Сквозь полночные двери

– Ну здравствуй, эпилог здравого смысла, – проворчал Рагнор, отстав на полшага. – Значит, я пропустил мир, где вы двое – влюблённые друг в друга подростки, где он комфортит тебя после, судя по всему, кровавого и жестокого убийства твоих родителей, и где он женится на другой? – он загнул три пальца, задержал взгляд на них, потом вскинул голову на Магнуса. – Пропущенное навёрстывается, но ты, дружище, явно решил рвануть по экспресс-маршруту «от отрицания к эмоциональной агонии». Магнус ничего не ответил. Он просто шёл по утренней улице, на удивление тихой для пятницы, и делал вид, что сосредоточен на кофе в картонном стаканчике, хотя давно уже не чувствовал вкуса. Воздух был тягучим, влажным, пропитанным запахом асфальта и приближающегося дождя, и небо, затянутое серыми, молчаливыми тучами, казалось отражением того, что творилось внутри него. Город весь выцвел, даже неон на витринах светился приглушённо, не решаясь нарушить утреннюю тишину. Он проснулся разбитым. Не просто уставшим – опустошённым. Как будто сон не дал отдыха, а вычерпал последние остатки чего-то важного. В груди оставалась только тяжесть, слишком знакомая, чтобы называть её болью. Он оделся медленно, почти машинально, вычёркивая из головы каждый сон, каждое прикосновение, каждое «если бы». Ему нужно было лишь одно – поскорее увидеть Алека. Магнус вышел из подъезда, кутаясь в шарф, и – хотя утро не было особо холодным – воздух всё равно казался колким, просачивался под кожу и мешал дышать ровно. Шагнул на ступеньку и едва не вздрогнул, заметив знакомую фигуру, прислонённую к перилам. Рагнор стоял с двумя стаканчиками кофе, как будто притаился здесь с ночи, и смотрел прямо на него с выражением такой сердитой тревоги, что у Магнуса не осталось сил делать вид, будто всё в порядке. Они двинулись по улице молча. Лужи блестели на асфальте, отражая блеклый свет, и в воздухе ощущался тяжёлый привкус пасмурной осени. Шум города едва пробивался сквозь тишину между ними, приглушённый, словно сквозь слой ваты. Магнус шёл чуть быстрее, пытаясь вырваться из собственных мыслей, а Рагнор не отставал, терпеливо подстраиваясь под его шаг, и молчал. Но именно это молчание – выжидающее, внимательное – и заставляло говорить. Сначала обрывочно, короткими фразами, потом больше, глубже. Хроника трёх миров складывалась в цельную, горькую исповедь, в которой каждое воспоминание било в разное место, но с одинаковой силой. О первом мире он говорил хрипло, почти на выдохе: тот, где они были друзьями с детства, где всё шло к признанию, к первому поцелую, к хрупкой, невинной любви, и где он впервые почувствовал, что мог бы остаться. Второй был миром боли и исцеления: потерянное в детстве тепло, депрессия, чужие стены, где учишься дышать заново, и любовь, пришедшая так неожиданно, что стала спасением. Третий – самый тяжёлый – звучал почти как шёпот: свадьба, дождь, поздно. В нём были прикосновения, которые не спасти, слова, которые уже не значат ничего, и горечь того, что не принадлежит тебе, даже если всё тело кричит, что это твоё. Рагнор слушал внимательно, не перебивая, а когда они остановились у перекрёстка, дожидаясь зелёного света, посмотрел на него и просто спросил: – Ты влюбился в него? Магнус не сразу ответил. Небо окончательно затянуло серыми тучами, и казалось, что вот-вот хлынет дождь – тот самый, что ещё звучал у Магнуса в ушах, словно не закончился. Светофор щёлкнул, разрешая движение, и они перешли улицу, по-прежнему молча. В груди что-то перекатывалось – неровное, острое, слишком тяжёлое для того, чтобы носить это просто так. Он допил остатки кофе, выкинул стакан в ближайшую урну и только тогда выдохнул: – Я даже не заметил, когда это произошло, – голос был тихим, почти беззвучным, как признание самому себе. – Я просто… всё время ждал следующего мира, чтобы снова его увидеть. Магнус провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть усталость и вытравить с кожи то ощущение, что осталось после последней реальности. – И это не было эскапизмом. Это не было «он в каждом мире, значит, он важен». Это был он. Каждый раз. Его глаза, его руки, его голос, его выбор. Я влюблялся снова и снова. Не потому что он меня узнавал, а потому что я узнавал себя рядом с ним. Рагнор не ответил – не кивнул, не усмехнулся, не прокомментировал с колкостью, на которую обычно был так щедр, – просто молча пошёл рядом. Они дошли до станции метро, спустились вниз, прошли через турникеты. Вагон оказался почти пуст, только редкие фигуры с утра погружённые в телефоны и недосып. Магнус встал у окна, Рагнор рядом. Никто не говорил. Метро стучало, сотрясая воздух, и внутри этого шума было безопасно молчать. Ничего не нужно было объяснять. Никакие слова не могли сделать то, что уже было сделано. Они не сказали ни слова до самой нужной остановки, и сейчас, когда вышли и поднялись по лестнице, на поверхность, где улица уже ожила – машины сигналили, спешили прохожие, пахло кофе и жареными булочками из уличной кафешки, – Рагнора прорвало, будто он готовил речь всю поездку. – Да, – ответил Магнус с сарказмом. – Я всегда был поразительно быстр в обучении. Вот и в свою первую любовь нырнул, как со скалы в пропасть. Рагнор фыркнул. – Вы работали вместе больше двух лет, и всё это время тебе было плевать на Лайтвуда. Даже не так – ты ненавидел его, – он резко вскинул голову, и его глаза загорелись озарением. – Погоди, эта ненависть не означала случайно сексуальное напряжение, которое ты всё это время маскировал под раздражение? – Хочешь поговорить об этом как психотерапевт или как язвительная сволочь? – Магнус даже не посмотрел на него, только поправил шарф. – А разве есть разница? – отозвался Рагнор и усмехнулся. – У тебя на лице было написано «я сожгу этот офис к чёрту, если он ещё раз предложит изменить заголовок презентации». Магнус не сдержал улыбки, короткой, с долей грусти. – Я правда его ненавидел, – выдохнул он, и в этом «правда» было что-то почти исповедальное, словно до этого момента он сам не позволял себе в этом признаться. – Но не тогда, когда он перечёркивал мои идеи ярко-красной ручкой, как будто вычёркивал не строки из сценария, а фрагменты меня самого. Не тогда, когда спокойно срезал мой бюджет или хладнокровно разносил мои презентации, оставляя после себя только слайды и горечь. Это было обидно, да, но не невыносимо. Он запнулся, остановился прямо посреди тротуара, словно не мог идти дальше, пока не договорит. Поднял взгляд, но смотрел не на Рагнора, а куда-то мимо, сквозь раннее утреннее серое небо, будто в себя самого, прежнего. – Я ненавидел его, когда он говорил то, что думал. Всегда в лицо, без реверансов. Когда смотрел на меня так, будто видел не фасад, не эту вылизанную версию