Cleric

      Утром начался ужасный дождь. Небо затянуло тёмной дымкой. Преодолевая желание остаться дома, Элис надел привычную чёрную робу и лёгкую накидку – вряд ли она поможет от дождя, но он не боялся промокнуть. Напротив, он любил ощущать дискомфорт, или даже боль. Это соединяло разум с телом больше, чем что-либо другое.  Робин обещал принести угли для камина миссис Грин, пожилой женщине низшего сословия, живущей со своим сыном. Подбиралась холодная осень, а средств хватало не всем. Элису было не трудно поделиться. Хотя его сердце не наполняло приятное чувство просто от безвозмездного совершения добрых дел, но, ему казалось, чем больше хорошего он делает, тем легче окружающие примут его своеобразную личность, и тем успешнее будет его миссионерская задача на земле. Ему было бы противно притворяться тем, кем он не является, хотя опыта в этом у Робина много – заменять свои черты характера противоположными, чтобы не выходить за границы нормальности, нарисованных обществом.       По своему собственному убеждению, он и так был по-своему вполне нормальным, но окружающие не всегда так считали. Дело в его закрытости, если говорить общими понятиями. Сколько Робин себя помнит, многие качества, приписываемые всем без исключения людям, в нём были мертвы – например, потребность в любви и дружбе. Он никогда не испытывал желания с кем-то близко дружить, а удовольствие от общения приходило лишь изощрёнными путями с исключительно интересными ему людьми.  Робину трудно непритворно улыбнуться или нахмуриться, он не умел никаким образом выражать нежные чувства. Потому что отчего-то в сердце их было настолько мало, и приходили они настолько редко, что через жизнь по всем божьим заветам его направляло не сердце, а мозг с железными принципами и ориентирами. Но он по-настоящему любил Бога... а остальных – настолько, насколько мог, и искренне старался хоть на йоту приблизить это чувство к второй самой главной заповеди – возлюбить ближнего, как себя самого. Учитывая те жалкие крохи любви к себе, которые у него были, он в десять раз перевыполнял этот завет, но было ли этого достаточно?  Тяжело полюбить людей, которые могут тебя отвергнуть настолько же, насколько всепрощающего Бога, великого существа, способного уничтожить, но выбирающего быть воплощением доброты и всего самого прекрасного, что есть у жалких, по сравнению с ним, людей. Эта неосязаемая сила никогда не покидала Робина. В самые тяжёлые времена, Бог был в его сердце – даже тогда, когда в нём не было ничего, кроме боли.       Не только из желания избавить себя от притворства, но и из любви к нему, Элис всегда помогал другим, насколько было возможным. И сейчас, несмотря на ливень, он помнил, что должен выполнить обещание и что от него зависит чей-то комфорт, поэтому, конечно, был готов пренебречь своим.        Уходя, Элис прошёл мимо отца, сидящего за книгой на кухне, но ничего не сказал – они не особенно общались, да и не часто пересекались.        Выйдя наружу, он быстрым шагом пошёл в нужную сторону, ориентируясь только на собственное ощущение, потому что дождь стал таким сильным, что дальше ста ярдов едва ли можно было что-либо разглядеть. Нужно было спешить, чтобы угли в мешке окончательно не промокли – благо, путь был недалекий.        Стоило немного отойти от дома, как в плотной дождевой дымке показались знакомые очертания. Элис без труда различил в широкоплечей фигуре мистера Линдела. Он смотрел куда-то влево, не замечая Робина, а когда повернул голову, то был настолько удивлён, что дёрнулся, едва не поскользнувшись на превратившейся в грязное месиво тропинке.       Они застыли напротив друг друга. Арчи неловко улыбнулся в своей обаятельной манере, а Робин выжидающе замолчал.        – Какая встреча, мистер Элис... – потёр затылок Линдел. Казалось, их совсем не волновала непогода – оба и так уже вымокли до нитки.       – Значит, вы уже вернулись? – на повышенных тонах, чтобы его было слышно, спросил Элис, а потом отвернул голову, проверив, как далеко он успел пройти. Утвердительно добавил:       – Вы направлялись к моему дому.        – Я просто гулял.        Они посмотрели друг на друга ещё секунду, и Элис, хотя и легко уловивший неумелую ложь, бросил, не настаивая:       – В таком случае, не буду вам мешать. – он продолжил путь, но Арчи ожидаемо оказался по правую сторону от него.        – Я пойду с вами, вы не против?        – Не против.        Линдел всё глядел на него, будто ожидая чего-то, пока Элис старательно это игнорировал. В данный момент он не вполне был настроен на дружеский диалог.        – Почему вы так холодны? Мы ведь так давно не виделись! Я надеялся, вы по мне скучали.       По тону Арчи не было ясно, насколько он серьезен. Робин задумался: скучал ли он? Он никогда не забывал написать ему письмо, время от времени вспоминал о нём. Но тоска? Это слишком громкое слово.        Правдивое признание уже готово было сойти с его уст, но он не смог, посмотрев в карие глаза Арчи, так напоминающие щенячьи. Робин отчетливо почувствовал, что Линдел скрывает от других одну часть себя – наивную, привязчивую и преданную. Может, он и сам не вполне её осознает, но всё же он привык быть слегка поверхностным и серьёзным лишь наполовину, чтобы случайно не подставиться слабым местом. Но Элису один лишь его взгляд говорил слишком много. Не хотелось порезать Линдела честностью. А с другой стороны, зачем тешить его надеждой, что в Робине можно найти тепло? Если он дальше планирует прокладывать дорогу к их дружбе, то должен понимать, к какому холоду прикасается.       – Скучал, насколько моя натура этого позволяла. – обычно Элис обдумывает каждое слово, которое скажет, но сейчас губы словно заговорили сами, вытягивая признания, к которым он не готов. – Но изображать безмерную радость не намерен.       На удивление, в ответ он получил улыбку.        – Этого более чем достаточно. Кроме того, не изображать того, что вы не испытываете – это прекрасно.        Добрые слова звучали несколько трагично из-за дождя. Впрочем, именно такими они и были для Робина.       После такого отступления они заговорили в своей обычной манере. Элис объяснил, куда и зачем направлялся, а Арчи сказал, чтобы впредь он не покупал нужные людям вещи сам, а просил его. Немного обсудили недавнюю поездку. Робину отлично подходила разговорчивость Линдела, потому что сам он без дела говорить не любил.        Когда они пришли, то их встретила удивлённая пожилая дама, миссис Грин. Её сына не было дома.       – О Господи, мистер Элис, зачем же вы в такой ливень-то?.. нам бы на сегодня углей хватило. – неловко спохватилась она и пригласила его войти. За ним вошёл Арчи, и миссис смутилась только больше. – Доброе утро, мистер Линдел. Проходите, пожалуйста! Я сделаю вам чаю.       Оставаться совсем не хотелось, хотя миссис Грин точно будет настаивать. С них обоих просто ужасно текла вода, пачкая потрёпанный коврик.        – Да что вы, не стоит... мы сейчас всё тут намочим. – нервно усмехнулся Арчи. Было заметно, что он нечасто посещал людей беднее себя, и чувствовал себя скованно, старался показать, что он не какой-то разбалованный жизнью помещик. Робин ощущал себя гораздо спокойнее – его мало волновало чужое впечатление о себе.        – Присядьте хоть на полчасика! Может быть, дождь успокоится... – тревожным жестом она поправила одежду и отодвинула им стулья за кухонным столом. На подоконнике лежал кот, заинтересованно поглядывая наружу. – Не знаю, как вас благодарить, мистер Элис. Вы мне так помогаете, и ваши молитвы... да простит мне бог, но ваш отец не стал бы опускаться до помощи старухе вроде меня. Я так рада, что теперь у нас есть ещё один священник.        Робин положил мешок возле камина, подложив под него коврик. Почему-то ни один разговор с местными жителями не обходился без упоминания отца Уильяма. Хорошие слова говорились только в недобром сравнении с ним.        – Пусть угли высохнут. – он сел за стул рядом с Арчи. – У моего отца просто... другие методы. Не принимайте на свой счёт, миссис Грин.        