в трубах молчанья пульсирует время,
эхо свободы корёжит железо.
сердце настроено на передачу звуков
рождающейся марсельезы.
«ветер» технология
Чёрный вечер. Белый снег. Ветер, ветер!
Они — двенадцати- ногое, рукое, глазое и единодушное — вмерзают ребристыми следами в летопись последнего дня февраля. Их смолистые тени выгрызают ледяную корку на сугробах, не желающих таять даже в предчувствии весны. Хрустко, ломко трещит под подошвами вымороженный пломбир снега.
Ветер бесцеремонно врывается в уши.
— Как только про мгновения весны… — всё напевает, как старый граммофон, Джуён. Эхо шуршит смятым фантиком в такт утробному бульканью в канистре.
Весь февраль — растянутый на один глупый лишний день — они по заветным миллилитрам собирали горючее. Гониль покупал у самого себя спирт в каждый новый завоз (совесть не позволяла просто украсть поллитровку). Джуён и Джисок промышляли сливом бензина из бесхозных тачек, покрывшихся доисторическим слоем пыли. Чонсу принёс все бутылки «Уайт-спирита» и ацетона, которые только нашёл в академии. Хёнджун заживал. По корке, по стёсу, по шву — мучительно и уродливо сращивал свои шрамы. Через месяц на его лице не осталось почти и следа от побоев: нос вправили (Хёнджун визжал на всю больницу), синяки сошли, а ссадины лишь намекали о кровавой мешанине. Зато левая рука после перелома едва зажила и теперь взрывалась стрелами боли, стоило ему поднять что-то тяжелей табуретки. Ещё Хёнджун прихрамывал. Но выглядел устрашающе — мстительно.
А Сынмину досталось крупнее всего — полмесяца, каждый день он сторожил Хозяина у дома на окраине, с чёткостью до минуты запоминая его расписание. Часы и секунды комкались в мерзотное пюре на страницах блокнота скачущим почерком холодных пальцев. Сынмин прятался, ходил, сидел, ждал, боялся, выжидал и заставлял себя из раза в раз приходить и уходить разными маршрутами, в разной одежде, в очках и без. Всё это походило на ребяческую игру в детективов. Как будто они снимали дрянной фильм с подставными актёрами, а потом планировали знатно посмеяться на премьере.
Но смеяться не хотелось.
С каждым вычеркнутым из календаря днём к решимости примешивался ужас. Клокочущий в гландах. Истуканы спирта и бензина в разных тарах, сбитые в предсмертное пастбище на задворках рынка, неотрывно глазели через щель. Напоминали о том судном дне, что вот-вот грозился настать.
План был продуман на славу: Гониль тренировался отключать автосигнализации за десять секунд, Джуён (наученный за огрызок первого курса театрального) шил чёрные маски на пол-лица и сносил в подсобку ворохи тёмной одежды из гримёрок, а Хёнджун и Джисок побирались по подъездам, собирая никому не нужную почту, и курсировали с кипами старых сынминовых тетрадок, потому что он оказался единственным человеком из всей компании, который вёл записи в школе. Подмазавшись к начальству идеально сданной сессией, Чонсу смог выведать чёткие маршруты и расписания патрульных.
Сынмин — тревожился.
Просиживая почки на ледяной лавке во дворе элитного, а потому безмолвного спального района, он раз за разом прокручивал в голове всеразличные сценарии. Иногда погружался в мысли настолько глубоко, что не сразу замечал остывающее рыло вишнёвой «Девятки». Хозяин был из пошляков. Это не мешало ему иметь миллиард под кроватью и пистолет, но определённо отвращало Сынмина ещё больше.
Поэтому хотелось мстить. Нестерпимо. За каждый синяк, ссадину, перелом, хруст, слезу и сломанную судьбу.
И они — двенадцати- ногое, рукое, глазое и единодушное — идут вершить суд над палачом. Две полные до отказа канистры кашляют плеском адской смеси в руках Гониля и Чонсу.
— …Кино начнётся, опустеет двор, ему приснятся сказочные сны, — Джуён еле разборчиво подвывает голодной вьюге. Та обгладывает щёки и кости до онемения на пару со страхом.
Но они заталкивают его в беспросветную глубину нутра, продолжая ломать хребты сугробам. Чёрный вечер, изрешеченный белым снегом, склоняет воспалённую февральскую голову на плаху марту. Внутренние часы гудят одиннадцать.
