Маугли каменных джунглей

это выстрел в висок, изменяющий бег,

это чёрный чулок на загорелой ноге,

это страх темноты, страх, что будет потом,

это чьи-то шаги за углом, это…

«настоящие дни» пикник

Джисок действительно всегда сдерживает свои обещания, поэтому сейчас они вчетвером ютятся у двух пухлобоких компьютеров (Гониль работает в магазине, Хёнджун пропадает невесть где). Чонсу заворожённо всматривается в уродливую графику, неловко жмёт кнопки только правым указательным и пугается при каждом звуке. — Да не бойся ты, — цокает Джисок, настраивая для него «Counter Strike». — Сейчас быстро въедешь. Уж Джуён-то научит, он и меня в «Doom» обыгрывает. Но редко! Джуён делает вид, что смертельно оскорблён, и отпихивает Джисока от стола. — Вообще-то я семь раз обыграл тебя за декабрь! И вообще, иди в проводах своих копайся, червяк, — он показывает язык и принимается объяснять Чонсу, что и куда нажимать. — Вот смотри: мышкой наводишь прицел, а когда щёлкаешь — стреляешь. Считай, тренировка для академии. Сынмин может с блаженным умилением вечно смотреть на усердно кивающего Чонсу. Тот будто не в стрелялку учится играть, а на серьёзной лекции сидит. Джисок тоже иногда не сдерживает насмешливо-нежных вздохов, но честно садится за починку сломанного компьютера. Порой ему приходится отвлекаться на прикрикивания из-за чересчур громких младшеклассников или засидевшихся ребят постарше, чьё оплаченное время истекает. Из этого и складывается его работа в компьютерном клубе: чинить технику, следить за порядком и доходом. Ну, и возить по полу шваброй. Всё по цене одного. Зато есть деньги на диски и призрачное будущее. — Если нажмёшь на левую, у тебя всё полетит, так что не трогай её. А если… Джуён без конца заливается объяснениями, и Чонсу не выдерживает засора информацией: — Стой-стой, — слёзно умоляет, — у меня сейчас голова взорвётся! Давай начнём, а там я разберусь. Долго уговаривать не приходится, и Джуён с азартной ухмылкой запускает игру. Странное зрелище: утончённый призрак в рубашках, рюшках и брюках прямиком из восемнадцатого века разбирается в современных технологиях лучше обыкновенного подростка нулевых, на которого похож Чонсу. Тот сосредоточенно хмурится, изо всех сил старается успевать нажимать куда надо, и паникует, если теряет из виду правильную кнопку. Сынмин иногда подсказывает, что нужно сделать, но в основном наблюдает за громкой игрой. Взрывы, клацанья, выстрелы, «левее! левее!», кнопки, скрипы и разговоры за соседними столами. Не дай боже кто-то громко сматерится — Джисок тут же схватит нарушителя за ухо. — Ай-ай-ай, понял я, хорошо!.. — хнычет картавый мальчишка в очках и клетчатой рубашке. — В следующий раз вылетишь за такие слова, — угрожающе цедит Джисок, выпуская из вёрткой хватки покрасневшее ухо. Сынмин хихикает в ладонь. Ловит его важный и грозный взгляд, который сразу сменяется на смешливое подмигивание. Возвратившись к делу, Джисок насупленно скрещивает провода, прилаживает микросхемы и гремит инструментами. Иногда вскидывает замыленные глаза и улыбчиво переглядывается с розовеющим Сынмином. Тот вот уже две недели каждый вечер с истеричным сердцем вспоминает подлунный разговор и поцелуй с сигаретной отдушкой. Весь день рождения Джисока сливается в одну ультрафиолетовую кляксу, размазанную в памяти от бури эмоций. С тех пор им не удалось нормально поговорить наедине, и Сынмин жил в безвоздушном пространстве, не зная, как теперь себя вести. Обнимать при встрече? Приносить букеты? Провожать до… куда Джисока вообще можно провожать, если