Маугли каменных джунглей

и если тебе вдруг наскучит

твой ласковый свет,

тебе найдётся место у нас.

дождя хватит на всех.

«закрой за мной дверь, я ухожу» кино

Рюкзак пухнет в коридоре. Набитый до отказа, он ждёт с вечера. Сынмин укладывает самые важные вещи в небольшую сумку и тревожно перепроверяет: паспорт, два билета (плацкарт, 3 вагон, 17 и 18 места), купюры в потайном кармане и монеты в старом прочном кошельке. Отправление поезда через два часа. Пора. С мамой он попрощался с утра, когда она уходила на работу и сокрушалась, что не может проводить сына на вокзале. Сынмин её крепко обнимал, утешал и постоянно напоминал, что расстаются они далеко не навсегда. Напоследок мама поцеловала его в лоб (в груди кольнуло) и произнесла: — Ты лучшее, что есть в моей жизни. Береги себя. Слёзы пронзили трахею. Шмыгнув носом, Сынмин прошептал: — Я люблю тебя, мам, — и коснулся губами седоватой макушки, потому что уже давно стал выше мамы. Вытянувшийся, несоразмерный своим страхам и тревогам ребёнок. Откровенный и нежный. Он помахал маме на прощание и до последнего улыбался. Чтобы она знала — он счастлив. А это всё, что нужно материнскому сердцу. Сынмин, конечно, навечно запомнит блестящие от слёз глаза мамы, которая понимает, что пришла пора — отпустить. И сейчас он непозволительно мешкает, завязывая шнурки на идеально симметричные бантики, лишь бы позже покинуть родную квартиру-шкатулку пятнистого «Жирафа». Нужно. Ведь он и сам этого хочет. Разогнувшись, Сынмин вновь и вновь поправляет сумку на плече и наваливает на спину десятитонный рюкзак со всеми пожитками. Его внутренность лелеет брюки, несколько маек и свитеров, бельё, пару любимых дисков с музыкой (непонятно, зачем они ему, если плеер сломан, но без музыки Сынмин бы ни за что не покинул дом), ещё немного денег, спрятанных в утробе антиутопии «Мы», и журнал, нафаршированный кроссвордами и судоку. Чтобы в поезде было нескучно. Хотя с Джисоком не соскучишься… Осмотрев свою худосочную фигурку, похожую на улитку под тяжестью портативного дома, Сынмин кивает самому себе. Готов. Обернувшись, он кричит в направлении кухни, чтобы услышал отец, который сегодня праздновал свой единственный выходной за неделю: — Закрой за мной дверь, я ухожу! — подумав, чуть тише прибавляет. — Пожалуйста. Из арочного проёма просачивается такой же тонкий, но уже едва ли не по-старчески усохший силуэт. Отец в белой безрукавной майке и заношенных трико. Такой домашний, будто и не исчезал на семь лет. — Ключи не беру, — объясняет Сынмин, — мало ли что. Когда приеду, вы же встретите. Звучит даже без толики сомнения. Он знает, что его здесь ждут. И это обнимает сердце теплом. Кивнув, отец не решается открыть замок и попрощаться. Изъеденная временем и недомолвками неловкость повисает прозрачной нитью. Слишком много «если бы», невырыданных слов, ненужных оскорблений и поиска прощения. — Ничего не забыл? — заломив натруженные костлявые руки, спрашивает отец. Мнётся. Сынмин качает головой. Три тысячи раз перепроверил. — Сумку с документами обязательно клади под подушку! — отец наставляет, точно озарённый. — Если какой-то щипач посмеет тронуть, ты сразу проснёшься. Осознав, что скатывается на прогорклый до ненависти жаргон, отец вздыхает: «прости». Сынмина почему-то тянет. Откуда-то изнутри. Он неуклюже, но искренне треплет оголённое старой майкой плечо. — Спасибо, так и сделаю, — вместо мириад слов поддержки. — Когда найдём жильё, обязательно напишу или позвоню откуда-нибудь. Вы только не переживайте, не пропадём. Скромная улыбка взбирается по щекам. Им обоим будет лучше сосуществовать на расстоянии. Давно приняв друг друга, они всё же не научились говорить обычное и доброе. Их общение заключается в намёках и едва ли видных мягкостях, которые способны уловить лишь они вдвоём и, конечно, всевидящая мама. Неловко пришаркивая тапками, отец оглядывает Сынмина, словно удостоверяется, что всё на месте. Кроссовки, джинсовка (май выдаётся дождливым и сентябрьским), рюкзак, сумка-сейф… — Ты куда? — недоумённо спрашивает Сынмин, видя, как отец вдруг бежит в большую комнату. Ошпаренный, точно драконья пасть поезда дышит огнём прямо в лопатки. Пол шуршит в районе шкафа. Деревянная створка скрывает от Сынмина причину переполоха, а отец возвращается в прихожую, пряча что-то за спиной. — У тебя же скоро день рождения, — напоминает он, — а мы будем далеко. Так что вот подарок. Чуть заранее. Сынмин неверяще подсчитывает дни до совершеннолетия (подумать только — чуть меньше месяца!) и натыкается взглядом на новенький плеер. Серебристая тарелка с небольшим экранчиком, пятью кнопками и разъёмом для наушников — целая карманная луна. — У меня как раз сломался… — заворожённо шепчет Сынмин, крутя между пальцев своё музыкальное светило. Плеер почти невесомый. — Спасибо! Он тут же цепляет его на ремень за прищепку и ощущает целостность. Теперь в незнакомом месте рядом будет не только любимый Джисок, но и любимое соцветие песен. В ответ на благодарность и горящие глаза сына отец улыбается. Обнажает кривоватые зубы с одним золотым и делается похож на того самого отца, который водил Сынмина в парк аттракционов по субботам и дарил маме цветы. А минуты лениво переминаются, треща половицами и откусывая от оставшихся двух часов львиную долю. Налюбовавшись плеером, Сынмин выдыхает: — Ну, мне пора… — и тоскливо смотрит на дверь. Кивнув, отец тянется открыть её, но застывает. Потому что Сынмин резко кидается к нему. И — обнимает. Сердце бешено расшибается об грудную клетку. Удары кувалдой решетят два тела насквозь, подчиняясь единой сбивчивой мелодии. Щёку колет жёсткая седая щетина отца, но Сынмину так нравится даже больше — это правильно, по-обыкновенному, по-семейному. Большое зеркало в прихожей смущённо подглядывает за порывистыми объятиями и отражает в пыльной поверхности два похожих силуэта — одинаково тревожных и родных. — Прости меня, пап. За жгучую ненависть, за галлоны яда, за «перестань», за тысячи оскорблений вслух и про себя, за неверие и