Пустые задворки медленно приближают напудренный метелью дом. Сынмин, кажется, с закрытыми глазами может дойти туда и выйти через лабиринт псевдоэстетичных дорожек. Голых, облапанных зимой. Скрипящих проплешинами в челюстях подошв.
— Спи, спи, покуда трескается лёд, пока скрипят качели на ветру, — в слова, льющиеся из мягкогубого рта, Сынмин не вслушивается. — И ветер поднимает и несёт вчерашнюю газету по двору…
Джуён успевает надоесть за целый месяц, постоянно напевая именно этот мотив именно с этими словами. Как будто он забывает все другие стихи Чонсу. Тот уже тоже не обращает внимания, видимо, забыв, что сам написал каждую из пропеваемых букв. Они становятся настолько затроганы пальцами, мыслями и зубами Джуёна, что не вызывают ничего, кроме раздражения.
И мальчик на скамейке одинок,
сидит себе, лохматый ротозей,
за пустотой следит, и невдомёк
чумазому себя причислить к ней.
— Эй, ты можешь помолчать? — непривычно резко оборачивается Чонсу. В тридцатиградусном разрезе глаз щурится невроз.
Джуён оскорбляется. Строит уязвлённую мину, силится подобрать цитату из Шекспира, но по итогу лишь бормочет:
— Ради высшего искусства, понимаете ли… — и прячет бессвязные речи с красным носом в сшитую маску.
Та красуется на нижнюю половину лица, словно обрезанная сверху детская шапка-скафандр. Джуён (да и все они вместе взятые) — действительно просто ребёнок, у которого отрезали кусок детства. И кинули на поругание безродным шавкам — ослабело грызть тухлое, начинённое гнилью мясо.
Сынмин ищет спасения на небе, но оно глухо забетонировано тучами. Снег валится из их набитых до отказа брюх, так что легче смотреть под ноги. Ледяные коросты поскрипывают. Почти колыбельная.
На периферии плывут державным шагом пятеро; в них сложно узнать дурашливых друзей, с которыми Сынмин катается на американских горках и забирается на деревья. Ему боязно смотреть на мрачные лица, очерченные углём беспросветной ночи — носы, губы и щёки размываются в бесовские морды из-за мельтешения вьюги. Шаги двенадцатирично давят на горло пустынному эху.
И только иногда выверенный с математическим сумасшествием ритм сбивается из-за бойкого похрустывания — это Джисок не сдерживает маленьких прыжков. Его до краёв переполняет азарт: кусачий, морозный, залихватский.
Сынмину хочется взять Джисока за руку и не отпускать. Точнее, нет. Сынмину хочется, чтобы Джисок взял его за руку и не отпускал. Чтобы его решимость хоть на йоту сбила лихорадочную тревогу, прилипшую к стенкам горла.
Но их ледяные ладони разделяет зияющая пропасть из снега, ветра и криминального плана. Ржавая макушка, не защищённая капюшоном или шапкой, трепещет знаменем — и Сынмин идёт за ней, как грешник на покаяние.
Под одноголосый свист метели (всё-таки с голосом Джуёна было куда лучше) на горизонте брезжат огни фонарей и окон. А значит, они совсем близко.
Гониль и Чонсу стараются потише громыхать канистрами, а Сынмин вынужден выдвинуться на амбразуру, прокладывая путь. Зато теперь Джисок куда ближе, теплее, роднее. Своды и ломаные его лица складываются не в чудовищный оскал, а в привычную полуухмылку.
— Если есть те, кто приходит к тебе… — нарочито безразлично пожимает плечами Джисок.
— Найдутся и те, кто придёт за тобой, — угрюмо заканчивает за него Сынмин.
Шаг чуть вбок. Ещё. Ещё. И вот — почти впритирку.
— Ты боишься, — Джисок шёпотом, с сочувствуем констатирует. Стреляет бликующими в мареве искусственного света глазами вовнутрь. — Но делаешь всё правильно. Мы же вместе.
И вдруг становится как-то сносно. Даже, может, почти не липко и не страшно до гудения в голове. Сынмин хмыкает в унисон льдистому кряхтению и мажет любовным взглядом по бледной коже.
Хочется за руку и навсегда.
— А как иначе? — риторически.
Этим вопросом и заканчивается их нормальная жизнь. Относительно: делится на «до» — и «пиздец».