меня, не то, что я выстраивал, не мои шутки, не уверенность, не идеальный костюм, а всё остальное. Всё то, что я прячу. Всё, что никто не должен трогать. Он будто знал, куда нажать, и нажимал. Спокойно, не жестоко, не с умыслом, просто потому что не умел притворяться. А я… я не привык к такому. Я привык отсеивать таких людей. Убирать их, как занозы. Отпихивать, закрываться, стирать до тишины. Магнус снова вдохнул, глубже, проглатывая внутри себя эту правду, и повернулся к Рагнору. В глазах его плескалась усталость, щемящая и беззащитная. – Но Алек… он сразу оказался внутри, и я даже не заметил, как это произошло. Просто в какой-то момент я понял, что он уже прошёл сквозь все двери, которые я сам даже не знал, что открыл, и с той секунды он стал кем-то, кого невозможно вычеркнуть. Рагнор на секунду замолчал, словно не ожидал такого потока слов, а потом хмыкнул себе под нос. – А ты не вынес, что тебя не обожают с порога? – Я не вынес, что мне захотелось, чтобы он обожал, – признался Магнус, продолжая шагать вдоль тротуара. Они прошли мимо кофейни, откуда тянуло свежей выпечкой, и Рагнор на секунду задержал шаг, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал и вместо этого только бросил: – А что мешает тебе сейчас взять его в свой оборот? Магнус покосился на него с долей скептицизма во взгляде. – «Взять в свой оборот»? Рагнор театрально закатил глаза. – Ты же креативщик, чёрт тебя побери. Тело у тебя, прости за объективизацию, убийственное. Глаза как у кота, которого жалко отпускать. Ты смешной, ты умный, ты умеешь молчать в правильный момент и говорить, когда надо. Ты не просто мог бы ему понравиться – он уже на крючке, просто пока не понял этого. А ты, вместо того чтобы добить, ведёшь себя, как персонаж скандинавской драмы с внутренним конфликтом на девять серий. Магнус едва заметно усмехнулся, но Рагнор не сбавлял темп. – Вот смотри: неловкое прощание у двери – это не провал, это возможность. Напряжение – не сигнал к бегству, а инструмент. У тебя есть всё, чтобы сделать так, чтобы Лайтвуд в тебя влюбился, даже если он не планировал. – Спасибо за уверенность, – хмыкнул Магнус. – А ты, часом, не хочешь попробовать сам? Рагнор скривился, но почти с нежностью. – Магнус, если бы я был способен на романтические или сексуальные авантюры, я бы положил глаз на тебя ещё в тот день, когда ты явился в колледж в брюках, за которые в приличном обществе полагается судить. Но, увы, – он развёл руками, – это всё слишком для меня. Магнус рассмеялся. Они как раз подошли к зданию, когда из-за облаков вынырнул блеклый утренний свет, выложив на стеклянный фасад отблеск мутного неба. Магнус дёрнул ворот пальто, будто это могло защитить от пронизывающей усталости, и первым толкнул тяжёлую дверь. В вестибюле уже толпились сотрудники – кто-то с кофе, кто-то в наушниках, кто-то вполголоса обсуждал очередной созвон, – воздух пах дорогими духами. Магнус машинально кивнул девушке на ресепшене, даже не услышав, что она сказала. Взгляд его уже метался по открытому пространству, ловя очертания, профиль, походку. – Ты выглядишь так, будто ждёшь появления всадников Апокалипсиса, – пробурчал Рагнор, поднося кофе к губам. – Или, что вероятнее, одного конкретного всадника, которого и сам не прочь объездить. Магнус не ответил. Они поднялись на нужный этаж, и, проходя через офис, он то и дело бросал взгляды на мониторы, отражения в стеклянных стенах, будто надеялся, что вот-вот из какого-нибудь угла появится Алек: с планшетом в руках, с сосредоточенным лицом, с шагом, от которого у Магнуса каждый раз сжималось в груди. Когда дверь распахнулась, он вбежал в кабинет, будто только там можно было спрятаться, отдышаться, собрать себя обратно, но даже здесь он не удержался – застыл в дверях и снова огляделся. Рагнор с шумом опустился на диван и, не поднимая головы, сказал устало: – Магнус, сядь. Выдохни. Перестань дёргаться, как будто Алек – газовая утечка, а ты ищешь, где рванёт. Магнус закатил глаза, но прежде, чем подчиниться, ещё раз посмотрел в сторону общего пространства. – Боже, – застонал Рагнор, подошёл к окнам, опустил жалюзи и вернулся обратно. – Теперь слушай меня. Магнус тяжело опустился на диван рядом с ним, сцепил пальцы и прикусил внутреннюю сторону щеки, будто это могло удержать лавину, поднимавшуюся внутри. Жалюзи теперь отсекали офисный свет, делая кабинет похожим на маленький остров, где не было ничего, кроме него, Рагнора и вопросов, которые тот не собирался больше откладывать. – Чего ты, чёрт побери, боишься? – тихо, но жёстко спросил Рагнор, скрестив руки на груди. – Ну? Магнус замолчал, сглотнул и выдохнул, хрипло, выдавливая из себя слова: – Я боюсь… что посмотрю на него, и он всё поймёт. Рагнор ничего не сказал, но движение его бровей ясно означало: продолжай. – Боюсь, что у меня нет и никогда не было шанса, – признался Магнус, уставившись в пол. – Что я не его тип. Что я вообще не тот. Что у него кто-то есть или скоро будет. Что я просто очередная странность на его горизонте, очередной эксцентричный коллега, которого он выносил из профессиональной вежливости. А я… – он осёкся, склонил голову и закончил почти шёпотом: – А я уже не могу быть ни с кем, кроме него. Рагнор громко и возмущённо фыркнул. – Ты шутишь, что ли? – бросил он, едва ли не размахивая руками. – Ты был в пяти, мать твою, мирах, и в каждом из них он любил тебя. В каждом! Магнус закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Выдох. – И вот чего я боюсь больше всего, – проговорил он медленно, словно эти слова были наждаком внутри. – Что этот мир – единственный, где мы с ним никогда не будем вместе. Комната на секунду стала тише. Даже жалюзи замерли, не шелохнувшись от ветра с вентиляции. Рагнор молчал, а Магнус не чувствовал облегчения от того, что сказал это вслух. Только щемящую пустоту, как будто сам у себя вырезал часть надежды. Наконец, Рагнор протяжно вздохнул, как человек, которому уже жаль, что он ввязался во всё это, но отступать не собирается. Он склонил голову чуть вбок, глядя сквозь жалюзи, как будто вне кабинета вдруг появилось нечто достойное внимания. Затем, не меняя положения, на его лице медленно расползлась знакомая, коварно-хитрая ухмылка – та самая, после которой обычно следовали либо безумные идеи, либо пожары. – Сейчас проверим, – сказал он и, прежде чем Магнус успел что-либо понять, резко потянул его за рукав. Магнус вздрогнул, и через секунду их лица оказались на опасно близком расстоянии. Настолько близко, что носы столкнулись. Он захлопнул глаза рефлекторно, ладони выставились вперёд, чтобы удержать равновесие, и в этот самый момент раздался стук в дверь. Резкий, как удар по нервам. А следом – ещё до того, как кто-то успел крикнуть «войдите» – дверь