недоверие, за разочарование, за воздвигнутую внутри квартиры крепостную стену, за ложь и жалость к себе. Сынмин извиняется поздно. Но именно сейчас он готов произнести эти три слова, пробурившие дыру в его груди. Отец сдавленно дышит. Коротко прижимает к себе непривычно высокое, угловатое и заострённое тело сына. Изнутри его измотанного скелета доносится раскаивающийся плач. — Теперь точно пора, — шепчет Сынмин, мягко отстраняясь. Уши краснеют. Такая непривычная нежность оседает на кончиках пальцев солнечной пылью. Но он не жалеет. Только открывает входную дверь и со всей серьёзностью произносит: — Береги маму. Она у нас самая лучшая. Кивок отца твёрже клятвы на крови. Улыбнувшись, Сынмин делает решительный шаг за порог. Подошвы вгрызаются в гулкий отзвук подъезда. — Люблю вас! — пара взмахов рукой, и ноги уносят Сынмина на лестницу, оставляя только светлое лицо отца и эхо его голоса. — И мы тебя!.. Отец до последнего стоит в проёме двери, и солнце бьёт ему в затылок нимбом. Сынмин перестукивается со ступенями, так и не услышав того, как дверь родной квартиры запирается. Оно и к лучшему. Потому что она открыта для него всегда. И потрёпанный подъезд, видевший его слёзы, страхи и первые шаги к состраданию (кожа всё ещё помнит рассечённую в пылу схватки с котом щёку Джисока) будет стоять вечно. Незыблемо. Пока Сынмин не представляет, где будет жить там, в столице, но родной «Жираф» не перестанет быть островом безопасности не смотря ни на что. Ощущая блаженный вес плеера и поддаваясь соблазну, Сынмин влезает в нутро рюкзака и с горем пополам отбирает у него диск с Кино. Заслушанный в дым альбом «Группа крови» плавно опускается в серебристую постель. Плеер глотает диск и тут же начинает петь: «Мы хотим видеть дальше, чем окна дома напротив». Беззвучно вторя тексту песни, Сынмин прощается с подъездом, серыми окошками почтовых ящиков, объявлениями об отключении горячей воды трёхлетней давности и проскальзывает на улицу. Смотрит вслед кипящему жизнью двору — удушающая ностальгия уже подставляет нож к горлу. Но Сынмин отмахивается, теряет из виду необъятный дуб и разворачивается лицом к мерцающим проспектам и перекрёсткам. «Мы хотим жить, мы живучи, как кошки», — заявляет солист. Фонари ещё не протирают свои подслеповатые глаза; слишком рано для весны — стрелки только-только бегут к четырём часам дня. Разжиженный солнечный свет, измельчённый серыми облаками, наводняет улицы. Пахнет знакомыми задворками и приближающимся ливнем. Это хорошо, по-привычному. Кажется, что ничего не меняется: обыденная монохромная урбанистика и старый рок в плеере. Да и Сынмин внешне всё такой же, как в начале учебного года. Однако внутри всё перевернулось вверх тормашками, раскололось и наконец-то склеилось как надо. И теперь он понимает эту песню: «Нам уже стали тесны одежды, сшитые вами для нас одежды». Собственное тело больше не вмещает старые трещины, травмы и комплексы — ему нужно новое. «И вот мы пришли сказать вам о том, что дальше действовать будем мы». А это самое новое он давным-давно обретает в компании странных, абсолютно разных детей, брошенных на съедение бесприютным улицам. И огромный, страшный город они превратили в свой дом. Сынмин пробирается через торговые ряды к окраине рынка, куда в сентябре забрёл случайно. Сейчас это уже знакомый уголок хаоса и эклектики, ставший своеобразным нулевым меридианом для друзей. «Дальше действовать будем мы!» Бисерная занавеска бьёт водопадом по темени и туда же — почему-то из кромешной темноты — прилетает шрапнель из четырёхголосого вопля. — Господь всемогущий! — Уходи, уходи, уходи… — Пошла вон, сука! — А-а-а-а-а! Сынмин столбенеет прямо на пороге, еле увернувшись от чего-то увесистого, пролетевшего прямо над ухом. — Что происходит? — он тоже прикрикивает, теряясь в пространстве, поглощённом внезапной ночью. Слышится облегчённый вздох, шуршащая возня и сдавленное хихиканье. Наконец кто-то догадывается включить лампу, и свет режет роговицу. — Что вы здесь устроили?.. — поражается Сынмин, не веря глазам. Натюрморт разворачивается эсхатологический: на прилавке возлежит разрисованное чем-то красным зеркало без рамы, спящая свеча, хаотично разбросанная колода карт, над ним красуются четыре бледных и перепуганных до смерти лица, а за спиной Сынмина — череп. Подумать только, какой мог бы получиться каламбур: черепом проломить череп. — Мы тут Пиковую Даму вызывали, — мигающий быстрее ракеты, Чонсу блеет. Обычно торчащие волосы сейчас как будто и вовсе наэлектризованы током в двести двадцать вольт. — Ну, сегодня же Венера входит в цикл водолея, а Юпитер — выходит из рыб, — пытается оправдаться Гониль. Его перебивает Хёнджун. Вытянутый и весь перекривлённый от ужаса. — Выходит только душа из меня, вот что, — сипло язвит он. — Сынмин, ты, блядь, то ли как Христос явился, то ли как дьявол во плоти. Пересрались мы знатно! Все кивают в унисон, а Джисок первый начинает безудержно хохотать. Повизгивая и подпрыгивая, хлопает по прилавку так звонко, что бедный Чонсу дёргается, а карта пиковой дамы чинно слетает на пол. Осознав, что он случайно напугал своих друзей, заделавшихся в экстрасенсы, Сынмин трясётся от смеха. — Колдуны недоделанные, — сквозь приступы хохота говорит он, — Мерлина на вас нет! Прибирая весь эзотерический хаос, Гониль тоже подхихикивает, и бесчисленные созвездия амулетов на шее позвякивают в такт. Хёнджун вставляет матерные прибаутки в перерывах между смехом, отчего становится только веселее. А Чонсу присоединяется к новой вакханалии с опозданием: его, несчастного, уж слишком легко напугать всякой ересью. — Я настолько похож на Пиковую Даму? — шутливо допытывается Сынмин, сбрасывая рюкзак около стеллажа с хозтоварами. Там, конечно, затесались и перья с чьим-то рогом. — Такой же изящный, бледный и женственный, — якобы восторженно подтверждает Джисок. Взамен получает подзатыльник. — Да в темноте хрен разглядишь, — Хёнджун жалуется, на автомате вытряхивая сигарету из пасти полупустой пачки. Совесть не позволяет