and one day,
i am gonna grow wings.
«let down» radiohead
— Она из ели, качество превосходное. Верно прослужила мне три года, — расхваливает виолончель Сынмин, стоя в уютной гостиной, заставленной растениями в расписных горшочках.
Квартира на четвёртом этаже обыкновенной панельной коробки вообще напоминает укрощённые джунгли. Тут и там произрастают самые диковинные фикусы, фиалки, орхидеи и прочая зелень, в которой Сынмин не разбирается. Вся эта живность (включая экзотических рыб на подоконнике) ютится в разноцветных, узорчатых, явно сотворённых вручную домиках из глины, пластика или стекла. Каждый миллиметр квартиры кричит о том, что её владелица работает в театре художницей по реквизиту. Так её и зовут обычно — Художница.
А громче всего о её профессии (даже, скорее, призвании) кричит огромный ковёр на стене. Только привычный бежево-красный узор заменён на тропический пейзаж с витиеватыми лианами, словно живыми птицами и влажными поцелуями дождя на широких листьях.
Поэтому — почти взаправду джунгли.
— Чехол и смычок, естественно, тоже отдаю в комплекте, — кивает Сынмин, отрывая взгляд от гигантского полотна на всю стену. В такое, кажется, можно закатать всю их беспризорную компанию.
— А можете сыграть что-нибудь? — Художница спрашивает, запахнувшись в причудливую вязаную кофту. Наверняка тоже её рук дело. — Хотелось бы послушать, как звучит. Правда, Муля?
Муля неумолимо краснеет, органично сочетаясь с хищно-ярким цветком на столе, и дёргает свою маму за кофту. Мальчишке на вид лет восемь — самое время отправляться в
адское чрево музыкальную школу. Видимо, Художница решила сразу присмотреть сыну инструмент, поэтому откликнулась на объявление «ПРОДАМ ВИОЛОНЧЕЛЬ. НЕДОРОГО», висящее на столбе прямо у входа в городской театр.
Это самое объявление прошло через мытарства и ордалии. Сначала Сынмин решился на этот шаг — попрощаться с инструментом детства и юности. Потом вся пятёрка друзей долго работала над формулировкой объявления, чтобы было и броско, и лаконично, и достоверно. Затем Чонсу и Хёнджун в четыре руки сделали эскиз иллюстрации — маленький человечек, подразумевающий Сынмина, с большой виолончелью в руках. Джисок перенёс этот взрыв творчества на компьютер и распечатал сорок копий. За неимением изобразительных способностей Гониль просто проспонсировал их предприятие, оплатив услуги копирки.
К счастью, их старания привели Сынмина в эту напичканную творчеством и спонтанностью квартиру. Кивнув, он присаживается на трёхногий табурет с изображением льва на сиденье и привычно обнимает виолончель. Дерево буквально срастается с кожей, мимикрирует под позвонки и суставы, заполняя пустоту огрубевших ладоней. Не церемонясь, Сынмин бегло исполняет концерт Баха, который почти месяц назад играл на отчётнике, и поражается лёгкости движений. Струны не причиняют боли, вгрызаясь в пальцы, словно понимают, что он танцует с ними в последний раз.
— Боже мой, Вы невероятно играете! — очарованно восклицает Художница. Её большие, чуть навыкате глаза наливаются восторгом. Их едко-голубой цвет напоминает вечную мерзлоту и гипнотизирует.
Скромно поддакивая, Муля мелко кивает. Миниатюрные ладони сильнее вцепляются в мамину кофту, а рот ошалело приоткрывается.
Сынмин жмётся в смущении:
— Спасибо. Но это вы ещё не слышали, как мой… — язык нерешительно замирает, и приходится быстро сообразить подходящее слово, — друг играет. Он настоящий гений.
Джисок — это особая патология. Игрушечный вундеркинд, поселившийся в чехле от виолончели. Маленький не из-за роста (хотя он всегда умилительно встаёт на носочки, пока целуется), а из-за невозможно колоссальной концентрации гения. Эта музыкальная мясорубка сжата в нём, как в нейтронной звезде или пульсаре, и норовит выплеснуться во взрыв вселенских масштабов. Его нельзя уместить ни в одну из природных для человечества категорий — Сынмину он не друг, не знакомый, не приятель, не парень, не возлюбленный. Джисок — что-то иное, не поддающееся классификации. Что-то выученное наизусть вместе с этюдами, гимном и «идёт бычок, качается». Что-то до боли детское, знакомое, родное, что никак нельзя облечь в слова, потому что об этом не говорят — об этом плачут и скучают только постфактум.