с лёгким скрипом распахнулась, но этого было достаточно, чтобы воздух в кабинете мгновенно сменил плотность. Магнус замер, не размыкая век, чувствуя, как ледяная волна стыда скользнула по позвоночнику, и лишь через секунду – короткую, колкую, как игла, – осмелился открыть глаза. Алек стоял на пороге, всё тот же собранный, сдержанный, словно только что вышел с совещания, где решались судьбы мира. В руках планшет, взгляд прищуренный, внимательный и, на первый взгляд, ничего особенного. Ни вспышки гнева, ни сарказма, ни удивления. Только замешательство, как у любого человека, внезапно ставшего свидетелем чужой интимности, и потом мгновенная смена выражения: резкая закрытость и та самая маска деловой отстранённости, которую Магнус знал слишком хорошо. Алек перевёл взгляд с Магнуса на Рагнора, задержался на той странной, слишком близкой позе, в которой они застыли, и снова вернулся к Магнусу. Не выдав ни единого лишнего движения, ни единой эмоции на лице, но именно этим молчанием и выдал больше, чем мог бы сказать. – Надеюсь, не помешал, – произнёс он, и голос у него был ровный, как ледяная гладь, под которой всегда бурлит что-то куда более опасное. Магнус в ту же секунду отшатнулся от Рагнора и вскочил на ноги, почти споткнувшись о собственную ногу. Щёки горели, руки подрагивали. Рагнор, не теряя невозмутимости, закинул ногу на ногу, сцепив руки на колене. Алек прокашлялся, скользнул пальцем по планшету и заговорил после паузы: – Как я и говорил ранее, мы должны будем выйти в выходные, чтобы закончить проект, – его голос звучал ровно, как будто речь шла о погоде. Он не посмотрел на Рагнора, не сделал ни шага вперёд, он просто остался стоять там, у двери, с этой своей невыносимо спокойной деловитостью, которая всегда означала только одно – он закрылся насмерть. Магнуса словно ударили по лицу. Он отступил на шаг, потом на второй, на третий, и почти спиной наткнулся на стол. Пальцы нащупали край папки, потянули её к себе, потом ещё одну, и ещё, будто он действительно искал какой-то важный документ, хотя сам не знал, что именно. Бумаги сдвинулись, задребезжали, упали, но он не поднял взгляда. Он не мог. Если бы он посмотрел сейчас на Алека, он бы... – Я буду ждать тебя через десять минут, – спокойно сказал Алек и исчез за дверью. Она захлопнулась тихо, почти бесшумно, и всё внутри – всё, что ещё трепетало, горело, надеялось, – рухнуло вниз. Магнус остался стоять у стола, всё ещё сжимая в пальцах папку, которую даже не открыл. В груди что-то колотилось неровно – злость, растерянность, обида, страх – всё сразу. Но сквозь это, пробиваясь сквозняком в разбитое окно, было одно единственное, чёткое чувство: он не хотел, чтобы Алек думал, что у него кто-то есть. Самая болезненная мысль, что могла прийти в голову – что Алек увидел в этой сцене не недоразумение, не глупую шутку, не реакцию друга, а возможность того, что у Магнуса действительно кто-то есть. Что Магнус не ждал. Что Магнус не чувствовал. Что всё, что между ними происходило – все те взгляды, паузы, едва заметные прикосновения, – было ничем. Магнус резко обернулся к Рагнору. – Ты что, с ума сошёл?! – бросил он, почти срываясь. – Что это вообще было? Ты решил устроить мне сцену из дешёвой комедии? Или надеялся, что он надерёт тебе зад, а потом признается мне в любви? Рагнор не шелохнулся, только склонил голову и посмотрел в сторону двери, словно та всё ещё была приоткрыта. – По крайней мере, теперь ты знаешь, что ему не всё равно, – сказал он спокойно, и это прозвучало гораздо громче, чем крик. Магнус замер, и где-то глубоко внутри – под кожей, под рёбрами, в самом сердце – всё вдруг сжалось от правды, которую он и сам чувствовал, но боялся озвучить. Он видел, как Алек посмотрел. Точнее – как не позволил себе посмотреть. Как мгновенно отдёрнул себя, словно нажал выключатель. Как выстроил за секунду стену, в которой не было ни одного окна. Но трещина была. Магнус уловил её в первой доле секунды – в том, как взгляд Алека цеплялся, как задержался дольше, чем должен был, как будто мозг уже давал команду отвернуться, а тело всё ещё тянулось к разгадке, к объяснению, к… уязвимости. Магнус видел это, чувствовал всем нутром. Оно отозвалось в груди, как эхо от того, что не произнесено, но почти сорвалось с губ. И теперь, стоя в тишине, среди ровных линий своего кабинета, под приглушённым светом, который уже не грел, он чувствовал не триумф, не облегчение, не надежду, а только тонкую дрожь. Что если он только что всё испортил? Мысль пришла не резким толчком, не вспышкой, а скользящей, цепкой тенью, такой, что задерживается в сердце, как холодок от невысказанного. Она проскользнула сквозь разум и осела растущим ощущением того, что что-то пошло не так. Что если этой неловкой сценой, в которой Алек увидел не то, этим молчанием, в котором не было объяснения, он перечеркнул хрупкое «возможно», которое едва начинало складываться между ними? – Можешь не благодарить, – сказал Рагнор, поднимаясь на ноги и поправляя брюки. – Всегда готов подтолкнуть тебя к твоему счастью. Магнус бросил на него испепеляющий взгляд. – Великолепно. Я прямо-таки купаюсь в счастье, Рагнор. Рагнор посмотрел на него с той самой смесью усталости и терпения, с которой человек глядит на кого-то, кто уже сам знает ответ, но упорно отказывается его произносить. – Не разочаровывай меня, пожалуйста, – попросил он серьёзно. – Я думаю, что ты слишком умён, чтобы продолжать прятаться за страхом. И да, я устроил этот цирк, потому что ты бы ещё месяц собирался с духом. – Всё не так просто, Рагнор, – выдохнул Магнус и отвёл взгляд, надеясь, что если не смотреть другу в глаза, всё это перестанет быть таким настоящим. – Я столько времени строил эту стену между мной и ним… А теперь ты хочешь, чтобы я снёс её в один день? Рагнор, не терпящий излишней мелодрамы, тяжело вздохнул. – Нет, – спокойно сказал он. – Я хочу, чтобы ты перестал делать вид, что её там нет, и начал хотя бы стучать. Потому что, если ты не сделаешь первый шаг сейчас, ты будешь ненавидеть себя в каждом следующем мире. И в этом – больше всего. Он коснулся плеча Магнуса, закрепляя сказанное жестом, затем шагнул к двери и вышел, оставив после себя тишину и лёгкий запах уличного кофе. Магнус остался стоять, не двигаясь. Пальцы сжались на краю стола, дыхание сбилось, внутри всё дрожало. Ему предстояло отыскать в себе столько сил, чтобы снова заговорить с Алеком. Чтобы встретить его взгляд и не отступить. Чтобы сказать то, что раньше боялся даже думать наедине с самим собой. Чтобы не скрыться за шуткой и не сбежать в язвительность. Магнус закрыл глаза, сделал вдох, медленно, глубоко, будто этим пытался собрать по крупицам разбросанную волю. А потом разжал пальцы и вышел из кабинета.