курить прямо в магазине, так что он, кривясь, нюхает едкую внутренность и в конечном итоге прячет сигарету за ухо. — Я чуть было прямо тут не обделался, честное пионерское. Больше меня в свои эзо-экстра-спирихуические авантюры не втягивайте! Гониль покорно кивает и в знак извинения распахивает окно, протягивает пепельницу и разрешает перекурить. Налог — одна сигарета для него самого. Сделка совершается быстро и без пререканий, так что довольный Хёнджун утрамбовывается на узкий подоконник и принимается дымить. Гониль встаёт рядом, затягиваясь. Воняет на весь магазин, но никто не возникает. Сынмин переключает внимание на красного после истерического смеха Джисока. Заношенные, в некоторых местах рваные (вообще, это от времени, но он прикрывается модой) джинсы, полинявшие кеды, чёрная толстовка и неизменная бирюзовая ветровка. Привычный. Как будто сейчас побежит спасать котов или истреблять «Кока Колу». — Ты вещи собрал? — спрашивает Сынмин. — Ага, в подсобке стоят. Вся квартира уместилась в одном рюкзаке, прикинь. Джисок гордо выкатывает грудь колесом, и вспоминается, как Сынмин провожал его на пражские гастроли. Маленького на фоне огромного рюкзака и чехла для виолончели. Готового навсегда сбежать из города, из страны, из жизни Сынмина. И всё-таки вернувшегося. Никто не даёт таких же крепких обещаний, как Джисок. — Вы вообще как, готовы? Морально, — интересуется Чонсу, заняв извечное место на перекошенной табуретке. — На все сто! — восклицает Джисок. Улыбается во весь рот. Искрящийся до рези в зрачках. — Жду не дождусь сыграть приёмной комиссии Дворжака — я столько репетировал! Он взмахивает руками, как мельница или пьяная птица, и видно — все пальцы снова в мозолях и трещинах. Сынмин решает не нагнетать и только взбирается на прилавок, болтая ногами. — А я немного стрессую, — признаётся. — Всё-таки никогда так далеко и надолго не уезжал. Да и скучать буду… Плечо обвивает тепло джисоковой руки. На коленке остаётся тёплое прикосновение Чонсу: — Год назад я точно так же переживал и боялся, — вспоминает он с тихой улыбкой. — А вдруг не возьмут, а как там будет, а мама, а папа… Но со мной был Джуён. И в итоге я ни капли не пожалел, что приехал учиться в академию — заодно нашёл замечательных друзей. В его тёмных радужках сверкает кроткая печаль, закрашенная любовью. Джуён всё ещё каждый день мелькает в разговорах, прогулках и рутинных действиях. Он словно незримо присутствует в шаге от реального мира. И продолжает сыпать шекспировскими цитатами, и носит устаревшую одежду, и сражает наповал своей красотой, и боится высоты, и просто — живёт. Может, просто — где-то сверху. — Какой ты сентиментальный романтик, фу, — морщится Хёнджун, попыхивая гадким дымом. — Это до безобразия приятно, чтоб тебя. Чонсу улыбается, даже не оборачиваясь, и ещё раз смотрит прямо в глаза Сынмина. Мол, я тоже был как ты. И со мной всё хорошо. Сынмин ему верит. Безоговорочно. Конечно, ему тяжело уезжать из родного, не очень большого города от семьи, быта и маленьких надежд куда-то в бескрайнюю жизнь столицы. Куда тяжелее, чем городскому ребёнку без отца и привязанности к матери, которого призрели улицы, площади и подворотни. Зато Джисок станет хорошим проводником в кардинально новый мир, как однажды в сентябре, когда завлёк на порог полупотустороннего магазинчика, набитого странностями. Хотя самые главные странности здесь имеют руки и ноги, а в первую очередь — сердце. Одно на шестерых. — Не кисни, — Джисок слабо пихается. Пытается поддержать в своём стиле. Сынмин прислушивается: прогоняет тревогу и прыгает уголками губ в улыбке. На минуту сознание погружается в вязкую нирвану — никто не нарушает спокойного молчания. Ожерелья с разноцветными камнями и бисерная занавеска переговариваются азбукой морзе от сквозняка, сигареты постепенно гибнут, Чонсу, тихо шурша жвачками, раскладывает их красиво, по порядку. Справа слышится копошение, это Джисок возится с чем-то на прилавке. Наверняка пытается набрать на увесистом калькуляторе какое-нибудь смешное значение вроде «1505». Избитая шутка, но Джисока с Хёнджуном выкидывает в стратосферу каждый раз. Ясное дело — школьные друзья и одна клетка мозга на двоих. — Эй, Сынмин, — с каким-то странным, пародийным придыханием окликает Джисок, — хочешь, я тебя подбодрю? Обернувшись, тот видит прыгающие брови и измазанные в вырвиглазно-морковной помаде губы. Тут же к горлу подступает истерический хохот — Сынмин трясётся и догадывается: — Так вот чем вы зеркало замарали. Томно поохав и покривлявшись под цунами общего смеха, Джисок принимает решение отомстить. Он, как капкан, крепко вцепляется в плечи Сынмина и с омерзительно-громким звуком целует в щёку. Тот визжит и вырывается. С окна улюлюкают, а подбородок, лоб и нос тоже подвергаются обстрелу. — Ты спятил! — Сынмин пихается, отталкивая наглые губы Джисока. — И я тебя люблю, — раздутый от гордости, улыбается он с размазанной помадой. В глазах вдруг взрывается фейерверк. Дезориентированный в хлам, Сынмин щурится и цепляется за прилавок как за последний оплот адекватности. Из минутной слепоты выплывает Гониль с фотоаппаратом в руках и хитрым отблеском очков. — Вы такие милые, не смог удержаться, — оправдывается он. Сынмин испепеляет его взглядом, пытаясь оттереть морковные поцелуи, но быстро сдаётся и смеётся вместе со всеми. В итоге они с Джисоком, толкаясь, смывают помадное безобразие перед разрисованным зеркалом — легендарным медиумом для связи с Пиковой Дамой. — Да уж, не представляю, как я буду его выносить без вас, — сокрушается Сынмин, косясь на Джисока, норовящего выкинуть очередной фортель. — Вперёд ногами, не иначе, — Хёнджун иронизирует с ухмылкой. Становится тепло, как дома. Потому что они — и есть его дом. — Я уже близок, — вздохнув, соглашается Сынмин. — И ведь даже не поболтаешь с вами, сами знаете, какая у нас почта: пока первое письмо дойдёт, мы все уже состаримся. — А когда наш ответ дойдёт, — фантазирует Чонсу, — Землю уже захватят андроиды-киборги. — Это можно исправить, — Хёнджун