Сквозь полночные двери

Магнус проснулся на полу, тяжёлым телом вдавленный в холодный паркет, и первое, что почувствовал, была липкость. Под щекой что-то засохло, прилипло к коже, пахло кислым вином и дешёвой водкой. Голова гудела, словно внутри неё включили низкочастотный гул, и каждое движение отдавалось болью. Он был в одних трусах, простыня валялась где-то в стороне, смятая и тёмная от пролитого алкоголя. Квартира дышала хаосом: пустые бутылки, покатившиеся в углы, тарелки с застывшими корками еды, кружки с мутными разводами на дне. Воздух был тяжёлый, спёртый, пропитанный перегаром, сигаретным дымом и потом. Шторы сползли с карнизов, одно окно было приоткрыто, но сквозняк приносил не свежесть, а только гулкий шум улицы. Он пошевелился, и мышцы тут же свело судорогой. Кожа липла к полу, волосы спутались, торчали в разные стороны, пот застыл солёным слоем на висках. В комнате царил запах заброшенности, как если бы в этой квартире давно никто не жил, хотя он видел следы пребывания. Вдоль стен громоздились стопки одежды, нестиранной, пропитанной тем же запахом, что и он сам. На столе валялась книга, раскрытая лицом вниз и засыпанная пеплом. В пепельнице торчали окурки, склеенные влажной массой. На полу рядом лежал телефон с разряженным экраном, и от одного взгляда на него сжалось горло, как будто оттуда могла прийти весть, которая ухудшит его самочувствие в разы. Магнус закрыл глаза, но темнота оказалась ещё хуже. В темноте жгло изнутри, и легче было открыть глаза снова и посмотреть на хаос, на этот беспорядок, на себя самого, доведённого до состояния, в котором даже дыхание отдавалось болью. Он попытался подняться, но тело воспротивилось этому движению: голова закружилась, в висках заныло и в животе тут же сжался мерзкий ком. Он зажмурился, глубоко вдохнул, но стало только хуже. Тошнота ударила резко, без предупреждения, и тело само метнулось вперёд. Он пошатываясь двинулся к первой попавшейся двери, цепляясь рукой за стену, оставляя на обоях влажный след. Колени подкашивались, дыхание стало рваным, а перед глазами плыло всё сразу: то бутылки на полу, то размытая полоска света из окна. Магнус толкнул дверь и на удивление оказался в ванной. Успел. Почти рухнув на колени, ухватился за край унитаза, и его вывернуло так сильно, что казалось, вместе с алкоголем и остатками сна он вырывает из себя все внутренние органы. Горло горело, глаза наполнились слезами, тело содрогалось рывками, и в этот момент оставалось лишь подчиняться этой судорожной боли, этому телесному отчаянию. Когда стало легче, он обессиленно облокотился на холодный кафель, прильнул лбом к краю, ощущая ледяную гладкость. В нос ударил запах рвоты, смешанный с ароматом цветочного освежителя воздуха и затхлости, как будто даже здесь давно никто не наводил порядок. Он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля, но каждый вдох давался с усилием – внутри грудной клетки всё ещё теснился ком, не желавший отпускать. Магнус поднялся, хватаясь за раковину, и посмотрел в мутное от пятен и разводов зеркало. В отражении он увидел человека, которого едва узнал: волосы слипшиеся, тёмные круги под глазами, кожа с серым, болезненным оттенком, на щеках заросшая неровно щетина. Магнус хрипло усмехнулся и, откашлявшись, сказал вслух: – Ну и красавчик. Прямо картинка для журнала. Он наклонился ближе, разглядывая своё лицо, и добавил уже тише: – Какого чёрта я в мире, где я алкоголик? Слова прозвучали почти комично, но в них не было ни грамма смеха. В ванной эхом отразился только его голос, и от этого стало ещё более одиноко. Он покачал головой, отмахиваясь от собственного вопроса, включил кран, подставил ладони и плеснул в лицо несколько пригоршней холодной воды, и она потекла каплями вниз по шее и груди, оставляя липкий след. Магнус снова поднял