд упал на Утахиме. Она нахмурилась точно как Мегуми. — Что не так? — раздражённо поинтересовалась, решив не задавать ему тот же вопрос — ситуация и без того была пугающе знакома. — О, ничего, — как-то по-волчьи улыбнулся Годжо, окинув взглядом её простую рубашку и синие джинсы. Разумеется, он в привычной для него манере действовал ей на нервы. — Это обычная государственная школа. Показушное богатство никак не поможет нам в убеждении. Утахиме погладила Мегуми по плечу. — Иди за своим рюкзаком. Ознакомительное занятие начинается в девять, но, подозреваю, там дикие пробки. Мегуми кивнул и на выходе из комнаты умело уклонился от короткого тычка в рёбра от Годжо. — Думаю, мы делаем это в последний раз, — сказал Годжо, приближаясь к ней. — Яга не нужно будет дурачить, когда Мегуми поступит к нему. Он знает. Всё. Утахиме кивнула, мысленно подводя итоги прошедшей эпохи; она будто закрыла прочитанную книгу и теперь с лёгким трепетом перебирала полученные впечатления: множество выдуманных миров, реки страданий, калейдоскопы радостей — всё это, по мере прочтения, покрывало её, как слои воска, нежно запечатывало, постепенно своей мягкостью придавая ей особую твёрдость. Это были шесть лет деликатно дозированной лжи, когда они говорили всем, что те ошибаются и что слухи о тайном браке по расчёту совершенно беспочвенны, но при этом проявляли по отношению друг к другу тихую, интимную теплоту. Ложь постоянно держалась в подвешенном состоянии, с отрицаний и открытых препирательств перескакивала на внезапные мимолётные проявления близости и подчёркнутое уважение клана Годжо к Утахиме. Она взглянула на Годжо, на его тщательно уложенные волосы, лицо, с годами ставшее чуть менее оживлённым. В какой-то момент произошла инверсия, и строгая серьёзность стала охватывать его чаще, чем детская открытость. — Тогда всё изменится. Я перестану быть тебе нужной. Как и это. — Утахиме неопределённо помахала рукой между ними. Годжо посмотрел на её руку, потом снова перевёл взгляд на лицо, став ещё более неподвижным и задумчивым. — Утахиме, ты думаешь, это правда? От его тона у неё на секунду остановилось сердце, потому что даже после всех этих лет отчаянных попыток отрешиться от прошлого, всё, что хоть немного напоминало о том низком голосе, звучащем из темноты, до сих пор вызывало у Утахиме внутренний сладкий трепет. — Истина относительна, — ответила она с игривостью, которой на деле вовсе не чувствовала. — Тебе ли не знать. Годжо улыбнулся, внимательно наблюдая за выражением её лица, и вдруг опустил ладонь ей на плечо. Утахиме вся напряглась и резко подняла руку, чтобы стряхнуть с себя его прикосновение. С тех пор он очень редко притрагивался к ней. Но пальцы беспрепятственно скользнули по тёплым костяшкам и тыльной стороне его ладони, значит, Годжо снова убрал перед ней свою Бесконечность. И поэтому её рука так и замерла, накрыв его. Три круга означают опасность. — Сатору. Утахиме тяжело сглотнула, ощущая, как колотится безрассудное сердце. Когда его имя слетело с её губ, в глазах Годжо что-то изменилось, выражение его лица затуманилось и прояснилось одномоментно, будто она только что стала свидетелем того, как за далёким холмом скрылась дождевая туча. — Химе, — просто сказал он, словно отвечая ей. Утахиме дрожала и сама не знала почему, впитывая тепло его ладони на своём плече, теряясь под пристальным взглядом. — Пора выходить, иначе опоздаем. — Подождут ещё немного. Оно преодолимо. — Что? — Ожидание. Если я смог, то и остальные смогут. Я очень терпеливый. А ты? Она прикусила губу, когда Годжо нежно провёл большим пальцем по её шее. Вверх-вниз. — Да. — Скажи честно, — серьёзно попросил он. Приоткрыв губы, Утахиме уставилась на напряжённое лицо Годжо, противоречащее его обычной улыбке. Словно издалека до неё донёсся ворчливый голос Мегуми, напоминающего о том, что пора выходить. — Да, я терпелива. Он вдруг наклонил голову и невесомо коснулся губами её щеки над шрамом. Поцелуй вышел мимолётным и целомудренным, Утахиме едва ощутила его. — Хорошо. Осталось недолго. Она закрыла глаза, когда он выпрямился. И позволила себе ещё на мгновение задержать руку на его руке, позволила низкому голосу Годжо достигнуть её истрёпанного сердца и стереть с него слой воска. Утахиме позволила его последним словам успокоить себя, хотя сомнения её не оставили. Но ведь это сказал Годжо, так что было легко поверить.