он не ночует дома? Очевидно: у них не работает, как у нормальных людей. Да, Сынмин точно ненормальный. Начать с того, что Джисок — не симпатичная девчонка в платье и туфлях. Хотя дело даже не в том, что он — ну, как раз он. Дело просто в том, что это — Джисок. Такой, какой он есть. Бесячий, бесшабашный, упрямый и невозможно живой. Почему-то Сынмина совсем не заботит, что он влюбился в парня (разве что самую малость), скорее заботит, как с этим жить. Как проявлять внимание? И нужно ли вообще? Или лучше оставить всё, как прежде, когда они просто гуляли все вместе? И самое главное: можно ли поцеловать Джисока ещё хоть раз?.. — Ты чего завис? — тычет в него Джуён, уступая место перед компьютером. — Посмотрим, сможешь ли ты одолеть моего лучшего ученика! Лучший ученик, чьё обучение длилось ровно девять минут, паникующе ищет кнопку «Shift», и приходится утихомирить мысли. Сынмин экстренно вспоминает, как управлять этой шайтан-машиной, потому что никогда не любил часами сидеть перед вырвиглазным экраном. Вздохнув, он запускает стреляющих человечков и принимается палить в кого ни попадя. Масштаб катастрофы: в первой игре побеждает Чонсу. С угорелым взглядом он барабанит по мышке и выкашивает всех пиксельных стрелков. Джуён наигранно даёт интервью невидимому журналисту, говоря, что гордится своим учеником, который так быстро смог одолеть профессионального (цитата) «нажимателя кнопок». Сынмин берёт реванш и дважды размазывает Чонсу, злорадно хмыкая всякий раз, когда тот забывает, как наводить прицел. Потом наконец начинается битва титанов: Джисок против Джуёна. На это сходится посмотреть вся шпана из клуба, у которой нет денег, чтобы поиграть самим. — Гаси! Гаси его! — прыгает вокруг тот картавый очкарик. Сынмин с Чонсу в одночасье оказываются погребены под нашествием десяти-одиннадцатилетних фанатов «Counter Strike», которые шумят и скачут, заполняя собой каждый свободный миллиметр. Джисок и Джуён не обращают на них никакого внимания, ревностным клацаньем дробя клавиатуру и мышь. — И кому из них десять лет? — риторически вздыхает Чонсу, не видя различий между своими друзьями и малолетками вокруг. — Кажется, всем, — заключает Сынмин. Чонсу соглашается безапелляционно. По итогам напряжённой борьбы и громких выстрелов побеждает Джисок. Он стирает пот со лба с победной ухмылкой, даёт щелбан угрюмому Джуёну и возвращается к груде сломанного компьютера. — С тебя виноградная жвачка, — Джисок нацеливает отвёртку на поверженнного и гаденько улыбается, напевая под нос Нирвану. — Быть может, твой единственный алмаз простым стеклом окажется на глаз, — нахально бурчит Джуён и усаживает Чонсу обратно за экран. Сынмин еле сдерживает смех и стреляет глазами на циферблат над дверным проёмом. У них остаётся пятнадцать бесплатных минут. Владелец клуба Шеф — большой добрый дядя с усами, как у моржа, — позволил поиграть им час, пока Джисок в свой выходной чинит внезапно сломавшийся компьютер. Вообще, у него нет фиксированного графика работы. Когда приходит — тогда и работает. Но в последнее время Джисок наведывается чаще и чаще, чтобы накопить денег к новому учебному году. И если от Сынмина потребуется, он тоже выйдет на работу. Ради Джисока. Ради общего будущего. Здесь или в столице — совсем не важно. Джуён учит Чонсу рубиться в «Doom», тот путается между двумя играми, а Сынмин исподтишка щёлкает пару кадров на кашляющий вспышкой «Никон». Ещё в объектив много раз попадает сосредоточенный Джисок, случайно забивается картавый мальчуган и добродушно позирует Шеф. Город будет похоронен