глаза к зеркалу, и отразившееся лицо было таким уставшим и осунувшимся, что захотелось отвернуться. Он фыркнул, ополоснул рот и полез внутрь навесного шкафчика. На металлической полке стояло несколько баночек с таблетками. Его пальцы дрожали, когда он выхватил одну, открыл крышку, вытряхнул на ладонь горсть обезболивающих и проглотил их все сразу, не утруждая себя подсчётом дозы. Запил прямо из-под крана, ледяная вода разрезала горло, и только тогда он понял, как мучительно пересохло внутри. Его взгляд случайно зацепился за детали, и эти детали оказались хуже любого похмелья. Две зубные щётки, одна до крайности изношенная, распушившаяся, будто ею пользовались годами, а рядом в том же стаканчике новая, аккуратная, зелёная, ещё с идеально ровной щетиной. На крючках висели два халата, на полке аккуратно лежали две стопки полотенец. В душевой стояло вдвое больше бутыльков шампуней и геля для душа, чем нужно одному человеку. Магнус сжал зубы, резко втянул воздух и, словно спасаясь от этих свидетельств чужого присутствия, дёрнул занавеску душа. В следующую секунду ледяная вода обрушилась на него сплошным потоком, ударяясь о кожу, прокалывая плечи и грудь тысячами иголок. Он прижался ладонями к холодной плитке, позволив воде течь по волосам, по лицу, по спине, смывая запах перегара, грязь, липкий пот. Он стоял под этим потоком до тех пор, пока не начал дрожать, и только тогда выключил воду, вышел из душа, укутавшись в полотенце, и, шатаясь, отправился на поиски хоть какой-то одежды. Ящики встретили его беспорядком: футболки скомканные, джинсы с потерянным цветом, несколько рубашек, которые оказались на размер больше, чем нужно. Он выбрал первые попавшиеся вещи, надел их и почувствовал, как ткань странно висит на плечах, будто он влез в чужую кожу. Но сил думать об этом не было. Он побрёл по квартире, взгляд скользил по бутылкам, по грязной посуде, по дивану с разбросанными вещами. Комната выглядела так, будто здесь проходили не дни, а целые месяцы забвения. Магнус усмехнулся вслух, горько и сипло, больше для себя: – Ну и рай для археологов будущего. Зарядку он нашёл на полу рядом с креслом. Поднял, встряхнул провод, подсоединил к телефону. Экран ожил, вспыхнул, и в тишине комнаты это свечение показалось слишком ярким. Цифры уведомлений почти резанули по глазам. Десятки пропущенных звонков, десятки сообщений от разных контактов: «Отец», «Тесса», «Изабель». Магнус сел прямо на пол, прижал телефон к груди на мгновение, будто боялся, что сейчас он исчезнет, и облегчение обожгло его почти до боли сладко: отец жив. Он есть. Где-то здесь. Первым он включил именно его голосовое. – Магнус, – голос звучал твёрдо, но в нём чувствовалась усталость и забота, – я не знаю, что у тебя происходит, но ты должен знать: мы беспокоимся. Я беспокоюсь. Ты можешь исчезнуть ото всех, но не от меня. Я всегда рядом, даже если ты этого не хочешь. Магнус зажмурился, и что-то внутри него отозвалось этой тяжёлой теплотой, почти невыносимой. Внутри на миг вспыхнула хрупкая, пугающая надежда: может быть, этот мир устроен иначе. Может быть, здесь всё не так безнадёжно. Может быть, впереди будет встреча, будет момент, когда он снова обнимет его, прижмётся к знакомому плечу и услышит голос, от которого перестаёт болеть внутри. Следующей была некая Тесса. Магнус нахмурился, когда услышал первые слова – он не узнал её. Голос был мягким, но наполненным тревогой и заботой, с теплотой, которую невозможно подделать. Она говорила его имя так, словно держала его на языке тысячу раз, словно они знали друг друга долгие годы и он был частью её повседневности. – Магнус, пожалуйста, дай знать, что с тобой всё в порядке. Я знаю, тебе больно, никто не торопит тебя, никто не требует невозможного, но ты не обязан проходить через это один. Я рядом, ты это знаешь. Мы