— Так, ведём себя спокойно и тихо, чётко следуем плану. Если что-то идёт не так — не паникуем и быстро уведомляем всех, — проводит короткий инструктаж Гониль, чеканя казённые слова в металлическом рту. — Всё взяли? Горючее?
Чонсу коротко булькает канистрой.
— Спички? Зажигалки?
Джисок и Хёнджун отрезают: «есть».
— Бумага?
Сынмин кивает, проелозив лопатками по панцирю рюкзака, вскормленного старыми тетрадями, книгами и газетёнками.
— Маски?
Двенадцатиглазое единство синхронно скрывает лица чёрной материей.
— Сынмин, веди.
Приказ впивается стрелой меж рёбер, пущеной наивным слепцом. Сынмин цедит морозный воздух сквозь удушливую ткань и шагает вперёд, становясь головой смертельного змея. Чешуйчатый зверь угрожающе ползёт по белоснежной улице, как алкающий крови василиск. Вьюга подхватывает выверенный темп и поддерживает скованных таинством мести за спины, не давая права отступить.
Безмолвное, девственно-мёртвое нутро двора разверзается.
Трясясь то ли от холода, то ли от благого страха, Сынмин хочет поймать хоть один живой взгляд, но он вынужден идти первым. Петляя меж голых кустов и деревьев, шурша гравием обглоданных дорожек, подставляя лопатки под укусы зияющих чернотой окон, он доводит всех до припаркованной на пижонской разметке «Девятки».
Машина найдена. Первый шаг сделан.
Сынмин выдыхает — если бы Хозяина вдруг не оказалось дома (а его авто на стоянке, соответственно), то пришлось бы разворачиваться и однажды вновь решаться на это
преступление вершение справедливости.
Наконец находятся глаза. Сосредоточенные, блещущие, живые. Математически точными движениями Гониль, встав перед вишнёвым капотом, вспарывает его тёмными от перчаток руками. Слышится кашель шарниров и — у него есть десять секунд, иначе засекут — пронзительный писк автосигнализации.
Гониль махом сжирает слой грязи и пыли на аккумуляторе ребром ладони.
Один!
Ключ вонзается в гайку зажима клеммы.
Два!
Поворот, поворот.
Три!
Скрипя зубами, Гониль щурится от усердия и с жестокостью серийника сворачивает голову гайке.
Четыре!
Та вгрызается в резьбу и не желает соскакивать.
Пять!
Поворот — ещё — больно — ещё — пыхтит — ещё —
Шесть!
Отчаяние вскипает в горле.
Семь!
Рыча, Гониль всем весом налегает на застрявшую гайку и
Восемь!
наконец срывает её.
Девять!
Паника прячется под ногтями, как грязь — идёт перебор по времени.
Десять!
Ключ с глухим воем летит под ноги.
Одиннадцать!
Стиснув челюсти до скрипа, Гониль соревнуется с выедающей зрачки темнотой и почти на ощупь ослабляет зажим минусовой клеммы.
Двенадцать!
И вдруг — тишина. Бьёт по ушам после оглушительного рёва сигнализации.
Гониль снимает клемму с вывода из аккумулятора и шумно выдыхает. Веки трепещут, лаская исколотые глазные яблоки, и комья пара, почти как дым, выбиваются из-под чёрной ткани.
— Двенадцать… — раздосадованно шипит Гониль, прислушиваясь к блаженной ночной тишине.
Вроде не засекли.
Чёрные глазища окон буравят тёмные тени в масках, немо фиксируя каждое движение. Суставы хрустят в такт снежным хребтам. Приближается полночь.
Стараясь не терять заветных минут, Джисок дёргает ручку обесточенной «Девятки» и — та не поддаётся. Он пытается снова.
— Чё ты там возишься? — раздажённо шепчет Хёнджун. Без усилий отпихивает худощавого Джисока и дёргает за дверцу сам.
Результат неизменно равняется нулю. Такое себе уравнение.
Давя панику, вибрирующую в висках, Чонсу и Гониль налегают на все имеющиеся дверцы и чуть не выламывают ручки. Но ничего не выходит.
— И что теперь? — моргает Джуён. Густые локоны обгрызает мёрзлый ветер.
Двенадцать глаз режут сетчатку о конвульсирующие снежинки и страх в зрачках друг друга.
Гониль нехотя признаёт:
— Выбивать стекло.
— Это же шумно! — тут же вскидывается Чонсу с болезненным заломом бровей. Однако он и сам знает, что это единственный выход.