временем и пылью, а фотоплёнка юношеских воспоминаний останется на выцветших страницах никому не нужного альбома. Их выбеленные вспышкой улыбки будут выедать призрачные глаза светлыми пятнами, отпечатанные на вздувшейся волдырями бумаге. Они — вечные. Для никого. Для тех привидений, что коснутся бесплотными пальцами несуществующих страниц странной летописи и унесут эту тайну в своих прозрачных и гулких сердцах. — Интересно, где Хёнджун шастает, — прямо над ухом разносится голос Джисока, победившего ещё и в схватке с допотопным компьютером. Жаль, что тот не может купить ему виноградную жвачку за хорошую работу. — Пойдём? Сынмин запрокидывает голову и видит перевёртыш из шрамированного нежной улыбкой Джисока. Наплевав на этику, он молниеносно делает снимок и чуть не ослепляет вылетевшей птичкой стекольный завод зрачков. — Ты меня инвалидом сделал! — взвизгивает Джисок, но даже его недовольный тон хоронят под собой щёлкающие мыши и клавиатуры. — Извини, не удержался, — Сынмин прыскает и прячет «Никон» в чехол, вешая его обратно на шею, — ты был слишком живописным. В ответ доносится возмущённое лепетание, а слева из стрелялки выкарабкиваются Чонсу с чугунной головой и раззадоренный Джуён. Когда Джисок наконец снова прозревает, он с сожалением выводит их из клуба, напоследок получив пару копеек от Шефа за починку. За спинами помигивает в грязно-сером дыме опускающихся сумерек вывеска «Вселенная пикселя», а впереди начинает кровить закатом горизонт. Джуён и Чонсу увлечённо обсуждают знакомство с новейшими технологиями, а Сынмин и Джисок смешливо переглядываются, слыша очередное: — Нет, представляешь, я освоил компьютер! — чуть ли не по слогам восторгается Чонсу. — А кто тебя научил? — без ложной скромности изрекает Джуён. — Век помни своего наставника! — Конечно-конечно… Ручей из их речей вьётся и виляет без конца. В какой-то момент Сынмин перестаёт разбирать слова, воспринимая бурный диалог как фоновый шум. Они сворачивают с многоголосого проспекта во дворы (они знают этот город наизусть — кажется, могут с закрытыми глазами дойти до эзотерического магазинчика и не врезаться ни в один столб), где эхо покусывает за бока. Увлечённые бессмысленным разговором, Джуён и Чонсу берут бойкий темп и даже не замечают, что двое за их спинами сильно отстают. А Сынмин пользуется этим. Резко останавливается и, заталкивая рвущийся наружу трепет поглубже, нарочито небрежно берёт руки Джисока в свои. Рассматривает. — Снова репетировал до одурения? — спрашивает Сынмин, зная, что тот стыдливо кивнёт. Пальцы изрезаны струнами до кровавых борозд. В груди что-то уязвлённо корчится при виде этой жуткой картины. Хочется запеленать ладони в бинты и пластыри, излечить ласковым касанием или забрать всю боль себе. — Ты же знаешь, я не могу по-другому, — Джисок вздыхает. — Зато получилось сочинить один огрызок. — Сыграешь, — тепло улыбается Сынмин, не выпуская тонких запястий-ножей из рук. Стоят пару мгновений (а кажется — столетий) в тишине, бегая зрачками по лицам друг друга. Озабоченно. Смущённо. Неловко. Как будто плюшевые игрушки из автомата, которым стыдно, что их невозможно схватить клещами и забрать домой. «Чуть жизни ты подашь пример кровавый, она тебе такой же даст урок…» — слышится на другом краю двора (мира) пополам со смехом. Колодец длинного желтокожего дома играет с юношескими голосами в салки, перекидывая их от окна к окну, от двери к двери и запирая навечно в канализационных решётках на память. Джисок смотрит в Сынмина. Тот неловко шмыгает носом и неуверенно сжимает