все рядом. Магнус пытался ухватиться за интонации, за дыхание между словами, за обрывки эмоций, чтобы понять, кто она. Но ничего на ум не приходило. И именно в этом контрасте что-то болезненно кольнуло. Если она так говорит с ним, если её голос такой уверенный и тёплый, значит, в этом мире они действительно очень близки. Настолько, что она чувствует право заботиться о нём, говорить с ним, будто он её семья. Магнус поймал себя на том, что слушает её с такой жадностью, словно ищет в её словах хоть крошку опоры, как утопающий хватает воздух. Следующее сообщение было от Изабель. – Магнус... – голос дрогнул на первом же слове, и за ним последовала короткая пауза, словно она собиралась с силами. – Я не знаю, как тебе сказать это правильно. Магнус сидел, вжавшись спиной в стену, и слушал, как голос Изабель прорывается сквозь запись. Каждое её слово рвалось с усилием, обрывалось паузами, срывалось на полутоне, и от этого становилось только больнее. Он закрыл глаза, и перед ним сразу встала её улыбка – та, с которой она умела мгновенно зажигать комнату, – и именно потому её теперешний голос был невыносим. Она звучала хрупко, чуждо уязвимой, словно каждое слово вытаскивало из неё слишком много сил. Её дрожь, её срывы, её долгие вдохи, после которых она всё же продолжала, – всё это било прямо в сердце. Магнус вдруг понял, что впервые слышит Изабель такой. Не несокрушимой, не сияющей, не той, кто всегда держала себя гордо и уверенно, а потерянной, сломанной горем. – Я скучаю по нему каждый день, – голос сорвался чуть выше, чем она хотела, и на мгновение стало слышно, как она глубоко вдохнула, чтобы удержать себя в руках. – И по тебе тоже. Такое чувство, будто вместе с Алеком я потеряла и тебя. Магнус замер. Его дыхание остановилось, грудь будто сжала ледяная рука, и на секунду сердце действительно отказалось биться. Слова пронзили его, как удар, неожиданный и точный. Мир внутри него провалился в гулкую пустоту, в которой уже не было воздуха. Он не двинулся, не выронил телефон, не сделал ни единого звука – только сидел, вцепившись в устройство так, что костяшки пальцев побелели. А в динамике продолжал звучать её дрожащий голос, и каждое слово резало ещё глубже. – Ты исчез для меня так же, как он, – её голос сломался, и последние слова прозвучали хрипло, – и это... это слишком больно. Она замолчала, и тишина тянулась так, что можно было услышать, как она снова набирает воздух. – Пожалуйста... – тише, мягче, почти как молитва. – Не делай так. Пожалуйста, вернись хотя бы наполовину. Магнус посмотрел на телефон, экран дрожал в его пальцах, а перед глазами уже всё расплывалось. Слёзы катились сами собой, и он даже не пытался их сдерживать. Он поднялся, как в трансе, не вполне отдавая отчёта в движениях. Взгляд метался по комнате, хватался за предметы, ища среди хаоса хоть одно доказательство, хоть одно подтверждение, что она ошиблась. Он распахнул первый ящик комода: там вперемешку валялись рубашки, носки, какие-то бумаги, запахи старого пота и перегара ударили в нос. Следующий – стопка джинсов, со слишком длинными штанинами, чтобы принадлежать ему. Он шагнул дальше, пнул ногой гору одежды, разметал её, и именно в этот момент под босой ступнёй хрустнуло стекло. Магнус замер, сердце забилось сильнее, и, осторожно отодвинув ногой ткань, увидел на полу рамку, разбитую в нескольких местах. Внутри, под осколками, лежала фотография. Он наклонился, вытянул дрожащие пальцы и поднял её, порезавшись о край стекла, но не обратив на это внимания. На снимке был Алек, сидящий в кресле, чуть откинувшись назад, с лёгкой улыбкой, от которой становилось тепло в груди. Магнус стоял рядом, наклонившись вперёд, ладони упирались в подлокотники кресла, лицо близко к его лицу, губы готовились прошептать что-то, что предназначалось только