— Мы же не хотим отступать, — констатирует, а не спрашивает Джисок и падает взглядом в грудную клетку Сынмина.
Тот набивает её скоблящим воздухом и кивает. Думая, что уверенно, на деле — болванчиком. Смиренным и безотказным.
— Ну, ебашь, — Хёнджун брякает Гонилю, передёргивает плечами и рефлекторно трёт сухие губы, скрытые под маской. Хочет курить. Адски.
В ответ Гониль тяжело вздыхает и мысленно сетует на свою репутацию крепкого парня. После коротких переговоров решают выбить стекло у водительского сиденья, мстить — так по полной, мол. Настроившись на очередной подвиг (хоть конюшни не надо чистить), Гониль с разбегу влетает локтём в сердцевину стекла.
Звон трещит в темени.
Сынмин вовремя отворачивается, ощущая дробь мелких стёклышек по доспехам куртки. Разлепив склеенные холодом веки, он видит месиво из прозрачной паутины: снег давится останками окна и выблёвывает их под ноги. Тревожно поглядывая на потирающего локоть Гониля, Чонсу безжалостно расчищает берцами землю. Груда стеклянных песчинок заталкивается под брюхо «Девятки».
— Давай бумагу, — нежно командует Джисок, пряча улыбку за одним ребром с животным ужасом.
Покорно шуршит рюкзак — в объятия зимнему насту бросаются сочинения «как я провёл лето», старые прописи, несданный учебник географии за шестой класс, рекламные объявления и куча вечерних газет с автобусной остановки. Двенадцать рук ревностно вцепляются в листы и с корнем выдирают, бросая внутрь вспоротого салона. Небольшая дыра в окне позволяет.
«Летом 1990 г. мы с папой ездили на рыбалку…», «E = mc²», «флора и фауна Аппенинского полуострова отличается богатым разнообразием…», «муж на час!», «В Германии хулиганы бросали камни в автомобили: 1 человек погиб», «мама работала всё лето 1993 г., я репетировал на виолончели, сидя дома, и ни с кем не общался…», «А а а а а а а а а» — всё в комок. Страницы мнутся и скрипят, переносясь из рук в руки и утопая в жерле вспоротых внутренностей авто.
Постепенно все тетрадки заканчиваются, газеты совершают жертвоприношение и остаётся кулинарная книга на восемьсот шестьдесят три страницы. Все, кроме Джисока и Сынмина, берутся за тщательное удобрение «Девятки» горючим. Канистры плачут едкой смесью прямиком под капот, внутрь салона, меж колёс. Ноздри проедает запах спирта, бензина и ацетона.
— Не бойся, я с тобой, — едва ли слышно проговаривает Джисок, невзначай касаясь пальцами ладони Сынмина. Два слоя перчаток не дают ощутить обжигающее человеческое тепло, но сердце сбивается с ритма даже так.
Бумага нещадно комкается. Смятые горсти похожи на разбитые юношеские сердца. Сынмин рвёт страницы и старается уберечь свою единственную глубоко в груди.
Навострённый слух убаюкивает размеренный гул канистр, плюющихся гремучей смесью, и клёкот поваренной книги. Ловкие руки препарируют её и скидывают бумажные хлопья в желудок «Девятки», уже смердящей горючим. Механически выполняя работу, Сынмин погружается в воспоминания о своих жалко-отважных рейдах слежки и не верит, что этот момент настал. Они все бесповоротно сопричастны этой тайне, испещрённой панихидой метели и ледяными взорами слепых окон.
Слышатся шаги.
— Шухер!
Громоздкие.
Безжалостные.
Сердцебиение запрыгивает в гортань, не желая вылезать, а руки трясутся и пытаются впихнуть разворошённую книгу обратно в рюкзак. Смоляные тени под боком суетятся: нельзя оставить ничего после себя. Канистры, маски, перчатки, ключ от гайки вместе с пригоршнями снега ныряют в карманы, сумки и руки. Тошнотворно-зелёные обложки от тетрадей с именем Сынмина предусмотрительно были оторваны и оставлены внутри.
Хёнджун захлёбывается в смеси экзистенциального ужаса и отвращения, преданности (во всех смыслах) и ненависти. И без того узкие глаза превращаются в щели для сабель, не смея потерять из виду грузную фигуру.
Несущуюся прямо на них.
— Стоять! — рёв.