холодные запястья. — Что?.. — бурчит он стеснённо. — Что? — с хихиканьем дразнит Джисок. Солнечные зайчики перегоняют друг друга в осколках глаз. — Что! — уже с вызовом повторяет Сынмин, медленно отлепляясь от чужой кожи. — Я просто подумал, у нас… ну… Заминка вяжет во рту. Язык немеет то ли от холода, то ли от удушливого невроза. Он предпринимает вторую попытку скомканно объясниться: — Мы же… типа, ну, в отношениях? На выдохе. Паническом. Кости ломит вихрем невысказанного, пронесённого ножами-бабочками меж рёбер контрабандой. Сынмин чувствует себя неудачливым сапёром, который наступил на мину. Шаг — и разорвёт. В клочья. А в ответ Джисок совсем воздушно смеётся и юрко магнитится к ладоням своими, изрезанными. Ржавая голова без шапки сводит с ума абсолютно нежным выражением лица, красными щеками и невыносимо обветренными губами. — Не типа и не ну — а мы встречаемся. И — Сынмин уже сомневается в своих словах о неверии в Бога — резко тянет на себя в смазанном поцелуе. Снова — неловко, снова — не как у обычных людей, но от этого взрываются фейерверки в животе и кувыркается пульс. Мозг раздирает звон. Губы жжёт невыразимый жар, а в ладони словно насыпан раскалённый гравий. Сынмин отчаянно жмётся всеми линиями жизни к багровым бороздам, собирая себя по кусочкам. Джисок — слишком. Много, громко, гулко, до дрожи, внутри, извне, всюду и навсегда. На губах ещё тают огарки поцелуя, когда Джисок осторожно отстраняется, полосует щёку мелкими букетами ожогов и шепчет: — Иногда мне кажется, что я сгораю заживо наедине с тобой. — Мы просто оба сумасшедшие, — пьяно усмехается Сынмин и, не сдержавшись, снова ловит сухие губы своими. Они целуются невпопад, обрывками и вдребезги. Как будто за спиной рушится дом, а под ногами раскрывает пасть литосферный разлом. Как будто они знают друг друга до последней строки затёртого стиха на жёлтой странице. Боясь аморфного «слишком» (и слишком сильно его желая), Сынмин прячет язык за зубами и аккуратно отстраняется, когда вакуум в лёгких становится невыносимым. Джисок лучит глаза и улыбается, как умалишённый. — Что и требовалось доказать, — зеркалит безумие Сынмин. Особенно выдают поблёскивающие двинутостью радужки. — Это все вокруг странные, а мы просто влюблены. Джисок рассекается на тысячу солнечных зайчиков, гладит холодные костяшки месивом из своих пальцев и тянет вперёд. Где-то за пределами видимого мироздания всё ещё перекидываются эхом Чонсу и Джуён. Сынмин не хочет видеть никого, кроме раскрасневшегося Джисока, кроме его необычайно трепетных губ, кроме крошева из стекловаты глаз, но он вынужден повиноваться и вынырнуть к сторотому и тысячеухому рынку. Здесь — по касательной, с рассеянными склерами. По кособоким бордюрам в два раза быстрее. Выученный до каждой ямки рынок без помех впускает четверых безоружных мушкетёров (конечно, Джуён цитирует Дюма) в свои недра и провожает вереницей сомнительных лавок до чудаковатого магазинчика на самой окраине. — Трефовый король к несчастью… — Гониль встречает их свежей партией несвежих помидоров, бубнежом плешивой эзотерической программы в пузатом телевизоре и привычными очками-прямоугольниками. В воздухе шкатулочного домика царствует смесь из жжёных благовоний и подгнивших фруктов. Джуён первым делом занимает своё (не)законное место на скрипнувшем прилавке, Чонсу устраивается на хлипкой табуретке, Джисок приземляется рядом с Джуёном, а Сынмин остаётся на ногах около полки хозтоваров. Гониля незамедлительно посвящают в рыцарский круг покорителей компьютеров, рассказывая об успехах