***

Рабочее пространство встретило его ровным светом ламп, мягким гулом голосов, шелестом клавиш и размеренным биением чужого труда. Магнус шагнул внутрь, держа спину прямо, как если бы не нёс внутри себя ураган. Как если бы сердце не билось так, будто решается нечто большее, чем просто рабочий день. Команды уже сидели на местах: Рафаэль листал раскадровки, Клэри работала с планом действий у доски, Алина делала пометки в планшете. Здесь царила привычная деловая суета, где каждый звук имел смысл, а каждая деталь – цель. И, как это часто бывает в местах, где все заняты делом, никто не заметил его сразу. Но он сам – уже с первого шага – начал искать. Глаза, будто бы живущие отдельно от воли, метались по пространству, как компас, сбитый с курса, но всё ещё отчаянно тянущийся к северу. Он не хотел, не должен был смотреть, но всё равно смотрел. И нашёл. Алек сидел у дальнего стола, склонившись над ноутбуком, с планшетом в левой руке, правой делал заметки. Рядом был Джем, говорящий быстро, уверенно, увлечённо, с тем запалом, который появляется только тогда, когда идея наконец обретает форму. Алек кивал и что-то отвечал, не отрываясь от экрана. Сосредоточенный. Ровный. Неприступный. Он был единственным, кто не поднял голову, когда Магнус вошёл. И от этого в груди что-то сжалось, будто тонкая нить, на которой держалась его решимость, внезапно натянулась до предела. – Хэй, Магнус, – улыбнулась Клэри и поманила его к себе. Магнус направился к ней, периферийным зрением продолжая наблюдать за полной незаинтересованностью Алека в нём. – Рагнор заглядывал с утра? – спросил Рафаэль, улыбнувшись, когда он проходил за его спиной, и развернулся вместе с креслом к нему лицом. – Да, – ответил он нервно, продолжая проживать тот стыд, от которого хотелось провалиться сквозь землю. – Просто забежал поболтать на несколько минут. Ничего необычного. Алек всё так же сидел, в броне утренней сосредоточенности, с таким вниманием уставясь в монитор, словно в нём внезапно открылись врата в совершенно чужой, необъяснимый мир, и только мелкие, едва заметные признаки выдавали, что внимание его соскользнуло с монитора. Неосознанно он чуть сильнее сжал планшет, кончики пальцев побелели, взгляд застыл, как будто зацепился за строчку, которую уже давно перестал читать. А Джем говорил – с той самой уверенностью человека, наконец нашедшего решение, – и, кажется, не сразу понял, что его слова больше не достигают цели. В какой-то момент он умолк и тоже посмотрел на Алека сбоку, немного с укором, но Алек не заметил. Потом, словно спохватившись, кивнул, выдав нейтральную реакцию, какую обычно бросают в ответ на дежурные фразы. Словно всё было в порядке. Словно ничего не случилось. Словно не было того момента в кабинете, который теперь звенел в воздухе, как невыносимо громкое молчание. – О, Рагнор – просто золото, – улыбнулась Клэри, обернувшись. – Мы с ним столкнулись, когда он выходил от тебя, и он мне сказал, что устроил тебе утреннюю встряску. И в этот момент Магнус заметил, как пальцы Алека снова напряглись на планшете, как взгляд скользнул чуть в сторону, не доходя до него, и застрял где-то между строк, между «ничего не значит» и «я не могу не слышать». Он слушал. Конечно, слушал. Магнус поймал себя на том, что отчаянно хочет подойти к нему, встать рядом, сказать хоть одно слово, от которого всё стало бы проще, от которого взгляд Алека бы потеплел, как тогда, когда Магнус сказал ему, что у него красивые глаза. Но язык словно прирос к нёбу, а ноги к полу, и потому он остался на месте. – Расскажи мне, как продвигается работа, – попросил он у Рафаэля, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Рафаэль едва заметно приподнял бровь, откинулся на спинку кресла, вытянул ноги и заговорил с тем ленивым спокойствием, за которым всегда пряталась чёткая система. – Мы отредактировали первые четыре сцены. Джем вчера закончил чистовую нарезку по таймингам, ритм почти совпал с исходной раскадровкой. Сейчас проверяем, как он ложится на музыку. – Я ещё сделаю несколько вариантов цветокоррекции, – вставила Клэри, подходя ближе с планшетом в руках. – Один чуть теплее, другой – с холодным светом мегаполиса, с лёгким бликом по часам. Мы с Алиной думаем, что если герой – часть этого мира, то цвет должен подчёркивать не только ритм, но и настроение города. То, как он дышит. – И как он светится, – добавила Алина. – В последних сценах хотим усилить эффект отражения: свет фонарей, стекла, циферблата. Герой движется, и за ним как будто остаётся след, как световой отпечаток. Синхронизация с его шагами уже выстроена, осталось только не переборщить. – Мы ещё экспериментируем с замедлениями в ключевых кадрах, – сказала Клэри. – Хочется, чтобы зритель почувствовал, как момент растягивается. Как будто ты на долю секунды действительно можешь владеть временем. Магнус слегка наклонил голову и прищурился. – Вы это делаете через оптику или постобработку? – Пока тестим оба варианта, – ответила Алина. – В зависимости от сцены. Утренние кадры – через камеру, с естественным блюром. А вот финальные – через монтаж. – А свет? – уточнил он. – Там, где герой проходит мимо витрин, как вы обыгрываете отражения? – Там как раз сейчас Джем возится с масками, – отозвалась Клэри. – Он хотел добиться эффекта, чтобы в стекле на секунду отражалась не толпа, а только он. Как будто город на миг отступает, остаётся только он и момент. – И он это сейчас с Алеком согласовывает, – добавила Алина, кивнув в их сторону. Магнус машинально повернул голову. Его взгляд скользнул по свету офисных ламп, по столу, заваленному распечатками, и остановился на двоих, сидящих чуть поодаль, и в тот самый момент Алек поднял глаза. На секунду – короткую, почти призрачную – их взгляды встретились, и Алек тут же отвернулся. Быстро, резко, словно обжёгся. Магнус выдохнул. Сердце на миг забыло, как стучать, провалилось внутрь и только спустя секунду медленно вернулось к жизни. Он отвёл взгляд, сглотнул, как будто это могло вернуть контроль, и повернулся обратно к Клэри и Алине, выдав: – Хорошо. Работайте дальше. Магнус кивнул коротко, ставя точку, и развернулся. В голове всё ещё звучал отголосок того взгляда, короткого, но почему-то ошеломляющего. Он отмахнулся от него, как от назойливого эха, и подошёл к столу Рафаэля. – Покажи, на чём ты остановился, – сказал он, опускаясь на стул рядом. Рафаэль, не задавая лишних вопросов, придвинул к нему планшет и разложил рядом распечатки раскадровки. Магнус склонился над ними, погружаясь в знакомые линии, в графику, в расчёт длины переходов, точку акцента света. Они говорили вполголоса, короткими фразами, иногда перебивая друг друга, когда один из них находил более точное решение. Минуты текли незаметно. Что-то в ритме этого процесса – сосредоточенного, технически чёткого – действовало на Магнуса успокаивающе. Он почти не замечал, как проходит время. Пальцы то отмечали правки, то прокручивали тайминг на экране, а в голове шёл рабочий, уверенный, понятный ритм. Без пауз и тишины. Без чужого взгляда на другом конце комнаты. На какое-то время даже получилось забыться.