спрыгивает с подоконника и хрустит лязгающими позвонками. Лезет за прилавок с заговорщическим видом. — Господа, вашему вниманию — величайшее изобретение человечества! Сынмину в руки тычется пузатая коробка без опознавательных знаков. Дёрнув бровью, он нерешительно берёт её и потрошит в четыре руки с Джисоком. Изнутри смотрит спящее око прямоугольного экранчика в окружении мягких кнопок. — Ты… — зависает Сынмин, не зная, что сказать. — Ты с ума сошёл? — У тебя случайно нет температуры? — поддерживает шок Джисок, скептически глядя на широкую ухмылку Хёнджуна. — Может, тебя уже подменили на андроида-киборга? Тот лишь закатывает глаза и фыркает, никак не объясняя появление сотового «Siemens C35» в загадочной коробке. — Подарок от чистого сердца. — На какие шиши? — поражённо спрашивает Сынмин, в неверии оглядывая телефон. — Только не говори, что ты снова пошёл к… — Я продал «Филлипс», — резко отбривает Хёнджун. — На эмоциях сначала хотел утопить в реке, а потом пораскинул мозгами и выжал максимум из этой бляди. Отвращение с примесью страха моментально сменяется теплом уважения. Хёнджун наконец разорвал последнюю гнилую нить, связывавшую его с Хозяйкой. Никакой телефон, конечно, ни за что не сравнится с ценностью жизни Джуёна, но он точно одобрил бы поступок Хёнджуна. — Теперь вы сможете нам звонить, — радостно объявляет Гониль, знавший о сюрпризе. Радость играет на рёбрах, как на пианино, но в мозг закрадывается сомнение. Если Хёнджун продал телефон, то как… — А куда мы будем звонить? — Сынмин хмурится, вспоминая, что даже у Гониля никогда не видел стационарного телефона. Не то что сотового. — Ну, я же не имбецил, — победно хмыкает Хёнджун. Из одного из тысяч карманов его трубоподобных штанов выкарабкивается точно такой же «Сименс» с горящим зелёным экраном. — Вуаля. Симку купите себе сами, хватит с меня благотворительности. Мой номер вот. Тонкие, артрозные пальцы протягивают клочок бумаги с нацарапанными цифрами. Улыбаясь, Сынмин прячет огрызок в паспорт, чтобы точно не потерять связь с самыми драгоценными людьми. В голове мелькает план как-нибудь позвонить маме на работу (телефон пенсионного фонда вшит в подкорку) — вот подарок будет!.. — Спасибо, — сердечно произносит он, а Джисок поддерживает. — Не ожидал таких излияний добра от тебя, жмотская задница, — подтрунивает тот, хлопая по костистому плечу. Такому ломкому, что будто из пластика. — Моя жмотская задница ещё не на такие излияния способна, — Хёнджун двусмысленно подмигивает. — А точнее, не совсем задница. Сморщенный, как чернослив, с протяжным «ой, фу» Чонсу толкает его в бедро в отместку за пошлые приколы. Хёнджун показывает ему язык, но решает не испытывать нервы Чонсу на прочность, а руки — на силу. Так что послушно прислоняется к фруктовому стеллажу (с вкраплениями ароматизированных свечей). — Но это не всё, — многообещающе улыбается Гониль, посмеиваясь над Хёнджуном. Сынмин чуть ли не краснеет, ощущая себя неподдельным именинником. Удивлённо глядя на друзей, он ёрзает по столешнице прилавка и откатывается на десять лет в самоощущении. — Мы решили, что вы должны взять фотоаппарат с собой, — Гониль безапелляционно кивает, и истёртый ремешок «Никона» согревает шею. — Привезёте столичные фотки, чтобы пополнить наш альбом. Пухлая книжица покоится где-то в недрах чулана, под завязку набитая ворохом воспоминаний: заброшенная школа, фотосессия на мусорной свалке (дружно искали реквизит для постановки Джуёна в театральном училище), Новый год, парк аттракционов, Маленькая, музыкальная квартира Никак (и её галактически огромный нос), поход в планетарий (после которого они снова устроили концерт на Пристани с полуживой гитарой) и ещё множество иных пейзажных и портретных осколков. Замечательная хроника. — А вы? — жалостливо спрашивает Сынмин, стыдясь подарков. — А у нас всё те же всё там же, — Хёнджун пожимает плечами. — У вас в столице будет куда больше чего-то интересного, — поддерживает Чонсу, мягко улыбаясь, как может только он, — заодно покажете нам её, когда вернётесь. «Когда вернётесь». Сердце трепещет. Это как поцелуй в запястье или солнечные зайчики в зрачках. То есть — их ждут. Всегда. — И у тебя клёво получается фоткать, — Джисок авторитетно изрекает, хлопая Сынмина по коленке. — Спасибо, ребят! Вас будет ужасно не хватать там. Даже его громкий, трезвонный, дребезжащий голос чуть хрипит от близкого расставания. Пряча страх и тоску за смехом, Джисок похож на обыкновенного себя, но каждый из них отлично знает: ему тоже грустно. Потому что он не стеклоглазая кукла и не сосуд для гения. Он — искренность в кубе и буйноголовое чудо. Из оскомин и трещин. — Мы будем с вами, — миролюбиво произносит Чонсу, нежный и облачный. Таких обнимают, а не бросают на произвол преступности. Но у таких слишком обострённая жажда справедливости. Обыкновенная слезливая метафора превращается во вполне физическое понятие. Щуря глаза в улыбке, он протягивает им фотокарточку. Одну из их общего альбома. На ней в окружении самого непритязательного и среднестатистического двора стоят пятеро, а Сынмин, снимающий друзей, словно держит их в ладони. Тут целая композиция: Гониль (фрик в бабушкином свитере) и Чонсу в форме стоят спиной к спине, как главные герои на афишах боевиков. По бокам Хёнджун и Джисок висят на зацелованных ржавчиной турниках вниз головой, конечно же, кривляясь. А вишенка этого кинематографического шедевра — Джуён в бумажной короне, сидящий прямо над головами Гониля и Чонсу на деревянной перекладине. Его волосы сильно размётаны ветром, корона вот-вот улетит на юг вместе с птицами, а рубашка с объёмными рукавами мимикрирует под парус каравеллы. Левая ладонь Сынмина поддерживает весь этот хаос, чтобы хотя бы малая частица фотографа тоже была в кадре. Живые, красивые, юные. От воспоминаний кружится голова. Тепло улыбаясь, Сынмин бережно укладывает фотокарточку тоже в паспорт и, случайно перевернув её, замечает рассыпанные синими чернилами буквы. Мелкие, чуть резкие, с наклоном влево:

Над домами, домами, домами

голубые висят облака –

вот они и останутся с нами

на века, на века, на века.

Только пар, только белое в синем

над громадами каменных плит…

Никогда, никогда мы не сгинем,

мы прочней и нежней, чем гранит.

Бегло пропитывая зрачки строками, Сынмин цепляется за слова в попытке вспомнить. Где-то он это слышал… кажется, кто-то пел… Осознание шарахает битой по голове. — Это то самое? — ошарашенно шепчет Сынмин, таращась на Чонсу. Тот всё понимает. Безмятежно улыбается, словно буддийский монах, и размеренно кивает. — Пусть оно будет с вами. Именно это стихотворение Чонсу трепетало голосом Джуёна, который вспарывал неземную гладь магазина своими пятнистыми коленками, безбожно проигрывал в «Дурака» и напевал под нос любимые рифмы. Тогда Сынмин узнал, что Чонсу пишет стихи, Джуён поёт, Гониль умеет гадать на игральных картах. А ещё — что его принимают. Просто так. С порога. В притворно острых глазах Чонсу (на деле он весь — зефирное облако, просто прячет уязвимость и мягкосердие за мускулами) млеет радость, надежда и крупица смущения. Всё же ему тяжело делиться своим творчеством. — Какие мы все талантливые! — восклицает Джисок, углядев стихотворение на фотокарточке. И оказывается абсолютно прав. Все переглядываются, делят сочащуюся сукровицей нежность поровну и утопают в бесконечно-коротких мгновениях. Совсем скоро поезд унесёт двоих из них, и надолго уснут ежедневные прогулки, встречи, шутки, самодельные концерты и карманные вселенные. Им осталось всего лишь… — Твою налево, поезд через полчаса! — снова раздаётся громогласный вопль Джисока. На этот раз панический. Спрятанные за черенками швабр и лапами ренессансоподобных подсвечников часы в форме подсолнуха чеканят: «да-да, опаздываете, посадка началась». Поднимается гвалт. Рюкзаки скулят, карабкаясь по лопаткам. Застенный хлам гремит и вопит, пока Джисок отнимает у чулана все свои вещи. На смурную, грустную от прощания улицу выбегают впятером; Гониль плюёт на все правила и закрывает магазин на три замка, чтобы проводить друзей. Рёвом многоголосых реклам, зазывных криков, молебнов босоногих мальчишек огромная мафия рынка провожает их. Артерии торговых рядов вливаются, как дельты, в улицы, проспекты и переулки. Сонно моргающие светофоры трещат что-то напоследок, визжат гудки машин, бордюры целуют в щиколотки, а они — бегут. До вокзала пятнадцать минут ходьбы. Должны успеть на такой космической скорости. — Кто последний, тот вонючий тапок! — верещит Хёнджун, сливаясь с гомоном музыки из кассетницы, ускользающей в жидких сумерках. Огни, неярко разгорающиеся под одеялом несмелой ночи, вгрызаются в зрачки. Сынмин ощущает, как все органы внутри перемешиваются в ядерный коктейль — не распутаешь. Это только заводит. Лезвенная резь в лёгких работает лучше допинга, заставляя бежать быстрее, быстрее, быстрее. Еле соблюдая правила дорожного движения (на пустынном переходе всё-таки бегут на красный), в десять ног они добираются до металлической крошки под подошвами и на языке. Гарь, перемолотая суставами поездов дальнего следования, дробит ноздри. В ресницах путается дым. Взбивая шагами взрытый асфальт, Сынмин слышит шорох и чувствует нежный стук по затылку. Смотрит вниз: дождь. Рисует на городской коже, как на холсте. Робкий, смущённый, заискивающий мелкой моросью — и вправду дождь. Ребята тоже замечают небесную капель и прибавляют темпа, с разбегу впечатываясь в нутро вокзала. Там, в удушливой пластмассовой оранжерее сумок, чемоданов и нищих, проводят не больше трёх минут. Вихрем проносятся к нужному пути — все двери поезда распахнуты, заглатывая пассажиров. Дождь усиливается. Встав в короткий отросток очереди (большинство людей уже зашли, потому что не бежали через весь город, как сумасшедшие), пытаются отдышаться. Играют в гляделки и взрываются хохотом в пять голосов. Абсолютно бессловесно. Просто — смеются. Люди странно косятся на них, но друзья не замечают. — А кто был последним? — задыхаясь, спрашивает Гониль. Хилый Хёнджун, только что выжавший максимум из своего тщедушного тела, жмурится. Пытается вспомнить. Однако расследование заходит в тупик, и он отмахивается: — Победила дружба. Никто не возражает. Всё ещё утопая в кислоте усталости, наполняющей тело и гортань, Сынмин выуживает два билета и паспорт. Бумажку с номером телефона и фотокарточку бережно укладывает в сумке-сейфе. Капли грохочут целую симфонию, расшибаясь об жестяной навес. — Вдвоём едете? — проводница скептически оглядывает их с Джисоком и противно гнусавит. С неприязнью постреливает на троих провожатых. — Ага, — непосредственно кивает Джисок, почти полностью погребённый под рюкзаком и виолончелью. — Мне есть восемнадцать, не беспокойтесь. Намалёванные синими тенями веки подозрительно щурятся, но паспорт подтверждает. Ярко-зелёный ноготь вспарывает бумажную кожу, проверяя каждую цифру. Проводница вся как неправильная и вырвиглазная аварийная вывеска. Так ещё и в униформе, которая по цвету где-то между кагором и сточной водой. — А вот этот ваш контрабас? — проводница сомнительно покашливает, смотря на исполинский чехол. — Это виолончель! — искренне оскорбляется Джисок, сжимая в бледном кулаке старую, затёртую лямку. — Уложу как-нибудь, проходу мешать не будет. Он уязвлённо бурчит и вырывает свой паспорт чуть ли не вместе с безвкусным маникюром, когда проводница заканчивает