Чонсу. — Серьёзно, я даже Сынмина обыграл один раз! — искренне радуется тот. — Мамина гордость, — снисходительно фыркает Гониль, ероша русые волосы до причёски а-ля взрыв на макаронной фабрике. — Может, и дыру мою будешь рекламировать через интернет? — Обязательно! — Чонсу слишком возбуждённо кивает, становясь похожим на растрёпанного воробья. Сынмин слушает-слушает-слушает и вновь делает тысячи снимков. Только уже не на фотоаппарат, а на плёнку глаз. Запоминает чужие профили и анфасы, вскинутые брови, раскрытые в хохоте рты, растопыренные пальцы, вспарывающие жёлтый свет лампы ресницы и безразмерные сердца. За окнами ночь слизывает оставшиеся сливки сумерек, размывает улицы теменью и крадучись подменяет тени безлистных деревьев на силуэты иссохших чудовищ. Февраль наступает на пятки. Самый блёклый и тоскливый, суровый и безликий, он рвёт сухожилия зиме, готовя людей к весеннему обострению. Но почему-то на дворе ещё январь, а всё уже идёт наперекосяк. «Всё» начинается с ясного и чёткого: — Пиздец. Неожиданно вырвавшегося изо рта Чонсу, который никогда не матерится. Дело было в некультяпистой раскраске, в которую кто-то превратил Хёнджуна. Опухшее лицо изрезано синяками вдоль и поперёк, левая скула кровоточит, кончик острого носа сдвинут вправо, глаза еле открываются, заплывшие от ревностных побоев, а туловище всё измято и покорёжено до неестественных углов. Хёнджун ковыляет сквозь шквалистый треск бисерной занавески, являясь, как Иисус народу, и глядит полуутопленным щенком на них. Раскрашенный — обезображенный. Первым реагирует Гониль. Усаживает деревянного Хёнджуна на стул со сломанной спинкой и кидается в каморку в поисках аптечки. — Кто это тебя так? — ошалело спрашивает Джуён, осматривая разноцветный от гематом живот под мешковатой футболкой. — И когда? — Хозяин… — выкашливает из себя Хёнджун умирающим голосом. В уголках губ кривятся боль, ненависть и презрение. К самому себе. — Я сразу к вам… — задушенно шепчет, не в силах говорить дольше. Гониль возвращается из зазеркалья с жестяной коробкой из-под печенья, где навалены бутыльки, блистеры и бинты. Начинается операция в десять рук. Хёнджун иногда болезненно шипит, матерится сквозь выполосканные в его же крови зубы, но покорно подставляется под быстрые движения. Сынмина тошнит. То ли от количества травм на один квадратный метр, то ли от свинцовой вони, то ли от неумолкающей программы про экстрасенсов, предрекающих смерть всякому, кто явится в гости после захода солнца. Не думать, не думать, не думать! Концентрируясь на расползающихся бинтах, Сынмин давит мысленным бульдозером все тревоги и заматывает испепелённый ударами живот. Тут и там сияют созвездия синяков, кровоподтёков и рваных ран. Хочется проснуться, но это — действительность. — Добегался, щенок, — траурно заключает Джисок, щедро поливая разбитое тело зелёнкой. У Хёнджуна нет сил даже огрызнуться. Обмотанный, залепленный и перемазанный, он неподвижно примерзает к стулу и старается мерно дышать. Примерно с час его никто не трогает: Гониль обслуживает редких клиентов (бабуль с синими волосами да лопоухую шпану с жвачками), Чонсу и Джуён затевают партию в карты, Джисок старательно ищет по телевизору хоть что-то адекватное (находятся только политические программы и сомнительный фильм), а Сынмин изо всех сил пытается сохранить трезвый рассудок. И не вывернуться наизнанку. Изломанная ударами тощая фигура Хёнджуна вселяет ужас. Он никогда не казался хрупким и точно не принадлежал к робкому десятку, но сейчас — побитый и немощный — Хёнджун выглядел