***

Обеденный перерыв подкрался незаметно, как пауза между двумя вдохами. Рабочий ритм сбавил темп, пространство стало чуть менее напряжённым, кто-то встал потянуться, кто-то уже накинул куртку, кто-то спорил с кофемашиной, требуя, чтобы она выдала ровно тот вкус, к которому привыкаешь с годами. Магнус вышел из своего кабинета, машинально проведя рукой по волосам, и на секунду остановился в дверях, прислушиваясь к шуму офиса, пытаясь поймать равновесие в звуках, в свете, в собственных мыслях. Пальцы в карманах пальто замерли. Взгляд скользнул по открытому пространству и застыл. Алек. В нескольких шагах от лифта, уже нажал кнопку, стоял боком, с телефоном в руке. Линия плеч, знакомая до боли, лёгкий наклон головы вперёд – сосредоточенность, в которой он жил. Магнус сделал шаг. И ещё один. Он почти хотел позвать его. Почти набрал в грудь воздух. Почти вытянул руку. Но в этот момент двери лифта открылись, Алек зашёл внутрь и повернулся спиной. Ни взгляда, ни колебания, ни задержки, будто знал, что кто-то стоит за спиной, но не хотел оборачиваться. Магнус ускорился, ноги сами пошли быстрее, отчаянно желая успеть. Сердце дрогнуло от безмолвной надежды, а потом, с тихим щелчком, двери закрылись, оставив его перед отражающей поверхностью, в которой теперь был только он. Лифт поехал вниз. Цифры замерцали и начали убывать. Магнус не нажал кнопку. Просто стоял, всматриваясь в металлический блеск, где только что исчез человек, к которому тянулся весь день. Тишина возле лифтов казалась плотной, слишком громкой, как тишина после слов, которые не были сказаны. Он закрыл глаза, выдохнул и, потянувшись, вдавил кнопку вызова лифта ещё раз. Офис встретил его тем же светом, теми же голосами, теми же привычными звуками, но в них исчезло что-то неуловимое. Как если бы кто-то, пока он был снаружи, тихо убрал из воздуха часть тепла, часть ритма, и теперь всё звучало на полтона ниже. Магнус пересёк пространство, не спеша, с усталостью, которую не прятал. Его шаги глушились ковролином, взгляд скользил по знакомым лицам, не задерживаясь. Клэри смеялась, Алина листала что-то на экране, Рафаэль говорил по телефону, Джем чертил на планшете – всё было на своих местах. Всё, кроме него самого. Он почувствовал, как внутри пустеет, как что-то остывает, не резко и не драматично, а медленно, почти ласково, как чай, забытый на подоконнике. Та надежда, что утром ещё трепетала в груди, теперь лежала в ней тяжёлой, неподъёмной ношей. Он дошёл до своего кабинета, прикрыл за собой дверь и опустился в кресло, чувствуя, как тишина обволакивает плечи. Всё ещё хотелось что-то изменить, сказать, вытянуть руку, но вместе с этим пришло понимание: он не знает, как и можно ли. Он провёл рукой по лицу, задержал пальцы на висках, пытаясь стереть этим движением то, что сдавливало голову изнутри. Потом вздохнул, вышел из кабинета и направился к команде, чтобы снова включиться в работу, потому что иногда это всё, что оставалось делать. Прошло больше часа, и ритм дня уже успел вернуться к прежней интенсивности: короткие обсуждения, сверки, звуки шагов и стука клавиш. Магнус встал у столика Клэри, обсуждая с ней финальный свет в ролике, когда дверь офиса отворилась с характерным щелчком, и в помещение вернулся Алек. Он шёл быстро, целенаправленно, будто гнался за чем-то невидимым. Телефон был прижат к уху, голос по ту сторону линии, кажется, выводил его из себя – угол челюсти подрагивал от напряжения. Тонкий тёмный плащ развевался за спиной, цепляя воздух, как крыло. Волосы были немного влажными – видимо, дождь снова застал его врасплох, оставив по вискам и лбу тонкие, сверкающие следы. Мрачное лицо, сосредоточенное, даже сердитое, казалось высеченным из камня. Он прошёл мимо, даже не замедлившись. И всё равно Магнус почувствовал, как будто из комнаты выкачали воздух: лёгкие не слушались, в горле образовалась пустота, острая и тягучая. Потому что даже хмурый, даже промокший, Алек всё ещё был красив до боли. До щемящей, безнадёжной тоски. Магнус отвёл взгляд, как если бы это могло защитить. Алек шёл дальше по коридору, и эхом от стеклянных перегородок доносились обрывки фраз. – Я сказал, не надо, Иззи, – голос Алека стал резче. – Прекратите решать за меня. Ни ты, ни Лидия не имеете права... – Алек зашёл в свой кабинет и хлопнул дверью, отрезая себя от офиса. Магнус замер, слова Клэри тут же потонули в фоновом шуме. Он чувствовал, как внутри него медленно поднимается знакомое, неприятное ощущение. Неуверенность, что превращалась в колкость. Сомнение, что напоминало укус. Лидия. Имя прозвучало, как выстрел в тишине. Чётко, отчётливо. И с ним нахлынула волна воспоминаний из последнего мира, где чужое имя было вписано в свадебные приглашения, где чужая рука лежала на его плече. Он отвернулся, чтобы не выдать ни единой эмоции. Вернулся взглядом к планшету Клэри, но буквы на экране размылись. Горло сжалось, будто внутри проросло что-то острое. Магнус всё ещё стоял, слегка опершись на край столика, когда дверь кабинета снова отворилась. Алек вышел из него с тем же сдержанным напряжением в движениях, но теперь в нём чувствовалась определённость, будто он, наконец, принял какое-то внутреннее решение. Он прошёл несколько шагов, оглядел пространство, отыскивая кого-то взглядом, и остановился, встретившись глазами с Магнусом. Миг. Ровный, ничего не обещающий взгляд. Ни тепла, ни вины. Только рабочая необходимость. Алек подошёл ближе и остановился на расстоянии, которое было бы комфортным, если бы между ними не висела вся эта недосказанность. – Нам нужно обсудить слоганы, – коротко сказал он. – У тебя есть пара минут? Магнус медленно выпрямился, кивнул. Внутри ощутился лёгкий толчок под рёбра, то ли от облегчения, то ли от тревоги. – Конечно, – ответил он спокойно. – Переговорка? Алек снова кивнул и, не дожидаясь, пошёл вперёд. Магнус сделал вдох, бросил короткий взгляд на Клэри, развернулся и пошёл следом. Шаги гулко отдавались в коридоре, но казалось, что между ними снова наступает тишина. Та самая – плотная, наполненная, невыносимо многозначительная. Переговорная была пустой, прохладной и слишком светлой. Солнечный свет пробивался сквозь жалюзи, расчерчивая стол и пол чёткими полосами. Алек вошёл первым, подошёл к панели на стене и включил экран. Его движения были точными, выверенными, будто он цеплялся за контроль, как за спасательный круг. Магнус сел с другой стороны стола, чуть поодаль, чтобы это выглядело близко, но слишком близко, чтобы не чувствовать, как электризуется воздух. – Я посмотрел раскадровки, – начал Алек, не встречаясь с ним взглядом. – С визуалом всё почти хорошо, но по слогану пока не ясно, какой из трёх вариантов мы будем тестировать в финале. – «Повелитель времени» весьма эмоциональная концепция, – кивнул Магнус. – Мы ставим акцент не на продукт, а на ощущение. Человек не носит часы, он ими управляет. Это метафора власти, как просил клиент. Алек поднял глаза, и в них мелькнуло что-то неуловимое, тонкое, как дрожание пламени. Магнус продолжил: – Но мы добавили ритмическую концепцию, с идеями от Клэри и Алины. Визуальный пульс, дыхание, отражения, чтобы момент