Джисок — абсолютная величина сердцебиения.
Правда, об этих непроходимых лесах сынминовых чувств Художнице знать не нужно, и она довольствуется знанием о цене виолончели.
— Двадцать тысяч, — отчего-то внутренне сжимаясь, произносит Сынмин.
Как-то некомфортно объявлять такую большую сумму, но инструмент действительно дорогой. Покупали его они с мамой аж за тридцать. Учитывая превосходное состояние виолончели, Сынмин устанавливает вполне справедливую цену. Но внутренне он всё ещё хочет просто подарить её Художнице и обругать себя за требование денег. Подумать только — измерять искусство бумажками. Какая низость!
Но они ему сейчас нужны, как никогда. Переезд в столицу — удовольствие не из дешёвых, так что Сынмин крутится как может.
Так вот, цена. Художница даже не морщится. Только уравновешенно оглядывает виолончель ещё раз, пробует гриф на ощупь, нежно оглаживая струны, и воображает великое будущее для своего ненаглядного сына. Тот воровато стреляет глазами в Сынмина снизу вверх и зачарованно шепчет:
— Дяденька, а почему вы продаете вилалончель?
Сынмин не знает, что его смешит больше: идолопоклонническое обращение или наивно-детское коверканье инструмента. Улыбнувшись, он присаживается на корточки, оказываясь в незамутнённом мире восьмилетнего ребёнка.
— Она мне больше не нужна, потому что я уезжаю.
Муля смотрит на него как на восьмое чудо света — зрачки-зёрнышки блещут восторгом и тихим благоговением.
— А куда? — затаив дыхание, спрашивает и хлопает оленьими ресницами.
— В счастливую жизнь, — Сынмин ворошит и так непослушные смоляные кудряшки Мули.
С сожалением выныривает обратно в серый, промозглый, картонный взрослый мир. Правда, орнаменты на горшках чуть скрашивают разочарование. Есть, оказывается, и жизнерадостные взрослые.
— А правда, куда уезжаете, если не секрет? — интересуется Художница, потроша малахитовую шкатулочку с цветами на крышке. Из волшебного тайника осторожно высовываются купюры.
— В столицу. Поступать, — не скрываясь, признаётся Сынмин.
Уважительный кивок головы и стопка рыжих бумажек становятся исчерпывающим ответом. Лицо Художницы в каждой веснушке и родинке — тёплое, мягкое, радостное. Сынмин принимает заслуженные деньги с безмятежной улыбкой, заталкивая абсурдный первородный стыд на дно грудной клетки. Сделав свою работу, шкатулочка снова теряется в соцветии глиняных статуэток, мозаичных бриколажей и фоторамок. Преимущественно с застенчивым Мулей.
— Играй на здоровье, — обращается к нему Сынмин и оставляет виолончель новым обладателям. — Спасибо, что откликнулись! Я пойду, приятного вечера.
Художница суетливо уговаривает его остаться на чай (воображение рисует керамические кружки странной формы и конфетницу в виде какого-нибудь пиратского корабля), но Сынмин вежливо отказывается, торопясь домой после учебного дня и рабочего вечера. Последние школьные дни и усердная подработка в магазине кассет (и консультантом, и уборщиком) изматывают его с завидной стабильностью.
Когда шнурки завязываются морским узлом, а шуршащая ветровка обнимает за плечи, Художница принимает поражение и ласково улыбается на прощание.
— Вам спасибо, что такую красоту принесли! Будем прикасаться к прекрасному, да, Муля?
Мальчишка неловко улыбается до кратеров ямочек на щеках. Машет Сынмину и еле слышно произносит: «до свидания».
Так Сынмин навсегда покидает экзотический остров джунглей прямо в сердцевине заражённого производственной пылью города.
Лифта в пятиэтажке, естественно, нет. Ступени отскакивают от пяток (явно не наоборот) с удивительной лёгкостью. Девятивечерняя улица встречает сумерками и прохладой. Сынмин проворно впускает провода в уши и возобновляет нескончаемый ход диска с Аквариумом.
«Я прорвался на этот концерт не затем, чтобы здесь скучать», — щёлкают и хрипят потоки нот. Лужи и бордюры целуют подошвы заношенных кед. Пробираясь по засыпающему апрельскому городу, Сынмин не может не разглядывать давно знакомые закоулки. Потому что каждый раз он находит нечто совершенно новое.
На невнятной трансформаторной будке пёстрое граффити — «We are the champions!». Под ним фломастером накарябан чей-то экспертный перевод: «мы шампиньоны». Сынмин хихикает.
Плеер перекрикивает: «Пусть играет, кто должен играть, и молчит, кто должен молчать».