до рвоты жалко. Словно выловленная живодёрами шавка. Рот он раскрывает ближе к семи или восьми, когда шум на окраинах рынка стихает в угоду зловещей тишине, не предвещающей ничего хорошего. — Он вернулся и увидел меня… в её кровати… — перекатывая рёбрами валуны вдохов, Хёнджун полушёпотом объясняет. Помехи телеэкрана тут же гасятся, и все замолкают, наклоняясь ближе к окровавленному рту. Губы разбиты в мясо. — Начал мутузить, пока она не вмешалась, — без имён и глупых прозвищ, иначе горше, — хотел грохнуть, но забыл ствол в машине… — Ствол?! — Джисока передёргивает. Сынмину хочется его обнять и увести куда подальше. На него тут же шикают и смотрят как на полоумного пятилетку. — Конечно ствол! — вскидывается Чонсу, заполошно моргая. — Он же из братков! — Рэкетир, — слабо кивнув, Хёнджун хрипит от спазмов во всей бренной оболочке тельца. Страшное слово, которое хотелось бы навсегда оставить в прошлом тысячелетии, впечатывается в висок дулом АПС. Рёбра саднит от поцелуев кастета — на ощупь. Тишина клацает безжалостными челюстями и смакует страшное слово до медного привкуса на кончике языка. Впервые они, едва ли выросшие дети, так близко сталкиваются с неподдельным бандитом. Который, к тому же, изувечил одного из них, ущербных и тонкокостных. — Сказал, — узкие до лезвенного глаза пробуривают развалины в пустоте, — если увидит меня ещё раз — пристрелит. Бах! В ушах набатом отдаётся хлопок форточки из соседней каморки, предательски напоминающий выстрел. Это всё неправильно, это всё не с ними — нет-нет-нет, это просто затянувшаяся игра в казаки-разбойники… — И что нам делать? — напряжённо спрашивает Джисок. Лёгкие Сынмина сжимаются, не пропуская воздух. — В смысле? — хмурится Гониль. — У нас есть выбор, кроме как лечить Хёнджуна и не высовываться от греха подальше? Даже в заляпанных очках он выглядит угрожающе — металлолом в ушах, носу, бровях и губах позвякивает похоронным маршем. От свинцового взгляда на коже остаются сверкающие шрамы, и Сынмин ёжится. Под лопатками скребётся средство для мытья посуды и животный ужас. — Вы что, собираетесь просто сидеть и молчать? — Джисок округляет стеклянные сферы глаз и размахивает руками. Задев пластиковый череп, упирает их в бока. — А ты что предлагаешь сделать? — невесело хмыкает Чонсу, рефлекторно сжимая кулаки. Его мягкие черты лица вмиг заостряются до чётких бритв. — Пойти поискать правосудия? Разочарую, даже милиция не может справиться с ОПГшниками. — Действительно, чем свора подростков напугает свихнувшегося бандита? — Джуён, сжавшись в комок на прилавке, фыркает. В каждом жесте, в изломе запястий и в горбинке носа читается опасение. Периферическим осколком зрения Сынмин улавливает, как Хёнджун измученно прикрывает глаза и чуть сползает на стуле, но сводит внимание в точку на распалившемся Джисоке. Тот вдыхает поглубже и выпрямляет спину с выкорчеванными крыльями: — Мы отомстим. Но не просто так, с шашками наголо, а продумаем чёткий план и заставим этого выблядка пожалеть о каждом синяке. Горло надсадно хрипит злостными плевками слов. Бледное лицо перекошено уверенностью и жаждой расплаты, и Сынмину страшно смотреть на излом бровей, но — его несмышлёное, юное, безапелляционное сердце глупо поддакивает каждой гордой фразе. — Возьмём количеством, когда он не будет этого ожидать. И Сынмин любит Джисока. Каждую из ипостасей: шутливого или плачущего, жестокого или честного, покорного или своевольного. Разбитого на мириады стёклышек. Несклеенного, потому что опасно — быть целым в эпицентре кровожадного мира. — Предлагаешь