не только принадлежал герою, но и отзывался внутри зрителя. Как биение сердца. – Мгновение, которое становится вечностью, – задумчиво повторил Алек и провёл пальцами по нижней грани планшета. Магнус кивнул. На какое-то время они оба замолчали. В переговорке повисла полупрозрачная пауза, будто экран гас, прежде чем снова ожить. Алек начал перелистывать какие-то файлы на планшете, взгляд его скользил по тексту. Магнус смотрел на него и чувствовал, как внутри него образовывается чёрная дыра страха, и в неё медленно – один за другим – проваливаются его органы. Он видел, как напряжена линия плеч Алека, как он закусывает нижнюю губу, чуть неосознанно, как будто спор с Иззи всё ещё отдавался эхом где-то внутри. «Пожалуйста, не будь влюблён в Лидию. Или в кого-то ещё. Или хотя бы не прямо сейчас», – подумал Магнус с той отчаянной, беспомощной нежностью, которую было невозможно обернуть в слова. Алек поднял глаза. Магнус быстро отвёл взгляд. – Джем дал мне три слогана, которые они вчетвером выбрали, – сказал Алек и, развернув планшет, положил его перед Магнусом. – Надо выбрать. Магнус посмотрел на экран перед собой. – «Ты не ждёшь момент, он ждёт тебя», – прочитал он и скривился. – Слишком кинематографично. Красиво звучит, но в нём нет действия. Это наблюдение, а не заявление. Алек кивнул. – Второй… – начал он. – «Мир движется. Ты задаёшь темп», – Магнус потёр лоб, пытаясь сформулировать мысль. – Неплохо. В нём есть напор. Движение. Алек молча отметил что-то в заметках. Магнус посмотрел на его руку и вернулся к листку. – «Время слушает тебя», – продолжил он чуть тише, – в нём есть чувственность, телесность. Это не про прямое подчинение, а про что-то уважительное и личное. На пару секунд воцарилась пауза. Алек поднял взгляд, и Магнус поймал этот взгляд. «Пожалуйста, не отворачивайся сейчас», – подумал Магнус. Алек снова опустил глаза к планшету. – Тогда второй и третий, – сказал он. – Я дам их на тест. Посмотрим, что будет лучше смотреться, – он встал, чуть отодвинув стул. – Спасибо, что нашёл время, – сухо добавил он. – Увидимся позже. Он уже почти дошёл до двери, когда Магнус выдохнул и тихо, но отчётливо сказал: – Подожди. Я хотел бы обсудить кое-что ещё. Он увидел, как плечи Алека напряглись ещё сильнее. Тот остановился, не оборачиваясь сразу, словно решая, стоит ли поворачиваться вообще, потом медленно повернулся – взгляд был всё такой же закрытый – и неохотно вернулся к столу. Сел на прежнее место, скрестив руки на груди, в жесте, который выдал в нём не только усталость, но и попытку отгородиться. – Слушаю, – сказал он тоном ровным, почти безэмоциональным. Магнус посмотрел на него, и внутренняя чёрная дыра расползлась по телу. Он не был готов к этому разговору, но знал, что молчание хуже. Он сглотнул, чувствуя, как каждая мышца напряжена, как слова буквально застревают в горле, но всё же произнёс: – Насчёт утра… Мне жаль. Алек не отреагировал сразу. Его взгляд остался прикован к точке на столе, будто он заранее подготовил себя не слушать. – Это был просто друг, – продолжил Магнус мягче. – Рагнор. Он... он знал, что мне тяжело, и решил появиться без предупреждения. Я не просил. Я не хотел, чтобы ты... Он осёкся, не договорив. – Это было не то, что ты подумал, – добавил он почти шёпотом. Пауза повисла между ними, густая, натянутая, как простыня дождя между двумя крышами. Алек, наконец, поднял глаза, и Магнус впервые за день встретил этот взгляд по-настоящему. Холодный. Усталый. Такой, в котором боль уже не кричит – она просто есть, как фоновый шум, с которым учишься жить. – Это вообще-то не моё дело, – сказал Алек. – Но я не люблю, когда сотрудники не соблюдают корпоративный этикет на рабочем месте. Мне не хочется быть свидетелем того, что меня не касается. Он говорил, не повышая голоса, но в каждом слове чувствовались болезненная отчуждённость и сухая горечь, как будто он сам пытался убедить себя, что это действительно его не касается. Что всё происходящее – всего лишь фон, не трогающий его лично. Магнус молчал несколько секунд, видя, как Алек закрывается, не просто от него, от всего, что между ними было, от той хрупкой ниточки, что едва начала тянуться вновь. Видел и не мог это не остановить. – Я не хочу, чтобы между нами снова было так, как до начала этого проекта, – наконец сказал он. – Когда мы не разговаривали, а только спорили и кричали друг на друга. Когда не могли переносить присутствие друг друга в одном помещении дольше, чем несколько минут. – Хорошо, – ответил Алек. – Я тебя понял. – Мне жаль, что так получилось утром, – продолжил Магнус. – Такого больше не повторится. Он выдохнул и добавил после короткой паузы, уже глядя прямо в его глаза: – У меня правда никого нет. Взгляд Алека снова метнулся к его лицу, и в нём что-то дрогнуло. Неярко, неуловимо, но Магнус увидел проблеск, как трещина в броне, сквозь которую на мгновение проступает незащищённое, как будто внутри этой отчуждённости всё ещё была боль, которую он так тщательно прятал. И этого короткого, почти случайного выражения хватило, чтобы сердце Магнуса болезненно дёрнулось, словно он наконец дотянулся до чего-то настоящего. Но Алек тут же отвернулся, с отчаянием человека, который знает, что, если задержаться в этом взгляде хоть на секунду, всё рухнет. Он кивнул, как будто зачёркивая всё сказанное. – Отлично. Магнус смотрел на него, и в животе с новой силой сжалось что-то неприятное. Он знал, что за этим «отлично» скрывается целая армия непроизнесённого. Он сделал паузу – короткую, но ощутимую, – и всё же решился. – А у тебя? Есть кто-то? Алек фыркнул и покачал головой. – Мы здесь, чтобы обсуждать нашу личную жизнь? Магнус еле подавил раздражённый стон. – Знаешь что, Алек? – начал он, сдержанно, но с той опасной ровностью, за которой кроется вспышка. – Я пытаюсь хотя бы как-то наладить отношения. Сделать так, чтобы нам было комфортно работать, чтобы мы могли говорить, не вонзая друг в друга шпильки каждые пять минут. Но ты, как всегда, отгораживаешься, будто любое нормальное взаимодействие – это уже вторжение. Алек поднял голову. – Мы можем спокойно работать и без того, чтобы делиться личной жизнью, – сказал он. – Это не обязательное условие продуктивного сотрудничества. Магнус сжал зубы. Воздух в переговорке стал гуще. Тишина звенела от недосказанностей. – Конечно, – тихо бросил он. – У тебя это прекрасно получается: отрезать, игнорировать, закрывать дверь и делать вид, что ничего не было. Алек молчал. Лицо его оставалось почти непроницаемым, но пальцы на столе слегка сжались. – Ты хотел, чтобы мы наладили контакт, вот я и пытаюсь. Прости, что это не укладывается в твои границы, – продолжил Магнус. – Больше не буду. Он встал, не глядя на Алека. Шаг был почти не слышным, но напряжение в воздухе ощущалось телом. Магнус уже почти вышел, когда за спиной прозвучало: – Как именно знание о том, есть ли у меня кто-то, поможет нашему сотрудничеству? Голос Алека был спокойным, но слишком ровным. Слишком выверенным, как у человека, который заранее натянул маску, чтобы из-под неё не прорвалось ничего настоящего. Магнус остановился, медленно развернулся и встретился