Перекошенная облупившаяся лестница ведёт в подвал, зарытый в подтротуарный мир. А на ней лежат две кошки — рыжая в коричневую полоску и чёрная с белыми сапожками лап — после сытного ужина. Опустевшая и вылизанная подчистую миска свидетельствует о чьей-то добродетели.
«И здесь всё, что я слышал…»
Срезая путь через один из дворов, Сынмин замечает пенсионный клуб заядлых картёжников. Две бабушки в цветочных балахонах, прицокивая вставными челюстями, изо всех сил стараются оставить в дураках деда в шапке-ушанке. Непонятно, зачем она ему в середине апреля. Но так нужно.
«Меня погружало в сон».
А из балкона дыбящейся волной вырываются простыни. Наверное, они мечтают присоединиться к свободному полёту птиц, воображая себя коврами-самолётами, но вынуждены держаться на старой верёвке хлипкими прищепками. Так люди собственноручно убивают сказку.
«Дайте мне мой кусок жизни…»
Из этих мелочей и складывается жизнь. Из трещин, пластырей, пробоин, гвоздей, осколков, кирпичей и магии. Совсем-совсем незаметной. Видной лишь тому, кто умеет взглянуть под нужным (а значит — неправильным) углом.
«Пока я не вышел во-о-о!..»
Внезапно музыка глохнет, зажёвывая дребезжащий звук «н». Сынмин чуть не спотыкается около открытого зёва люка. Хмурясь, осматривает плеер, наушники и диск — на вид всё исправно. Однако ни одно сочетание кнопок не может оживить бездушный пластик. Вздохнув, Сынмин кормит рюкзак сломанным плеером и остальной путь до дома проделывает в звучной тишине.
А может, так даже лучше. Теперь он не только видит, но и слышит город.
Тут и там: мелкотня играет в прятки, слащавые парочки бездумно о чём-то хихикают, старушки устраивают экстренное заседание межгалактической важности на свежевыкрашенной лавке, псы лают на котов, коты шипят на псов, и только листья безмолвно протирают сонные после зимней спячки глаза. Шаги впечатываются в асфальтовую кожу.
Глазея по сторонам, Сынмин цепляется за вывеску круглосуточного продуктового и вспоминает о том, какая немыслимо огромная сумма лежит в кармане ветровки. Двадцать тысяч за виолончель плюс ещё десять за работу в кассетнице (такое название для магазина кассет и CD-дисков придумал, конечно же, Джисок). Этого точно хватит на два билета в плацкарт до столицы, и даже останется на оплату коммуналки.
Радостный, Сынмин забегает в продуктовый, погружаясь в овощно-фруктовый приторный смрад. От продавца, к тому же, попахивает сигаретами. Но и вполовину не так зубодробительно, как несёт от Хёнджуна.
Долго выбирать нет времени — мама точно уже вся извелась, буравя взглядом часы на кухне. Тарелки и вилки давно разложены. Даже отец вполглаза читает «Пикник на обочине», отслеживая входную дверь. Поэтому Сынмин сразу хватает «Вдохновение» с орехами и быстро расплачивается, пулей выбегая обратно в царство сумрака и деревянных чудовищ, протыкающих небо ветвями.
На фоне других подслеповатых и полууснувших домов «Жирафы» кажутся императорскими хоромами. Жёлтые пятна в тусклом мареве фонарей бледнеют до благородного лимонного оттенка. Мчась как на реактивном двигателе, Сынмин влетает в подъезд, взмывает вверх по ступеням и вспарывает нутро квартиры ключом. Три оборота. Дыхание сбито.
— Я дома! — чересчур счастливо восклицает он, выскакивая из кед и по стене стекая до рукомойника в ванной. Из зеркала на него смотрит растрёпанный воробей с улыбкой до ушей.
С кухни доносится мамино:
— Почему ты так долго? — переживая.
Наскоро вытерев руки старым полотенцем с лебедями, Сынмин подхватывает шоколадку и, не переодеваясь в домашнее, заходит в кухню. Только сейчас в нос набивается соцветие ароматов из тушёных кабачков и мяса в подливе.
— Это вам! — вместо объяснений, Сынмин протягивает ореховое «Вдохновение» в руки маме. — На честно заработанные деньги.
Зачем-то уточняет. Отец не дёргается, спиной утопая в водопаде цветочных занавесок, но вскидывает брови. Сбитая с толку, мама осматривает шоколадку и убирает её в ящик к другим сладостям.