его убить? — холодно уточняет Гониль, до побеления коротких пальцев вцепившись в столешницу прилавка. Безжизненные блики лампы в его очках умерщвляют понятие милосердия. — Зачем же, — лживо-расслабленно Джисок пожимает плечами. — Говоришь, у него машина есть?.. Хёнджуну. Таким тоном, что уже всё решено. Тот ослабело приоткрывает правый глаз и медленно кивает. Сынмин ощущает, как всё внутри переворачивается и завязывается морским узлом. — Сожжём её. Гремят два роковых слова. Грудную клетку Джисока раздирает проспиртованный решимостью воздух. — Ты с ума сошёл? — икает Чонсу. Веки ни на мгновение не могут остановить панических перемигиваний. — Это преступление! — А это, — Джисок рывком указывает на искалеченного Хёнджуна, — не преступление? Избить до полусмерти хилого подростка, угрожать ему убийством, а параллельно с этим обманывать тысячи людей на миллионы! Чонсу, я понимаю, ты у нас законопослушный милиционер, но это — справедливо, по-твоему? Ноздри раздуваются от праведного гнева, и Джисок не в силах усмирить своё рвение отомстить. В ответ Чонсу сжимает челюсть до скрипа и пытается упорядочить кашу в голове. Затягивается какая-то аномальная игра в гляделки — каждый стреляет в другого быстрым и опасливым взглядом. Ни единого «да», ни единого «нет» не срывается с губ. Тишину разрубает Сынмин: — Я ненавижу на зло отвечать злом, но здесь… — глухо, без капли уверенности. — Как будто бы выбора нет. Щёку опаляет воодушевлённый взор Джисока, ищущего поддержки в каждой лобной морщине друзей. Он беспокойно машет руками и режет невзначай ресницами. Сынмин принимает каждую рану как должное. — Если мы промолчим, это повторится. Не с нами, так с кем-то другим, — вполоборота на хмурого Чонсу: ладони в замок, сердце на цепи. — Неужели вы не хотите попробовать хоть как-то это остановить? — Насилие насилием, — кривая улыбка Гониля пугает своей неестественностью и взрослостью. — А как по-другому? — с вызовом. Зажать уши и сбежать — почти физиологическая потребность, но Сынмин вцепляется в занозоопасные полки и умоляет себя держаться. Поздно бежать. Уже давно. Поздно стало в тот самый жидкий ноябрьский день, когда он сказал «да» на оголённую до гнилой плоти тайну Хёнджуна, стоя в полуразрушенном кабинете его бабушки. Теперь — терпеть. — Может, и вправду стоит попробовать?.. — кусая губы, Джуён приподнимает квадратный подбородок с пятнистых колен, скрытых изгвазданными брюками. — Мы же можем сделать это скрытно. И не причинить вреда самому Хозяину… Обычно звонкий до стрёкота голос сникает потушенной спичкой. Ёжась от сквозняка (и голодной до внутренностей тревоги), Джуён жмётся к пустому стеллажу от газировки. Испуганный, как малыш от страшилки. И страшилка эта зовётся жизнью. — Если… — вздыхает Гониль, потирая переносицу, — если вы действительно собираетесь не калечить его, а только сжечь машину… — То? — подгоняет его Джисок. Переминается с ноги на ногу. — То я с вами. Не могу же я вас оставить на растерзание судьбе. Тем более что трефовый король… Мудрёное бормотание про расклады никто уже не слушает. Джисок душит радость в сгибах вен и требовательно оборачивается к Чонсу, который, кажется, вот-вот взорвётся от накала противоречий в мозгах. — А ты Хёнджуна спросил, хочет ли он мести? — кидает он туз из рукава вместе с ледяным взглядом. Весь — напряжение. Высоковольтный ток, разлитый меж пальцев, видавших вывихи и переломы. — Хёнджун? — трепещущий вопрос, не требующий огласки. Пробуривая скважины в опухшем лице, Джисок выжидает. Тот с кряхтением приподнимается на