Вязкий, гортанный голос обухом ударяет по голове. Сынмин кожей ощущает вибрацию шагов. Хватает рюкзак, пока Джисок тянет за локоть окоченевшего Хёнджуна, Чонсу сгребает в охапку обе канистры, Гониль сжимает ручищами грохотливый чемоданчик инструментов, а Джуён паникующе пытается высечь искру из зажигалки.
Надо бежать, надо бежать, на —
ждачный скрип льда.
Гогот эха.
Визг.
— Попался, сучёныш! — надсадно, тяжело дыша. Хозяин хрипит, надругаясь над совершенством.
В его мясистых волосатых руках зажат Джуён — произведение искусства, ребёнок подмостков и закулисья, кружево рубашек, пятнистые колени, раскрылие бровей и соль-минор тенора. Половина безбожно прекрасного лица скрыта безвкусной чёрной тряпкой — видны только небулы глаз. Испуганное мерцание выдаёт с потрохами.
— Я тебя, говнюка… — цедит и булькает Хозяин, сминая тонкозапястную фигуру, как бумажную карту.
Джуён не сдаётся — брыкается, вопит, хлещет шевелюрой по вислым щекам Хозяина. И — контрольным — ударяет леопардовой ногой по промежности.
Вой гремит вурдалаческий.
Чонсу порывается подхватить выпавшего из хватки Джуёна, чтобы потащить подальше от злосчастного двора, но слышится короткий скулёж.
Хозяин крепче перехватывает лебединую шею.
И достаёт пистолет.
Всё замерзает: шесть теней блекнут до ночного неба с выкорчеванными ножом звёздами, дуло чавкает у виска угрозой, Хозяин сипит. Только ветер бьёт по бокам наотмашь.
— Жиголо сраный, привёл дружков? — бульдожья морда Хозяина искривляется до опьянения жестокой ухмылкой. — Ничего, я всех порешу.
Во лбу стучит кровь. Сынмину кажется, что дуло прижимают и к его виску тоже, что его горло сжимают тоже, что его угловатое тело и элегантная фигура Джуёна — это одно и то же. И в их общей груди бьётся общее шестеричное сердце, помноженное на каждый испуганный взгляд.
Оглушительно звенит щелчок предохранителя. Никто не смеет пошевелиться.
Хозяин, скалясь, продолжает булькать и заливаться в своём кондовом, гадком монологе:
— Ты попляшешь у меня, гад. Жену трахнул, тачку разбил — а я из твоих костей будку собачью сделаю, — руками вокруг шеи туже и туже, — или сральник на даче. Потому что место твоё — у дерьма.
Огромные глаза Джуёна напичканы взрывоопасным страхом. Но дышать Сынмин перестаёт даже не от всего вкупе (хотя и от всего), а от простого понимания.
Хозяин перепутал Джуёна с Хёнджуном. Длинные волосы, худощавость, узкий разрез — всё это у них абсолютно разнится и не поддаётся сравнению, но для Хозяина двое мальчишек в одинаковой одежде неразличимы. Он наверняка не запомнил перекошенного от ударов и крови лица Хёнджуна — только его смердящий страх, питающий такую падаль вроде Хозяина.
Тот свистяще скалится, упиваясь паникой двенадцати глаз, и мажет дулом АПС по вспотевшему виску Джуёна. При каждом его движении, Чонсу нервно вздрагивает и самоненавистно трепещет веками.
Сынмин случайно напарывается взглядом на Хёнджуна, стоящего со стороны водительского сидения. Под его ресницами читается откровенный, звериный ужас, страх выдать себя неосторожным поворотом или вздохом, недавно зажившим синяком или запахом. Он смотрит на Хозяина, как забитый пёс на живодёра. Трясётся поджилками и не может вымолвить, что это он спал с его женой, это он ночевал в его кровати, это он корчился от его ударов. А не закованный в предсмертие Джуён. Или кто угодно ещё.
Это он — мелкая шавка, возомнившая себя породистой собакой, тонкошеяя кукла, которую нельзя разбить, потому что она всего лишь — пластик. Глупый, фальшивый пластик.
— От… отпустите… — блеет Джуён божьим агнцем. Маска глушит дребезжащий хрусталь голоса.
— Чё сказал? Отпустить? — Хозяин грохочет и подначивает дулом, обводя квадратную челюсть по контуру. — Только на тот свет.