— Спасибо… — с сомнением тянет она, принимаясь раскладывать рис с мясом по тарелкам. — По какому поводу? И кстати, где твоя виолончель? Ты вроде с ней уходил.
— Это взаимосвязано, — Сынмин загадочно кивает и ставит порции на стол.
Усаживается на своё законное место напротив отца. В желудке тянет от голода (он не успел пообедать, спеша на смену в кассетницу), но заполошный стук сердца перебивает аппетит. Заставляя себя проглотить несколько кусков мяса, Сынмин пытается разобраться в кутерьме слов и предложений, которые колошматят его изнутри вот уже полтора месяца. Это счастье напополам с паникой.
Но нужно сказать. Сказать, непременно сказать!
Не нарушая молчание, мама настороженно смотрит на Сынмина и делает вопрошающий жест рукой со стаканом минералки. Пузырьки шипят и грызутся, в точности как хаотичные мысли Сынмина.
— В общем, я продал виолончель, — признаётся тот.
Звенит вилка. Мама раскрывает глаза, отец замирает с салфеткой у рта.
— Не волнуйтесь, в хорошие руки! Знаете Художницу из нашего театра? Она сцену обычно оформляет. — Родители синхронно кивают, всё ещё находясь в прострации. — Так вот, ей. За двадцать тысяч, это хорошая цена.
— Тебе не хватает денег? — тут же обеспокоенно спрашивает мама, накрыв его костистую ладонь своей — чуть сухой и пухлой. Самой нежной на свете. — Ты даже на работу устроился…
Её и вправду пугало рвение сына заработать. До этого Сынмин находил себе подработку только раз — в тринадцать лет мыл полы в музыкальной школе. Куда-нибудь ещё приткнуться было невозможно (особенно для сына зэка) (а об этом знал весь убогий городок). Но там он не продержался и года: оценки ухудшились, пальцы постоянно болели от химических порошков и смесей, виолончель приносила нестерпимую боль, и мама не выдержала. Сказала уходить. Тем более ей тогда наконец дали повышение в пенсионном фонде.
С тех пор Сынмин нигде не работал, но принципиально не просил у мамы карманных денег и все хотелки откладывал до праздников.
— Не переживай, мам, — он улыбается ей утешающе. — Всё отлично, я просто коплю на кое-что очень важное.
Кабачки вяжут во рту. Вот — сейчас, прямо сейчас! — сказать…
— И на что же? — деловито спрашивает отец. Нервничающие руки занимает всё той же салфеткой.
Сынмин в такие моменты обычно катает шарики из хлеба. Но у отца после тюрьмы какое-то особое отношение к хлебу и ест его он теперь чуть ли не вилкой и ножом.
Мысли снова расползаются, как нитки старого сарафана, в разные стороны. Но момент настал и — необходимо…
Вдох.
— Мы с Джисоком хотим уехать в столицу. Нам уже хватает на билеты и первые месяцы в коммуналке.
Выдох.
Тишина разбухает до неприличия. Каждая полоска обоев, каждый угол, каждый миллиметр крошечной кухни захлёбывается в ней. В этой тишине слышно только усердное жужжание лампы да щебетание мелюзги во дворе, играющей в светофор.
Секунда. Две.
Тишину раздирает в клочья поток маминых вопросов и отцовских наставлений:
— Как, в коммуналке будете жить? А когда уезжаете?
— Выбирайте квартиру подальше от центра, но и не совсем на окраине. Нормальный спальный район чтоб был.
— Учиться-то где будете? Только вдвоём? А остальные?
— Деньги и документы тщательно прячьте!..
Голова взрывается. Сынмин еле сдерживает смех, видя тревожные лица родителей — они ведут себя так, будто поезд уже через десять минут.
— Погодите, пожалуйста, — просит он, пряча умильную улыбку в стакане. — Давайте постепенно. Джисок пойдёт в консерваторию, я попробую податься на физмат или что-то близкое. Если не дадут общежития, то, да, будем жить в коммуналке. Наверное.
Конечно, он опускает деталь, что они ни за что не хотят жить раздельно.
— Ну, мы там посмотрим, — Сынмин немного заискивает и умалчивает, стараясь не баламутить родителей ещё больше. — Едем в мае, как получим аттестаты. Вдвоём. У остальных ребят здесь учёба, работа, они не могут.
Последнее выходит с сожалением. Нескрываемым. Им обоим будет ужасно не хватать дружеских экспедиций в неизведанные уголки города, странных разговоров, полупотустороннего магазинчика, въедливого амбре «Магны» и цитирований уголовного кодекса. Главное: тепла.