Уильям Элис был за преодоление через боль – не важно, как сильно это ломало людей. Он считал, что помощь делает только хуже и порождает жалость к себе. Это и служило оправданием для того, чтобы выполнять абсолютный минимум своих обязанностей. Если бы Робин умел любить, то умел бы и ненавидеть, и возненавидел бы его. За многие вещи.       – Да что вы, я не держу обиды... я так ясно помню, как вы читали мне те строчки про то, что нужно прощать, как бог простил нас. Я не помню точно, но вы поняли, правда же? В последнее время меня только библия и моя кошечка утешают.        Она была так простодушна, что Робин не смог не испытать некоторую жалость и снисходительность. Краем глаза он заметил, что Арчи сидит, оперевшись одной рукой о своё колено, а другой о стол, и украдкой рассматривает его. Элис часто замечал его взгляд, но никогда не понимал, чем вызвано такое внимание.        – А что же ваш сын? – спросил Робин.        – Ой, так он же работает... даже сейчас работает. Жизнь теперь тяжёлая.        – Вы тоже не забывайте занять себя делом, миссис Грин. «Душа ленивого желает, но тщетно; а душа прилежных насытится». – когда он говорил наставления, то из самых недр его души вырывался несвойственный ему воодушевлённый тон. Каждый раз, произнося заученные наизусть строчки, он напоминал эти заветы самому себе – заветы, которые помогали ему сдерживать разрушающее безразличие внутри. Его душа словно не была создана для морали и принципов, она принимала их болезненно. Будто его предназначение – дрейфовать во тьме без ориентиров.       Женщина вздохнула, собираясь что-то ответить, но её прервал шумный порыв ветра, настолько сильный, что недостаточно крепко закрытая оконная рама распахнулась, пуская холодный ветер внутрь. В ту же секунду кот спрыгнул с подоконника и побежал прочь.       – Чарли! – закричала миссис Грин, подскочив со своего места. Робин встал следом. Удивительно, что её любимый котик так легко променял тёплый дом на мокрую улицу и, кажется, совсем не собирался возвращаться – нигде было не различить его очертаний.        Недолго думая, Элис выпрыгнул через окно и, закрывая лицо от капель рукой, огляделся. В один голос миссис Грин и Арчи окликнули его, «мистер Элис!» и «Робин!». Линдел вылез из окна вслед за ним, почему-то напуганный его поступком.        – Вон он, рядом с деревом! – кивнул Арчи. Наверное, кот хотел там укрыться от дождя.       Стоило им сделать шаг навстречу, питомец быстро взобрался на самый верх – благо, дерево было не слишком высоким. Подавив раздражённый вздох, Элис подошёл ближе и, вцепившись рукой в широкую ветку, забрался выше и смог не слишком нежным, резким движением крепко схватить кота. Не без сопротивления, но у Робина получилось притянуть его к себе.       – Вы в порядке? – крикнул Арчи, подавая ему руку, когда он стал спускаться. Элис без труда сделал это самостоятельно. – Вы меня напугали! Я совсем не ожидал такого.        – Чего «такого»? – невозмутимо спросил он, пока они возвращались обратно. До того, как Линдел успел ответить, миссис Грин встретила их на самом пороге и забрала Чарли из рук Робина.        Конечно, женщина начала рассыпаться в благодарностях и извиняться, но Элис не посчитал это резонным.        Вскоре, умыв испачканные руки, он убедил миссис, что им не стоит больше задерживаться, и тогда они ушли.        Дождь и вправду немного успокоился.        – Куда вы теперь направляетесь? – ненавязчиво спросил Арчи.        Ответ послышался не сразу. Элис попытался совладать с охватившей его усталостью. Ему приходилось бороться с ней всю жизнь – отчего-то запас энергии у него был значительно ниже, чем у других, и недостаток заполнялся дисциплиной, смешивающейся в неприятное сочетание с апатией. Конфликт долженствования самому себе и нежелания – это самая плодотворная почва для лени.        – Домой, очевидно. – Элис бросил взгляд на Арчи. Он держал замёрзшие руки в карманах.        – Можно ли у вас переждать дождь? – выдавив ещё одну обаятельную улыбку, спросил он. – Боюсь, отсюда мне слишком далеко в такую непогоду.       – Конечно. – прохладно, но без промедления ответил Элис.        – Вы очень добры. – сначала Робину показалась, что это простая вежливость, но он серьезным тоном добавил:        – Хотя вы пытаетесь строить из себя воплощение безразличия, я не могу не замечать в вас доброту. Не каждый проявляет такую заботу к окружающим.       Кажется, комплименты слетали с языка Арчи легко и без смущения, к тому же довольно часто. Но как быстро он разочаруется в своей поверхностной оценке, думалось Элису? Ему эти слова совсем не льстили, а, напротив, вызывали лёгкое негодование. Красноречиво он взглянул на него, отвергая сказанное. Линдел глядел на него в ответ с добрым любопытством, не напуганный его реакцией. В конце концов Элис ответил:        – То, что вы принимаете за «доброту», является лишь моей обязанностью. И я был бы рад изображать безразличие, а не по-настоящему его испытывать.       – Обязанность – это сознательный выбор. К тому же, в конечном итоге важен результат, а не мотив, не правда ли?       – Важен для чего? Для того, чтобы сделать вывод о человеке? Извините, но роль мотива в таком случае гораздо значительнее.       Арчи вздохнул, явно не желая сдаваться. Откуда у него такое рвение загнать Робина в рамку, которая очевидно не подходит ему по форме?        – То есть, когда вы утром в дождь несли мешок угля миссис Грин... когда лезли на дерево за её котом... это исключительно дело обязанности?        – Верно.        – Я вам не верю.        – Это ваше право.        Оставшийся путь они прошли в молчании, и вскоре оказались у Робина, в доме за церковью. Отца Уильяма, судя по всему, дома не было; слуг они не держали. Однако комнаты, конечно, содержались в исключительном порядке – это было семейное.        – Можете переодеться в мою одежду, если хотите. – предложил Элис.        – Это было бы очень кстати. – согласился Арчи, стягивая мокрые белые перчатки.        Вместе они зашли в спальню Робина – она располагалась прямо рядом с библиотекой, что неудивительно. В его комнате тут и там лежали книги – в шкафу, на тумбочке, стопкой на полу. Элису трудно придумать лучшее занятие, чем чтение – безграничный мир знаний, на время стирающий заботы и переживания, даже самые худшие из них. Тяжело удержаться от того, чтобы жить в книгах, а не в реальности.        В основном он носил церковные рясы, но в шкафу нашлась и обычная одежда. Она отлично подошла Арчи – сложены они были похоже.        Линдел переоделся и сел на кровать позади Робина. Элис спиной чувствовал взгляд, которым он его прожигал. Взгляд, который он ощущал на себе часто – проходящийся по его чертам, заглядывающий в душу... по большей части, Робину было безразлично, но неужели в нём есть что-то настолько выдающееся, чтобы смотреть так безотрывно и пристально?        Элис стянул с себя верхнюю часть одежды. Не успев потянуться за рубашкой, он почувствовал неожиданное прикосновение к своей моментально напрягшейся спине.        – Вам нужно поменять бинты... – тихо сказал Арчи.       Промокшие бинты впитались в начавшие кровоточить шрамы – должно быть, они снова открылись, когда Робин залезал на дерево. Таких глубоких было только пару штук чуть ниже груди, в районе ребер, но, на самом деле, отметинами была плотно покрыта вся спина от самой шеи и до копчика – это осталось после ударов плетью.        – Знаю. – негромко ответил Элис, убирая мокрые волосы с плеч. Он сжимал в руках рубашку, которую собирался надеть, но почему-то не смел шевелиться и затаивал дыхание – тыльная сторона ладони Арчи прошлась самую малость выше, заставив Элиса неслышно втянуть воздух сквозь зубы.        – Простите меня. – он отнял ладонь. Робин повернулся к нему лицом и сел на край стола, сложив руки на груди. – Неужели они до сих пор болят? Они не выглядят... свежими.       На самом деле, зашипеть его заставила не столько режущая боль, сколько температура кожи Линдела. Она была значительно теплее, даже несмотря на погоду.        – Некоторые болят. – теперь Арчи смотрел на него встревоженно и сочувственно, и это заставляло Элиса ощущать напряжение.       – И кровоточат?        – Некоторые кровоточат.        – А вас осматривал доктор?        – Да. – Элис отвернулся в сторону, выглядывая на серое небо в окно. – Врачи говорят, это не опасно. Они не открываются часто.       Арчи замолчал. Иногда принимать сочувствие от другого человека – невыносимо... возможно, потому, что Робин едва когда-либо получал его от других, и никогда не проявлял к себе. Ведь удары, которые ему так любил наносить отец, редко были незаслуженными. Кем бы Робин стал, если бы не вынужденная жестокость? Он всегда утешал себя тем, что его характер вправду нужно было выправлять силой. Любовь и нежность – это для других детей, которые были способны на них откликаться. Элис не был. Даже в самых ранних своих воспоминаниях он никогда не был ребёнком – скорее, маленьким взрослым, сдержанным и закрытым, и, тем более, никогда не был милым и ласковым, никогда не испытывал любви к своему отцу, и редко испытывал что-то, кроме обиды и вины, самых уничтожающих чувств. Они, и воспоминания о них, ощущаются, как ножевое ранение на сердце. Это точно болит и кровоточит сильнее любого шрама на теле.       Было стыдно ощущать обиду – это низкое, грешное чувство... и обидно ощущать гамму низменных эмоций в самых ярких красках, но питаться жалкими отблесками возвышенных чувств, которые иногда посещали его душу.       Робину хотелось, чтобы этот момент поскорее закончился, и собирался наконец одеться, но Линдел остановил его:       – Давайте я помогу вам сменить бинты. Потом ведь будет больно их отдирать. – он выдавил добрую улыбку, и сейчас от его наивной и слегка инфантильной стороны не осталось и следа. Напротив, Арчи казался таким зрелым, как никогда.        На секунду Робин почувствовал некоторую уязвимость, но тут же взял себя в руки, стараясь расслабить отчаянно напрягающееся тело.       – Не знаю, какое вам до этого дело. – ответил он, однако послушно сел напротив, повернувшись спиной.       – Вы мой друг. – Линдел стал аккуратно убирать старую повязку. – И, если я могу сделать вашу жизнь хоть чуточку легче, я это сделаю.        Это сводило с ума. Потому что руки, которые могут ударить, могут убить, задушить, выбирают быть бережными. Слова, которые могут ранить, выбирают исцелять.  Возможно, было бы легче совладать с собой, если бы ладони Арчи не были такими чертовски тёплыми и мягкими. Наверное, поэтому людям так нравятся всякие нежности. Элис не мог дождаться их очередного мимолётного касания. Он никогда не чувствовал себя таким согретым, как сейчас.       Обычно прикосновения вызывали отвращение, но только не его. Он чувствовал что угодно, кроме отвращения.        Однако это закончилось гораздо быстрее, чем хотелось.        – Ну вот. – улыбнулся Арчи, на этот раз искренне, а не ободряюще. – Так гораздо лучше.       Робин сел лицом к нему.        – Спасибо.        Наваждение, если это можно так назвать, быстро с него сошло, и стало трудно понять, что за чувства его окутывали минуту назад. Такая странная необходимость в ласке, которую Элис никогда не ощущал.       Однако на секунду Арчи снова окунул его в те эмоции. Край бинта отвязался, и он, нервно ойкнув, закрепил его за спиной Элиса, практически обняв его.       – Теперь точно всё. – Линдел опёрся локтями о свои колени и, подперев щеку ладонью, очаровательно посмотрел на него исподлобья. – Я хорошо их закрепил.        Интересно, он знает о том, что обаятелен, подумалось Элису? Ему казалось, что прекрасно знает. В его щенячьих глазах всё же было очень много ума и осознанности. Была ли у него пагубная привычка думать слишком много, теряясь в лабиринте сознания без выхода?       У Элиса была похожая привычка, но он редко подолгу размышлял об окружающих его вещах. Чаще о вещах абстрактных, неосязаемых, невозможных. В таком лабиринте потеряться ещё проще, потому что выходить не хочется. Чертоги сознания – место более насыщенное, чем реальность.        