с ним взглядом. – Я думал, – сказал он тише, чем раньше, – что мы наконец становимся друзьями. Или хотя бы движемся в эту сторону. Алек не ответил, только прищурился, вглядываясь так, будто хотел разглядеть за словами то, чего Магнус не сказал. Пауза висела слишком плотной, наполненной, и именно эта пауза была хуже любого ответа. – Вчера ты был другим, – продолжил Магнус, и каждое слово давалось с усилием, словно он разрывал изнутри старую, грубую корку молчания. – Ты подвёз меня и остался рядом, когда я… – он отвёл взгляд, но тут же вернул его, – ты был заботливым. И добрым. И это значило для меня больше, чем ты думаешь. Он умолк, и в воздухе повисла дрожь, натянутая и тонкая. Алек глубоко выдохнул, провёл ладонями по лицу, будто хотел стереть усталость, и на мгновение закрыл глаза. Когда заговорил, голос его был ровным, но в нём чувствовалась тяжесть, сдерживаемая с усилием. – Между нами всё в порядке. У меня просто было тяжёлое утро. Это никак не связано с тобой. Магнус кивнул, и хотя эти слова не принесли облегчения, он всё равно принял их. Иногда достаточно было хотя бы попытки удержать хрупкое равновесие. – Тогда, может быть, мы и правда можем быть хорошими коллегами, – сказал он тихо. – Да, – отозвался Алек, уже возвращая себе привычную собранность. – Думаю, можем. Он встал, мягко задвинул стул под стол и двинулся за Магнусом. Когда дверь переговорной открылась, коридор встретил их привычным шумом офиса, и в следующую секунду всё изменилось: из-за стеклянной стены донеслись голоса, суета, и администратор в холле громко произнёс: – Магнус Бейн? Подпишите, пожалуйста. К перегородке вкатился курьер с огромным букетом роз. Магнус застыл, а сердце пропустило удар. Алек, стоявший рядом, не проронил ни слова. Его лицо оставалось сосредоточенным, отстранённым, но в этой слишком быстрой, резкой тени в глазах было что-то, от чего Магнусу стало труднее дышать. Курьер, не смущаясь ни настороженного молчания, ни десятков взглядов, поставил огромный букет прямо на стол у переговорки. Алые розы вспыхнули огнём, и их аромат тут же расплылся по воздуху, приторный, густой, словно намеренно подчёркивающий: это знак, это внимание, это жест. – От Рагнора Фелла, – лениво уточнил курьер, протягивая бланк. Магнус с усилием взял ручку. Пальцы дрожали, хотя он старался скрыть это, и подпись вышла немного резкой, будто он вдавил в бумагу больше злости, чем хотел. Цветы тянулись к нему целым облаком, а он не мог отделаться от ощущения, что это не подарок, а издёвка, случайная ловушка, в которую он угодил на глазах у того, кому меньше всего хотел бы это объяснять. Он поднял взгляд, и там был Алек. Стоял в полуметре, неподвижный, с тем самым безупречно спокойным лицом, в котором невозможно было прочитать ни раздражение, ни ревность, ни обиду. Магнусу хотелось сказать, что это глупая шутка Рагнора, что он сам не просил, что эти розы ничего не значат. Но язык прилип к нёбу, горло перехватило так, что воздух резал изнутри. Алек слегка склонил голову, взгляд его скользнул по алым лепесткам, по упаковочным лентам, потом снова вернулся к лицу Магнуса. Он не улыбался, не хмурился, но тихое, сухое «я всё понял» стояло в этой паузе так отчётливо, что не требовало слов. И именно в этот миг Магнус понял: не сам букет резанул его сердце, а то, что Алек видел, как это выглядит со стороны. Алек едва заметно сузил глаза и произнёс: – Впечатляюще щедрый друг. Голос был безупречно ровным, интонация – почти вежливой, но под этой поверхностью звенел другой оттенок, тихий, колючий, слишком явный, чтобы не услышать. – Нет, Алек... – начал было Магнус, но в этот момент к ним ворвалась Клэри. – Боже, какая красота! – воскликнула она и почти зарылась лицом в букет, вдыхая полной грудью. – Магнус, ты обязан рассказать, кто так умеет подбирать цветы. Магнус, всё ещё ошарашенный, только криво улыбнулся, машинально пытаясь забрать букет, но Клэри ловко отшатнулась, как ребёнок, который утащил сладость. – От Рагнора, – подсказал курьер с ленивым равнодушием. – Так и знала, – с улыбкой сказала Клэри, будто всё сразу встало на свои места. – Между вами всегда что-то было, – она подмигнула, совершенно не заметив, как напрягся воздух вокруг. Магнус сдержал тяжелый вздох и наконец выхватил букет из её рук, стараясь улыбнуться так, чтобы всё выглядело лёгкой сценой, случайной, неважной. Но взгляд Алека всё ещё ощущался на коже, даже когда он не смотрел прямо. – Между нами ничего нет, и ты знаешь это, как никто другой, – сказал Магнус и потянулся за коробкой. – Между Моникой и Чендлером тоже долгое время ничего не было, – пожала плечами Клэри, – а потом... БАМ! – она хлопнула в ладони. – Точнее бам-бам-бам, – добавила она, намекая на пьяный секс. Алек громко вздохнул, словно уже не мог этого выносить, и направился к своему кабинету, не сказав ни слова. Магнус перевёл на Клэри взгляд, резкий, острый, такой, что обычно умолкал любой собеседник. – Ты хоть понимаешь, какой бред сейчас несёшь? – процедил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно дрогнула злость. – На что это похоже со стороны? Клэри только пожала плечами и с самым невинным видом посмотрела на него, хотя в глазах плескалась та самая дерзкая искра, от которой у него зачесались виски. – Расслабься, – сказала она. – Мне уже всё известно. Рагнор написал мне утром, сказал, что вы провернули сценку в кабинете, но что этого мало. Так что... мы устроили второй акт. Магнус медленно выдохнул, чувствуя, как внутри нарастает что-то острое, болезненное, почти похожее на паническую атаку, только с примесью бешенства. – Зачем? – спросил он, и голос его прозвучал хрипло, как будто эти слова пришлось вытолкнуть силой. Клэри закатила глаза, словно это было очевидно. – Потому что устала смотреть, как вы ходите кругами друг вокруг друга, – ответила она. – Со вчерашнего дня, как он тебя привёз в офис, между вами что-то назревает, а ревность – штука такая, что укладывает в постель куда быстрее, чем признания в чувствах. – Хватит лезть в мою жизнь, – прошипел Магнус и шагнул к ней вплотную. – Я не нуждаюсь в подталкивании в постель, и уж точно не собираюсь становиться героем ваших идиотских экспериментов. Его голос дрожал от напряжения, но лицо Клэри оставалось спокойным, только в глазах промелькнуло что-то вроде сожаления, будто она знала, что перегнула, но отступать не собиралась. – Я просто хочу, чтобы ты перестал мучить себя, – тихо сказала она, не отводя взгляда. – Ты думаешь, никто не видит? Но я вижу, Магнус. Каждый раз, когда он заходит в комнату, ты забываешь, как дышать. Магнус сжал букет так сильно, что острые шипы прокололи бумагу и кольнули кожу. Боль оказалась даже кстати – она возвращала его в тело, позволяла не утонуть в эмоциях. – Может, хватит решать за меня, что я чувствую? – процедил он, стараясь не повысить голоса, хотя хотелось кричать. – Это моя жизнь, мои ошибки и моя боль. Не твоя игра. Он резко отступил, перехватил букет подмышку и бросился к своему кабинету, давая понять, что тема закрыта. Но внутри ничего не закрывалось: злость и страх смешались в горький ком, который невозможно было проглотить.