— Мы там тоже обязательно устроимся на подработку, чтобы не сидеть у вас на шее. Что-нибудь из разряда репетиторства, или курьерства, или, не знаю, в официанты подадимся, — Сынмин перечисляет, и фантазия подкидывает ему множество сценариев, которые испещрили мозг до состояния дуршлага за последнее время. — В общем, не пропадём.
Внимательно выслушав, мама кивает и сублимирует беспокойство в вымакивание подливки. Язык щиплет ещё миллион вопросов, но так с ходу вываливать их она не решается. Отец, углубляясь в раздумья о столичной жизни сына, медитативно истребляет огурцы.
Мягко улыбаясь, Сынмин чуть отодвигает опустевшую тарелку и увещевает:
— Я много думал о вашем предложении поехать туда. Сначала мне было страшно, поэтому я так взбесился тогда. Но теперь я понял, что это правильно. В столице больше возможностей, вы же сами говорили. А я всё-таки не дурак, ухвачусь за них. Не переживайте так сильно.
Родительские глаза, полные волнения, горечи и понимания, отрываются от скатерти и заглядывают в самый застенок сердца. Полярно разные; они оба любят Сынмина. И он наконец готов признать их правоту. Старательность мамы и искренность отца.
— Тем более я буду не один, — он старается подбодрить их. — С Джисоком я точно не пропаду. Он очень смышлёный и находчивый.
В свинцовом взгляда отца проскальзывает отблеск их маленького секрета. Конечно, он понимает, почему Джисок такой смышлёный и находчивый. По-другому выжить с матерью-алкоголичкой без банального присутствия отца вряд ли бы удалось. Что уж говорить про гастроли в Праге — обыкновенный дурак до такого не допрыгнет. Джисок сам выцарапывает себе место под солнцем и выгрызает свой кусок счастья, несмотря на все преграды.
За это, пожалуй, Сынмин его и любит.
— Вот парадокс, — с горьковатой усмешкой произносит мама и смотрит-видит-знает его наизусть, — сама предложила полгода назад, сама же теперь грущу.
Она бы многое ещё могла сказать, вспомнить все неловкие моменты из жизни Сынмина, все его слёзы и просьбы обняться, разные ипостаси от пай-мальчика до угрюмого подростка — но сейчас мама просто вздыхает. Держит слёзы невырыданными на дне глаз.
— Мы будем скучать, — треснуто говорит она. — Но ты всё делаешь правильно. Только береги себя, ладно?
Сынмин глядит на маму, как на картину в Лувре — с обожанием и отчаянием. Такой эмоциональный коктейль обычно возникает из-за невыразимой красоты, которая неумолимо ускользает из твоих ладоней. Рушится, стареет, отдаляется.
Но мама будет с ним всегда. Через миллионы километров и лет.
— Конечно, — кивает Сынмин, поглаживая устало опустившееся плечо мамы. — На каникулы и праздники буду обязательно возвращаться. И вы ко мне, может, приедете. Да и телефоны с почтой тоже не зря изобрели!
Ничего, кроме горестно-ласковой улыбки, мама не в силах из себя выжать.
— Да, и не через такое проходили, — с грустным смешком подтверждает отец.
Он семь лет не общался с сыном и теперь вынужден снова расставаться с ним. Сынмину даже немного жаль, потому что всё наконец начало налаживаться.
— Ты ещё, конечно, услышишь тысячу наставлений, — фигура отца кажется печально маленькой и высохшей от шквала испытаний прошлого, — но вот моё самое главное — всегда решай мозгом, не забывая про сердце. Чтобы стать хорошим человеком, нужно это умело сочетать.
Он встаёт из-за стола и не спеша составляет тарелки в раковину. Хлеб прячется в убежище из старого целлофанового пакета. Стаканы трутся боками и звенят, расставшись со скатертью. Сынмин тут же подскакивает, чтобы помыть посуду, и не успевает увидеть благодарную улыбку мамы, еле сдерживающей слёзы. От осознания, что скоро её родной, любимый, единственный сын надолго покинет дом.
Вода, как обычно, скачет. Кипяток чередуется с вечной мерзлотой. Сражаясь с грязными тарелками, Сынмин ощущает, как тревога вместе с ошмётками и разводами стекает в канализацию. Лёгкие расправляются.
— Постарайся соединить разум и сердце. Пожалуйста, не будь таким паршивым мудаком, как я.
Слова отца тонут в тарахтении чайника, но Сынмин всё слышит и прячет колокольный звон глубоко меж рёбер.
А потом они пьют чай с маковым рулетом и погружаются в гудение старого телевизора под «Угадай мелодию», впервые за многие годы ощущая себя настоящей семьёй.