отчаянно скрипящем стуле, и голос звучит как скрежет заточенного ножа: — Хочу втоптать его в дерьмище. И чтоб она подавилась, сука, — сплёвывает. Раскрашенный кровью и синяками, Хёнджун вгрызается в остатки сознания, которое жаждет расплаты. Утопленной в ненависти, презрении и безысходности. Укутанной проржавелой цепью ошейника, вдавившего кадык в трахею. — Значит, вы все?.. — затравленно выдыхает Чонсу, пряча лицо в ладонях. Сынмин смотрит на него с искренним состраданием — его руки тоже не готовы к вони бензина, горелых покрышек и грязной мести. Но он готов смиренно пойти за всеми, обнажив гордость и заткнув благоразумие. Теперь, расшибившись о собственноручно выстроенную баррикаду, он — готов. — Если не хочешь, не нужно, — тихо говорит Сынмин, зарывая зрачки в слякотный пол. — Ты не обязан идти против себя, чтобы поддержать нас. Ком в горле. Чонсу хоронит его в утробе, бегло ударяется взглядом об грудь Сынмина — ты же ненавидишь отца за преступление, так почему сейчас?.. — с задавленной болью переводит его на скованного страхом Джуёна — я не могу потерять ещё и его — и выдавливает на выдохе: — Я согласен. Только на машину. На сухих губах Джисока торжествует улыбка. Он оглядывает круг друзей, связанных прочнейшей нитью из любви и ужаса, и уверенно кивает: — Пока Хёнджун восстанавливается, проработаем чёткий план, — уже серьёзно заключая. — Нужно достать бензин, — молниеносно реагирует Гониль, рикошетом отбивая слабые лучи света линзами. В такие моменты он становится похож на цепкую птицу вроде ястреба. — Много бензина. И в то же время не подорвать машину, чтобы самим не пострадать… — Этим и займёмся, — твёрдо кивает Сынмин, стараясь мягко оборвать мысль Гониля. Тот всегда с энтузиазмом бросается в новые идеи. — Но чуть позже. Хёнджуну нужен отдых, а нам всем — время как следует подумать. Облегчённый кивок Чонсу льётся лавиной благодарности прямо меж суставов. Он устало запрокидывает голову и довольствуется лоскутным одеялом мира-мозаики. Крупицы интерьера распадаются на измельчённые в мясорубке расколотого сознания атомы. Джуён капает на него сверху сочувствующим взглядом, воняющим падалью страха. Кляксы витилиго (куда более щадящая раскраска) настороженно выглядывают из-под штанин. Затягивается новая партия в «Дурака». Карты шуршат, словно неприкаянный ветер меж могил. Сынмин не играет, но чувствует себя неподдельным дураком, запутавшимся в клочьях времени и чувств. Все звуки за пыльным окном давно вымирают, и только медитативное шарканье Гониля под аккомпанемент джуёнова пения пронзает барабанные перепонки: — Как только про мгновения весны… — нежный напев уязвимого до дрожи голоса усыпляет бдительность и ужас. Чонсу краснеет ушами, да и Сынмин сам слышит его отчаянный почерк — Джуён опять переделал его стихотворение в незамутнённую, никем не затроганную песню. Внезапно прервав переливчатую, как колыбельную, мелодию («Спи, спи, покуда трескается лед, пока скрипят качели на ветру…»), тот изгибает лебединую шею в кремовом воротничке. Оценивает измученного Хёнджуна, барахтающегося между бредом и явью. — Да, синяки у тебя, конечно, страшные. Бледные — почти трупные — веки слабо приподнимаются, обнажая далёкие отголоски привычного сарказма. Его не вытравишь и дихлофосом. Как и траурную одежду, рефлекторные шипы, вампирский оскал, прямодушное жестокосердие и бряцание хрупких костей. Ломаная выжженных ударами губ дёргается в ироничной ухмылке, и Хёнджун наконец на мгновение вочеловечивается, роняя в своей манере: — Страшные — времена наши. А это я переживу.