проверку. Сынмин подталкивает его в вагон, надеясь только на то, что во время пути между Джисоком и этой знойной женщиной не разгорится настоящая война. Найдя свои места в сердцевине душного плацкарта, они скидывают вещи и выбегают обратно на перрон, чтобы как следует попрощаться. Пронизанная не по-майски холодным ветром и угольной крошкой наружность ударяет наотмашь. Сынмин трясётся: его изнутри раздирает что-то когтистое и свирепое. Первобытное. Прямо как потребность дарить любовь. — Не забывайте нас, пишите, звоните, приезжайте! — как бабушка (свитер подходит), причитает Гониль. Его крепкие руки обнимают как будто всё тело разом — становится тепло. Внутренний зверь на мгновение успокаивается. Гониль пахнет коробками, вареньем и благовониями. Звенит серёжками и амулетами на ветру, как викторианские люстры в урагане. Безусловная любовь ко всему живому — к жизни вообще — и какое-то родительское тепло в ямках ключиц проезжаются асфальтоукладчиком по всем страхам и тревогам. За Гонилем — как за каменной стеной толщиною в пять столетий. — Да, не теряйтесь, мы будем ужасно скучать, — подрагивая хрустальным голосом и стальными поджилками, произносит Чонсу. Бетонное рукопожатие — и следом отчаянный рывок на себя. Как будто рукопашная. Проигрывает, конечно, только равнодушие. Даже толстый слой полного курсантского обмундирования не спасает от трезвона сердцебиения. И всё-таки Чонсу слишком нежный, чувственный и трепетный. Сынмин обязательно сбережёт его стихотворение, а главное, позволение быть услышанным. — Большой брат маленькой сестры наблюдает за вами! Так что не смейте там налево бегать! — в своей шутливой манере угрожает Хёнджун, раскидывая крепкие словечки, как междометия. С его запястий сыплется пепел, заточенный нож-бабочка и тоска, скрытая за плотоядным оскалом. Худощавый скелет, наугад собранный из полых костей, трещит в руках и грозится вот-вот рассыпаться. Сынмину понадобилось много времени, чтобы собрать этот хрупкий пазл. В конце концов он честно полюбил и ядовитый сарказм Хёнджуна, и траурные обноски, и вечно полупустую пачку «Магны» в узловатых пальцах. Этот аромат выжег на лёгких клеймо, которое никогда не позволит забыть подведённые чёрным глаза. — Без нас не раскисать! — якобы строго грозит Джисок, а на деле бережно прижимает к груди каждого. — Вы нас как на Северный полюс отправляете, честное слово. — Скоро увидимся, — мягко утешает всех Сынмин, — может, даже летом. Так что не унывайте. Небо плачет навзрыд вместе с пятью несуразными подростками, для которых сейчас происходит историческое событие. В масштабах человечества их прощание — всего-навсего короткая вспышка, растворяющаяся в потоке миллиардов фотонов. А у них, маленьких и нежных, решается судьба. И, как обычно, в такие моменты находится кто-то сбавляющий градус ответственности. Чтобы разбить коленки пораньше — зато не так больно. — Молодые люди, поезд отправляется, — претенциозно гундосит проводница. Спохватившись, наскоро обнимаются по пятому кругу. Снова невпопад роняют бессвязные слова, пытаясь высказать всё, что толкалось в грудной клетке последние три вечности. Верещание дождя по куполу перрона заглушает этот бессмысленный лепет. Сынмин ему благодарен. Схватив за руку (израненную и ледяную) Джисока, он машет друзьям, что-то кричит и вбегает в рычащий и фыркающий поезд. Проводница тут же захлопывает дверь, мстительно громыхнув ей до сотрясения мозга. Но им всё равно. Сынмин и Джисок, дребезжа то ли от раскатистого воя колёс, то ли от колокольного звона в груди, смотрят в овальное окошко на пляшущий перрон. Гониль, Чонсу и Хёнджун идут следом. Провожают их далеко за тринадцать часов свиста трубы и скрежета рельс. Шаги ускоряются. Кончается навес, и дождь мокро обнимает три беззащитных силуэта. Их лица беззвучно смеются, улыбаются и сверкают: небом, слезами или просто потому, что они самые искренние на свете. Очарованный, Сынмин вспоминает о «Никоне», покойно висящем на шее. Вжимается в объектив и делает молниеносный снимок: три улыбки, замыленные ливнем, стараются угнаться за стальной змеёй поезда. Кадр чуть смещается: теперь на плёнку упархивает обезумевше-счастливый Джисок, не отрывающий взгляда от замызганного окошка. Ржавые волосы, взгляд из толчёного витража и бирюзовая ветровка, с которой всё и началось. Выполнив свой долг фотографа, Сынмин вовремя успевает обернуться к окну. Спотыкаясь об лужи и откровения, Гониль, Чонсу и Хёнджун из последних сил машут ладонями, что-то радостно кричат и обнимают одними взглядами. Вымокшие в дождевых кляксах, они растворяются в туманной дали и оставляют после себя оглушительный рокот сердцебиения. Единого для каждого из них. Сынмин отмирает, только когда Джисок треплет его по плечу. Оба лохматые, выпотрошенные и одинокие с непривычки, они вместе пробираются сквозь тремор вагона до своих мест. Прокисшая духота мало-помалу развеивается благодаря десяткам открытых форточек. Да и в общем путешествие на поезде кажется очередной авантюрой, а не мучительной пыткой. Найдя свои койки, Сынмин и Джисок обнаруживают не только брошенные вещи (к счастью, целые), но и кислотно-голубые волосы напротив. А компанию им составляет каре с абсолютно идиотской чёлочкой. — Так, деньги приготовь для контролки, надо бельё взять, — распоряжается тучная Мальвина. — Сейчас-сейчас… — бормочет невнятный, съёженный Пьеро, позвякивая