Его туша непроходимой скалой вырастает перед компанией неудачливых мстителей, и ни один из них не может придумать, как спастись. Страшно не только двигаться, но даже фокусировать замыленное темнотой зрение. Сынмин дышит через раз и сдавливает ладонями рюкзак.
— Давайте мы заберём его и тихо уйдём, — сухо от напряжения басит Гониль. Еле сдерживает дрожь и вопросительную интонацию.
— Тихо уйдём? — Хозяин нахраписто усмехается и узит крысиные глаза. Гладкая лысина бледнеет в свете далёкого косого фонаря. — Вы у меня тачку до ишачей пасхи отрабатывать будете. Я вас, гниды, не отпущу, пока всё до копейки не вернёте!..
Ругательства льются снегопадом, забивающимся резью меж ресниц. Конечно, Хозяин не отпустит их никогда, если они сейчас же что-нибудь не придумают.
Сынмин истошно гоняет мысли. Бить? Пистолет сводит шансы и жизнь к нулю. Бежать? Но нельзя оставлять Джуёна. Звать на помощь? Застрелит. Да и бесполезно: здесь, кроме лощёных богачей, не живёт ни одна душа. Отвлечь? Но чем?..
Положение отчаянное — выхода не видно. Разве что в конце тоннеля. Потому что теперь дуло вперивается прямо в Сынмина. Следом — в Джисока. И так совершает полный круг.
— А может, перестреляю вас на хер, — Хозяин несдержанно булькает смехом и пистолет криво трясётся в такт. — Будешь знать, как по чужим жёнам шляться…
Его обращение к лже-Хёнджуну дополняется каким-то странным звуком цирканья, который моментально поглощается голодной арией вьюги. Это заунывье похоже на порванную струну. Снежные хлопья облепляют приземистую и коренастую тушу Хозяина с задушенной нежностью в кровожадных лапах. Джуён хоронит изрезанный слезами взгляд, а когда поднимает — идеальные пропорции лица оказываются исшрамированы морщинами паники. Пальцы до мертвенной бледности вонзаются в душащую его руку. В зрачках отражается тление.
«Девятка» начинает гореть.
Субтильное, юное пламя набухает на скомканных бумажках, облитых бензином. Семь голов синхронно поворачиваются к очагу. Трещит.
Чтобы осознать всё это, Хозяину требуется порядка трёх секунд. В это время Джуён, сипя и хныча, успевает сорвать с лица маску и надкусить ледяного воздуха с вмешанной в него вонью пожара.
А потом Хозяин по-медвежьи ревёт:
— Бляди! Убью!
Сердце вновь заходится бешеным стуком, Сынмин ныряет окочурившимися руками в лямки рюкзака и обожжённым страхом взглядом скандирует: пора. Нужно уходить, иначе машина рванёт. Джисок перехватывает его зов, и они одновременно делают осторожные шаги вперёд.
Когда Джуён напуган — он кажется живее. Ему к лицу широкое небо, обнимающее глухим беззвездием и ласкающее снежной картечью. Алые отсветы свирепого пламени, продирающегося сквозь завесу потеющего лобового, обожествляют гордый профиль — красиво. Красота требует жертв.
Хруст снега под ногами перемежается с лязгом искр, а дым прикрывает рассчётливые движения. Левая рука Сынмина, правая — Джисока; они совсем-совсем близко, нужно только…
— Вот урод! — рычит обычно мягкий, смущённый голос.
Чонсу. Взбешённый до диспропорции: один мигающий, второй широко раскрытый — не глаза, а термоядерный взрыв, волосы торчком, чудовищные пауки пальцев, неровные морщины праведного гнева, — он с утробным воем летит прямо на Хозяина.
Дуло играет в считалочку. Джуён — Чонсу — Сынмин — Джисок. Кривые позвонки тёмных материй звонко щёлкают, сворачивая шеи и судьбы. Чонсу с грохотом приближается и приближается к пленённому Джуёну. Прожорливое пламя поглощает носовую часть «Девятки». Хёнджун (он и циркнул впервые) торопливо подкидывает спички, а Гониль хватает все брошенные вещи.
Каждый звук словно пропускают через мясорубку — рявкает, воет, хрустит, звенит, трещит. В миллиметре сдирает кожу поток холодного ветра от метели и стремительного броска Чонсу, Джуён, не сдерживаясь, плачет, но глаза покрываются коркой дыма, и Сынмин теряется в пространстве. Он может доверять лишь ушам.
Воздух прорезает выстрел.