Развивая эту мысль, Робин совсем не заметил, что они уже довольно долго смотрят друг другу в глаза. Он отвернулся и наконец натянул на себя рубашку, которую сжимал в руках.        Арчи тоже отвернулся и, замолчав ненадолго, решил встать и осмотреть книги в шкафу. Он провёл рукой по корешкам, читая названия.        – Вы читаете что-нибудь, кроме религиозной литературы? – спросил Линдел. – Должно быть, у вас огромный запас терпения, если вы изучали всё это.        Робин вздёрнул бровь.        – Мне не нужно «терпение», чтобы изучать священные писания и труды. Это подарок, что они у нас есть. И вам бы не помешало начать это ценить.        Его уважение и любовь к Богу и ко всему, что с ним связано, были безграничны. Потому что в самые тяжёлые времена это единственное, что у него было. Что никогда не покидало, что давало сил и наставляло на верный путь. Трудно выразить преданность, которую он испытывал – это больше, чем преданность родному человеку. Поэтому ему, конечно, не хотелось слышать ничего плохого обо всём, что связано с религией.        – Вы правы. – быстро сдался Арчи. – Знаете, мистер Элис, в детстве меня было не усадить за учебу, а про воскресную школу и говорить нечего. Поэтому я позорно далёк от христианства.       Он сказал это негромко, словно какое-то признание. Думает, что это унижает его в глазах Робина? «Впрочем, какая ему разница до моего мнения?» – подумал Элис.        – Это не проблема. – спокойно ответил он, сцепив руки в замок. – Вы уже взрослый мужчина и, непременно, можете проявить прилежность. В остальном вы можете полагаться на мою поддержку – это моя работа, и я никогда не откажу вам в помощи.        – Вы очень милы. – улыбнулся Арчи. – Должен сказать, вы хороши в том, что делаете. Однако вам наверняка не доставляют удовольствия постоянные сравнения с вашим отцом?       Разве сравнения бывают приятны в принципе? Хочется верить, что в этом пути нужно равняться на других людей, но не пытаться изо всех сил превосходить их. Победа в сравнении с кем-то – победа пустая и недостойная победы в сравнении с собой прошлым и с собой сегодняшним. А со своим отцом Элису было неприятно становиться на одну линию. Ему было бы лестнее услышать, что настолько разные люди, как они, не могут оцениваться относительно друг друга, хотя занимаются одним и тем же. Уильям Элис, по мнению Робина, – недостойный сана человек.        – Верно. – ответил он. – Если вы хотели сказать нечто подобное, то оставьте это при себе.       Снизу, опираясь на боковую панель шкафа, стояло несколько небольших картин. Арчи аккуратно взял первую из них в руки и развернул – это был портрет в раме из тёмного дерева. На нём была изображена девушка исключительной красоты с прекрасными длинными светлыми волосами.        – Кто это? – спросил он, хотя это было очевидно с первого взгляда.        – Моя мама.        На рамке снизу мелким шрифтом было выгравировано: «Зои Элис, 1796». Робин хранил эту картину у себя в комнате, потому что любил находить в чертах этой женщины свои собственные черты и утешать себя тем, что они встретятся в лучшем мире, где всё будет по-другому. Ведь она, несомненно, в раю.        На портрете она в бежевом платье и такого же цвета шляпке задумчиво смотрит вдаль, её глаза непроницаемы и выражение лица демонстрирует разве что сдержанность. Хотя в её тонких чертах было гораздо больше нежности и хрупкости, чем у Робина, их родство было очевидно.       Элис видел, что любопытство подбивает Арчи спросить, где она и что с ней случилось, но всё же он молча поставил портрет обратно. Наверняка он уже об этом слышал, просто не помнит.       Рядом с портретом стояли картины, которые Робин рисовал время от времени, но Линдел не стал их трогать.       Они говорили ещё о чём-то – в основном Арчи рассказывал, а Робин слушал, параллельно удивляясь тому, какие расслабленные и харизматичные у него были мимика и манера двигаться. Он был совершенно свободен от оков стеснения, а некоторая нервозность была не больше, чем милой деталью, которую он не смущался показать – по крайней мере, именно так казалось со стороны.        