монетами прямо перед крючковатым носом. Эта странная парочка уморительно похожа и в то же время совсем не похожа на героев знаменитой сказки. Кажется, они специально сговорились и сделали себе такие причёски, но забыли посмотреться в зеркало. Это выглядит бесшабашно, но и здесь есть определённый… шарм. Чуть ошалело переглянувшись, Сынмин и Джисок вступают в микрокосмос своей плацкартной шкатулки. Неловко улыбаются, комкают приветствие и вздрагивают от гортанного восклицания Мальвины: — О, милости просим! Развеете мою тоску, птенчики, а то с этим каши не сваришь, — усмехается она, выразительно кивая на вытянутый силуэт Пьеро. — Уж попробуем, — подхватывает Джисок, задорно подмигивая (он всегда любил чудаков) (любимая компания друзей тому подтверждение). — Куда едете? — До конечной, там у нас дачка недалеко. — Ничего себе, вот это турне! — Джисок поражённо присвистывает. — Поезд же чуть ли не до западной границы едет, почему у вас дача так далеко? — Ой, да от деда халупа осталась, вот едем перепродавать… — Мальвина углубляется в семейные перипетии. Сынмин во время их великосветского диалога аккуратно укладывает один распухший рюкзак под нижнюю койку, а второй наплечный дом — на самую верхнюю полку для багажа. Виолончель пристраивает под окном около столика. Располагаясь, Сынмин внимательно следит за разговором, успевает заметить серебряные обручальные кольца на Мальвине и Пьеро, крестики на замусоленных верёвочках, доисторическую сумку в клеточку на двух колёсах и отношение эклектичной пары друг к другу. Мальвина с грацией тюленя и уверенностью льва управляет Пьеро, как марионеткой. Впроброс даёт указания, сама комфортабельно усевшись на нижней полке. Пьеро — боготворит её. Во всём бесспорно потакает, неустанно над ней крутясь. Причём невообразимо печальное лицо совсем не кричит о том, что ему от этого плохо — наоборот, Пьеро будто недоволен, что его прелестная Мальвина не может получить весь мир к ногам сию же секунду. — А мы вот в столицу, — делится Джисок, сняв шуршащую бирюзу. Всё-таки в вагоне жарковато. — Поступать. — Погнали наши городских, птенчики! — Мальвина снова обращается к ним так нелепо и мило. — Давно пора и провинциальной элите зад на солнце погреть. Раскатистый хохот сотрясает весь третий вагон. Звук плотно утрамбовывается где-то в её широкой грудине и заставляет дребезжать заляпанные стёкла. Чтобы поддержать любимую, Пьеро подхихикивает, но его тонкий голосок тонет во всеобъемлющем меццо-сопрано Мальвины. «Ей бы пошло быть оперной дивой», — проносится в голове у Сынмина. Тут наконец в их шкатулку заглядывает постная мина разноцветной проводницы. — Бельё брать будете? — гнусавит. Не дав времени ответить, сразу же добавляет. — И не орите на весь состав. Мальвина лишь закатывает глаза и пихает Пьеро, чтобы тот капнул монетами в руки проводнице. Та проворно прячет деньги в кармане униформы, выдаёт два комплекта постельного белья их соседям и выжидательно упирается намалёванными глазами в Сынмина и Джисока. — На-те, — фыркает он, горделиво указывая на укромно спрятанную виолончель, — и никому она не мешает. Конечно, Сынмин молчит, что всё так красиво расположили его руки, но карма настигает хорохорящегося Джисока. Хмыкнув, проводница буквально швыряет в него простынями и наволочками. — Приятной поездки, — напоследок язвит она и телепортируется к следующим пассажирам. Чертыхаясь, Джисок вылезает из-под постельной лавины и теперь выглядит хуже, чем всклокоченный воробей. Он ругается себе под нос, вымещая злость на несчастной подушке, впихивая её в чисто-жёлтую наволочку. — Все контролки стервы, — громким шёпотом заключает Мальвина, привстав, чтобы Пьеро застелил для неё нижнюю полку. Сынмин, отвлекая Джисока от составления коварного плана мести, вместе с ним кутает обе койки в бельё. Гадает, на которой тот захочет спать. — Я на верхней буду, — словно прочитав его мысли, говорит Джисок, — но только спать. Пока у тебя посижу, ладно? А глаза — игрушечный олень. Осколки напропалую набиваются меж зубов. Сынмин хочет обмолвиться, что Джисок и так без разрешения прописывается у него прямо в сердце, но решает не откровенничать. — Конечно, — с загадочной полуухмылкой кивает. Так они и едут. Жёлтая утроба поезда напоминает катакомбы и баюкает беспрестанной дрожью. Мальвина то и дело раскатисто хохочет, рассказывает про забавные случаи на работе (она врач-хирург), Пьеро иногда удаётся всунуть свой ведьминский нос в разговор и пролепетать что-то про романы Гюго, но мясистый локоть под тонкими рёбрами легко его затыкает. Джисок в свою очередь делится воспоминаниями о пражских гастролях, а Сынмин предпочитает ютиться у самого окна, рассматривая совсем разные лица и пейзажные кляксы. Раз в полчаса их плацкартная шкатулка объявляет войну курсирующей по вагону проводнице, щебечет пару ласковых и хихикает, как свора глупых школьников. В конце концов металлическую громаду поезда обнимает ночная мгла. Холод юркает в форточку, покусывает загривки, одеяла греют ноги, а запас варёных яиц и картошки в мундире подходит к концу. Мальвина и Пьеро щедро делятся с попутчиками едой, за что Сынмин и Джисок благодарят их походом за чаем. Следуя за ржавой макушкой, Сынмин уворачивается от торчащих ног в дырявых носках, спиц вяжущих бабушек и несносной малолетки. Узкий проход заставляет показывать чудеса акробатики, чтобы не