***

Магнус стоял у окна, спиной к столу, на котором всё ещё красовался букет. Алые лепестки мерцали в электрическом свете слишком вызывающе, словно специально напоминая о дне, который и без того казался бесконечным. Сколько раз он уже брался за телефон, набирал номер Рагнора и бросал звонок? Дважды, трижды, пять? Ответа так и не было. Только длинные гудки, уходящие в пустоту. В итоге он оставил голосовое, на удивление чёткое, холодное, с едва сдерживаемой яростью, каждое слово в котором было приправлено угрозой. Он знал, что Рагнор прослушал его сразу же и наверняка посмеялся, но сейчас это было единственным способом вернуть себе хоть иллюзию контроля. Он снова повернулся к столу. Цветы стояли там, как вызов. Как символ не того, чего он хотел бы. Он почти дотронулся до них, но отдёрнул руку, будто шипы могли ужалить его прямо сквозь бумагу. Дверь в кабинет была распахнута, и именно поэтому он заметил движение первым. Взгляд скользнул в коридор и остановился. Алек вышел из своего кабинета. Пальто уже перекинуто через руку, в другой руке телефон и ключи. Весь его вид говорил о том, что рабочий день закончен. Он сделал пару шагов, и в этот момент их взгляды пересеклись. Магнус почувствовал, как внутри что-то дрогнуло – не громко, не болезненно, а как тихий удар сердца, слишком отчётливый, чтобы его игнорировать. Алек чуть приостановился. Сделал вдох, будто собираясь сказать что-то, и направился прямо к нему. – Букет тяжёлый, – произнёс он спокойно, но в голосе сквозила странная напряжённость. – В метро с ним будет неудобно. Я могу тебя подвезти. Магнус смотрел на него, и весь привычный поток колких слов, отговорок и шуток вдруг замолчал. Он кивнул медленно, почти осторожно, боясь спугнуть этот момент. – Хорошо, – тихо сказал он. – Спасибо. Они вышли из кабинета и двинулись к лифту. Магнус шёл, прижимая к себе нелепый букет, и чем дальше они продвигались по коридору, тем сильнее чувствовал себя идиотом. Алые розы выглядели слишком вызывающе, слишком демонстративно – символ чего угодно, только не того, что он хотел бы показать именно сейчас. Каждый встречный взгляд казался насмешкой, и он ловил себя на том, что вжимает цветы ближе к груди, будто так можно спрятать их, скрыть. Когда они вышли на улицу, влажный воздух встретил их запахом асфальта после дождя, небо по-прежнему висело низко и тяжело. Алек остановился рядом с машиной, мельком глянул на букет и, ничего не говоря, просто забрал его у Магнуса из рук. Его движения были резкими, быстрыми, но не грубыми. Он открыл багажник, положил розы внутрь, закрыл крышку, щелчок прозвучал так, будто ставил точку в лишней сцене. Потом он обошёл машину, открыл перед ним дверцу и едва заметно кивнул, приглашая сесть. В этом жесте было что-то старомодное, слишком вежливое, почти болезненно личное. Магнус скользнул внутрь, стараясь сохранить лицо невозмутимым, хотя внутри всё дрожало. Машина тронулась, колёса мягко зашуршали по мокрому асфальту. Они ехали молча. Фары резали серый воздух, стекло дрожало от мелких капель, радио молчало. Магнус смотрел в боковое окно, но видел не город, видел только себя, застрявшего в этом безмолвии, и чувствовал, как в груди распухает желание заговорить. Сказать что-то простое, нейтральное, о работе, о погоде, о пробках. Хоть что-нибудь, лишь бы разорвать эту плотную тишину, которая давила сильнее любых слов. Но язык не слушался, слова не находились. И тогда заговорил Алек. – У меня есть кое-кто, – сказал он, и прозвучало это неожиданно тихо, но так отчётливо, что каждое слово впечаталось в воздух. Магнус замер. На миг показалось, что сердце остановилось, что в груди всё оборвалось, рухнуло внутрь, оставив за собой только пустоту. В ушах зашумело, в горле пересохло, и весь мир на секунду лишился звуков, оставив в голове лишь эхо этого признания. Оглушительного. Разбивающего. Магнус кивнул, не в силах произнести ни слова, и отвернулся к окну, чтобы Алек не видел, как его лицо в этот момент перестало держать маску. Воздуха катастрофически не хватало. Он сжал руки на коленях так, что побелели костяшки пальцев, и заставил себя повернуться обратно. Улыбка вышла кривой и фальшивой, как маска, которую натягиваешь в последний момент, чтобы никто не заметил трещины. – Давно вы вместе? – спросил он с той лёгкой интонацией, которая должна была звучать непринуждённо, но предательски дрогнула на последнем слове. Алек не сразу ответил. Дорога мерцала огнями светофоров, их отражения скользили по его лицу, делая его то мрачнее, то мягче. Он вдохнул глубже, словно собираясь с мыслями, и только потом произнёс: – Мы не вместе. И, наверное, никогда не будем. Там всё... сложно. Он чуть отвернулся, но взгляд его остался на дороге. – Я даже не знаю, зачем продолжаю, – его пальцы сильнее сжали руль, и по коже на мгновение пробежало напряжение. – Иногда это похоже на привычку. Иногда на наказание. Но, чёрт возьми... я не могу остановиться. Алек снова замолчал, и в этой паузе мотор машины казался громче, чем был. Дождь снова начал настойчиво барабанить по крыше. – У тебя бывало такое? – тихо спросил он. – Что погрязаешь в человеке, как в вязкой карамели. Она липкая, сладкая, тянется за тобой, и ты знаешь, что можно вырваться, просто выдернув руку. Но ты не хочешь. Потому что эта липкость уже стала частью тебя. Магнус вдохнул тихо через рот, стараясь не показывать, насколько глубоко режет каждое слово Алека, и натужно усмехнулся. – Прекрасно понимаю, про что ты, – сказал он. – Больше всего раздражает то, что от этого человека не спрячешься даже во сне. Даже в других жизнях, других мирах. Он всё равно там. Всегда. Алек коротко усмехнулся, но не сказал ничего. Улыбка была резкая, почти горькая, будто он узнал в этих словах самого себя. Машина продолжала мягко скользить по мокрой дороге. Дворники отбивали свой ритм, дождь то усиливался, то стихал, а в салоне царила тишина. Они ехали так ещё какое-то время. Светофоры мелькали красным и жёлтым, город вокруг уже жил вечерними огнями. Магнус смотрел в окно, а в отражении видел только напряжённый профиль Алека, словно вырезанный из тени и света, неприступный, как всегда. Машина плавно притормозила у дома, но Алек не вышел, не сделал даже движения, чтобы заглушить двигатель или отстегнуть ремень. Он только повернул голову к нему и сказал ровно, без выражения, но слишком отчётливо: – Я рад, что мы можем быть друзьями. Слова ударили куда сильнее, чем признание в обратном. Магнус с усилием улыбнулся, так, будто губы больше не слушались. – Я тоже, – ответил он, и голос предательски дрогнул. Он взял букет, чувствуя себя идиотом под тяжестью роз, открыл дверь и почти побежал, не оглядываясь. Сердце билось где-то в горле, дыхание сбивалось. Он взлетел по ступеням, ворвался в квартиру и захлопнул за собой дверь. И только тогда позволил себе рухнуть. Сполз вниз по двери, прижимая к груди этот дурацкий, роскошный букет, от которого пахло слишком ярко, слишком живо. Цветы вонзались в него острыми шипами, но это было ничто по сравнению с тем, как больно было внутри. Сердце разбилось окончательно.