Такие люди, как Линдел, легко сходятся с кем угодно. Это удивляло Элиса. Такая магия ему, конечно же, была неподвластна – он едва ли сходился с кем-либо вообще. Дружеский диалог без сковывающего дискомфорта он мог поддерживать только с теми, кто похож на него складом ума или чертами. У некоторых же словно было понемногу от любого человека – осколки самых разных качеств, принципов и представлений, позволяющие быть на одной волне с каждым. Эти осколки, на удивление, в Арчи могли формировать цельную фигуру, притом имеющую выраженную собственную индивидуальность.       Такие размышления о других всегда приводили Робина к мыслям о Боге. Разве можно сотворить такое создание без огромной любви к нему? Огромной любви к каждой черте, вплоть до самой маленькой родинки, у которой на теле есть своё особенное место, ни сантиметром выше, ни ниже – а именно там, где она есть.        Они долго разговаривали, прежде чем дождь закончился. Вскоре после этого Арчи ушёл. Элис, хотя и насладился его компанией, чувствовал себя совершенно вымотанным болтовнёй. Тем не менее, он засобирался в церковь – там нужно убраться и, к тому же, он может кому-то понадобиться.       Внутри был его отец – он о чем-то общался с прихожанкой у алтаря. Это была миссис Марпл. Выдавив вежливое приветствие, Робин принялся наводить порядок в другой части, чтобы не мешать.        Обычно они с Уильямом не общались – так было до отъезда Элиса и всё время после, и для них это было естественно. Однако, когда миссис ушла и они остались наедине, отец подчёркнуто холодно обратился к нему:       – Мистер Марпл собирается жениться на мисс из соседнего поселения. Ты должен этим заняться.       – Нет. – спокойно ответил Робин. – Это обговаривается заранее. Я уже поступился своими принципами с заключениями браков один раз.        Отец Уильям сложил руки на груди и выдержал долгую паузу. Казалось, в том, насколько бесчувственен он может быть по отношению к своему сыну, не было никаких границ. Он знал, что в Робине едва ли остались больные места, в которые можно ударить, потому что на смену боли давно пришло онемение, но всё же не оставлял попыток обнаружить оставшиеся нервные окончания.       – Я считаю, что так будет правильно. Этого недостаточно? – вздёрнул бровь он.        – Нет, недостаточно. Мне нужно своими глазами видеть, что этот союз обречен не на расторжение или новые грехи, а на духовный рост. – Уильям, прекратив делать что-то у алтаря, подошел к нему и встал напротив. Робин продолжил:       – Если мои слова ничего не значат, то, будь добр, займись этим самостоятельно.        Резко отец схватил его за грудки и впечатал в широкую книжную полку, уронив пару произведений на пол.        – Ты не будешь говорить мне, что делать. – с напором сказал Уильям. – Ты, щенок, ещё ничего не знаешь ни о духовности, ни о жизни. С какой стати смеешь ставить мои решения под сомнение?        Робин мог бы защититься, но не стал. Это неправильно. В отличие от Уильяма, он не может повиноваться библейским заповедям только тогда, когда это ему удобно. А уподобляться животному поведению он точно не собирался.        Нетрудно догадаться, что, сделав уступку семье помещиков, Уильям получит их всяческое снисхождение, в том числе материальное.        – Поклянись, что ты руководствуешься моралью, а не собственной выгодой, и я сделаю, как ты хочешь. – смотря на него в ответ без страха, сказал Робин.       Они ещё долго с напором смотрели друг на друга. Трудно описать, насколько много невысказанных слов витало в воздухе. Робину было неприятно быть причастным к пренебрежению своими обязанностями ради совершенно недостойных вещей. А у Уильяма были свои причины так относиться к своему сыну.        Всё же мистер Элис не стал ни в чём клясться.        Через пару недолгих недель они принимали новую жительницу поместья Марплов – Эмили, черноволосую красавицу.        На свадьбе присутствовали все, кроме Робина.