перемолоть обувь людей на боковушках. До кабинки проводницы они добираются уставшие, как после восхождения на Эверест. — Кто постучится? — Сынмин косит взглядом на Джисока. Не желает навлекать на себя гнев великой и ужасной контролки. Тот выразительно на него смотрит, тяжело вздыхает и с кряхтением: — Чего только не сделаешь ради любви… — громко стучится в бежевую дверь. В проёме всплывает всё ещё вырвиглазно-яркое лицо проводницы. Увидя знакомых пассажиров, паразитирующих все эти часы, она сжимает цикламеновые губы в тонкое лезвие. — Чего вам? — с вызовом. — Нам бы четыре стакана и чай, ма шер, — Джисок гундосит а-ля по-французски, на деле пародируя проводницу. Та требовательно протягивает ладонь. Мол, деньги вперёд. Сынмин молчаливо и послушно высыпает горсть монет (господи, их парочка подозрительно напоминает другой ядрёный союз в сердцевине вагона). Удовлетворённая, проводница ныряет во внутренность своей кабинки, чем-то звеня и шурша. Уши, уставшие от бесконечного гомона, наслаждаются тишиной. Медитативный грохот колёс целует воспалённое сознание. Джисок умиротворённо потягивается и вдруг указывает в то самое овальное окошко, через которое они последний раз видели улыбки друзей. — Смотри, похоже, город проезжаем! — призывно тычет пальцем за стекло. Сынмин оборачивается. Прячась за мутными разводами, тут и там действительно вырастают деревянные домики, но городом это не назовёшь, скорее… Щёку обжигает. Мигом. Быстро поцеловав, Джисок тут же отшатывается и невинно хлопает стеклянно-хрупкими глазницами. Сынмин резко поворачивается к нему, ощущая, как фантомный ожог расползается по всей правой стороне лица. — Дурак, — он шепчет. Мечет вороватый взгляд на закрытую дверь в вагон, где никому до них нет дела. И сам мимолётно касается губами чужой щеки. По-детски трепетно, наивно. Как бы в отместку. Настаёт очередь Джисока краснеть и смущённо бормотать. От взаимного истребления поцелуями их спасает проводница. Она порывисто впихивает им в руки по два гранёных стакана в легендарном золоте подстаканников. Поблагодарив её, Сынмин и Джисок казнят чайные пакетики кипятком и отправляются в повторную экспедицию до своих мест. После вчетвером с Мальвиной и Пьеро (подумать только, почти как в сказке!) дружно набрасываются на горяченный чай с сушками. А провода за окном окутывают заблудившийся в тени веков поезд, как нить Ариадны, и помогают домчаться до нужного перрона. Впереди — целая ночь. Иногда колёса замолкают, поджидая горстки людей на полустанках, и снова заводят баюкающую шарманку. Время переваливает за приличное. Мальвина широко зевает, и они с Пьеро засыпают почти синхронно. В кромешной темноте затихшего вагона Сынмин берёт Джисока, сонно моргающего весь последний час, за руку: — Может, спать пойдёшь? — тихо шелестит на ухо. — Совсем квёлый. — А виолончель? — тут же отчаянно протестует Джисок, вскинув чугунную голову. — Вдруг её… украдут? Сынмин воздушно усмехается. Рисует круги на расслабленной ладони. — Не бойся, я пока не хочу спать, присмотрю за ней. Предвосхищая протесты, он добавляет: — Как только почувствую, что засыпаю, разбужу тебя. Поменяемся. Как на посту. По лицу Джисока карабкаются отсветы редких фонарей. Усмешка срывается с губ, и он сдаётся. Щурясь, зевает, крадёт скромный поцелуй в висок и взбирается на вторую полку, чудом не грохнувшись в проход. Сынмин вытягивает ноги, укрытые шерстяным пледом, шепчет наверх наугад: — Спокойной ночи. И получает в ответ бессвязное бормотание, а через пару минут — ангельское сопение. Вагон окончательно затихает. Спать совсем не хочется. Слишком красиво: успокоенные сном лица, перемигивающиеся россыпи звёзд на небе, нетронутые городской суетой, чёрные спины лесного массива и лёгкое дребезжание простыней. И темнота с тишиной играют в догонялки, как лунные кошки. Спать совсем не хочется. Сынмин бесшумно достаёт из сумки-сейфа, надёжно спрятанной под подушку, плеер с недокрученным диском Кино. Надевает один наушник, второе ухо оставляя внимать железнодорожной симфонии. Перестук рельс согревает лучше старого пледа. Размеренная мелодия гитары напоминает о бесчисленных прогулках по родным улицам и ущербной компании, которой Сынмин мысленно желает спокойной ночи. Песня вторит. «Те, кому нечего ждать, отправляются в путь; те, кто спасён, те, кто спасён». Как удивительно складывается, — думает Сынмин, — он едет за восемьсот километров в огромную и шумную столицу с тем, кого когда-то на дух не переносил. И жизнь не заканчивается на пяточке их убогого города-подростка: здесь целый поезд других людей, странных и обычных. Они так же дышат, общаются, путешествуют, смеются, работают — в сущности, живут. А значит, и Сынмин сможет. Просто в другом месте. Всё равно над ним мирно спит Джисок — изувеченный, хрустальный, безукоризненно трепетный Джисок, без которого этого бы не случилось. В городе ждут мама с папой, домашние и привычные. Гониль продолжает торговать в своей чу́дно́й лавке, Чонсу ведёт храбрую борьбу за добро и свет, Хёнджун измеряет себя выкуренными сигаретами и пройденными переулками в надежде найтись. А на небе, свернувшись калачиком и греясь о звёздные огни, дремлет молочно-белый курчавый ягнёнок. И всё так, и всё то. Наконец Сынмин это понимает. На крыльях, по дороге к новому и интригующему, как вечный скиталец. Как один из истинных и ущербных маугли каменных джунглей.