для них двоих. В его взгляде была заговорщическая искра, а в ответной улыбке Алека – то самое, что невозможно спутать: влюблённость, которая светится даже на бумаге. Его глаза не смотрели в объектив. Они смотрели на губы Магнуса. И от этой интимности, от этой обжигающей близости на снимке у Магнуса подкосились ноги. Он сел прямо на пол, прижимая фотографию к груди, и впервые за всё это время позволил себе выдохнуть звук – не слово, не крик, а тихий, сдавленный стон, в котором было всё: боль, тоска и невозможное желание вернуть того, кого он здесь не знал. Магнус долго не мог заставить себя оторвать взгляд от Алека на снимке: от его глаз, от этой улыбки, от того, как в одном мгновении запечатлелось нечто слишком настоящее, чтобы принадлежать чужой жизни. Мысли кружили по кругу, и ни одна не приносила облегчения. Он гадал, каким Алек был в этом мире, как жил, как любил, что говорил, когда они засыпали вместе, что шептал в тишине. Гадал, что связывало их, насколько глубоко, насколько необратимо. В каждом из этих предположений была боль, острая, пронзительная, такая, что от неё хотелось зажать грудь ладонью, потому что вдохнуть до конца становилось невозможно. И чем дольше он смотрел на фотографию, тем сильнее понимал: он не хочет представлять себя на месте здешнего Магнуса. Не хочет даже воображать, каково это – потерять Алека по-настоящему. Потому что даже там, где Алек его не любил, где между ними были только ссоры и холодные взгляды, сам факт его существования делал мир другим. Делал его выносимым. А здесь… здесь его не было. И это «не было» звенело громче всего, отдавало эхом в пустоте квартиры, давило на виски, разрезало сердце на неровные куски. Магнус провёл пальцами по краю фотографии, осторожно, чтобы не коснуться осколков стекла, и уткнулся лбом в бумагу, позволяя себе закрыть глаза и хотя бы на секунду ощутить, будто Алек рядом. Будто вот-вот поднимет голову, улыбнётся и произнесёт что-то, от чего станет легче. Но в комнате по-прежнему стояла тишина, пахнущая перегаром и пеплом.

***

Магнус проснулся от настойчивого, почти злого дверного звонка, и на миг ему показалось, что звуки ударяют прямо внутрь черепа, как кувалдой по металлу. Голова раскалывалась так, будто внутри неё жили тысячи острых осколков, и каждый новый звон ввинчивал их глубже, дробя остатки сна. Он сдавленно застонал, закинул руку на глаза, но это не помогло – веки пульсировали, рассылая по голове тошнотворные вибрации. Желудок ныл глухо и мерзко, выворачивал изнутри, переваривая сам себя. Горечь поднималась к горлу, вязкая, тошнотворная, и каждое движение только усиливало это ощущение. Слюна становилась кислой, язык будто был обложен пеплом, и он на секунду подумал, что его сейчас снова вырвет, прямо здесь, на полу. Звонок не утихал. Он бился в висках, в спину, в солнечное сплетение, разрезал пространство комнаты. Магнус рывком сел, тут же пошатнулся, и мир поплыл – стены поехали в сторону, потолок наклонился, пол качнулся под ногами. Он поднялся, хватаясь за край кресла и за стену. Каждый шаг к двери давался с усилием, тело было ватным, колени дрожали, в груди стояла тяжесть, а дыхание застревало на полпути. Кожа липла к ткани футболки, уже успевшей пропитаться потом, и каждый шаг напоминал не движение, а борьбу с самим собой. Он шёл, как через густую смолу, медленно, с болью, и казалось, что никогда не дойдёт. Звонок ударил снова, и Магнус, стиснув зубы, почти рухнул на дверь, уткнулся лбом в холодное дерево и, сжав ручку, наконец провернул её. Дверь со скрипом поддалась, и он, едва держась на ногах, распахнул её, впуская полосу яркого света из коридора. Глаза болезненно зажмурились, но даже сквозь мутное мерцание он различил силуэты: высокий, тёмный, с напряжённой осанкой – Асмодей; рядом с ним – Тереза Грей, в пальто, с прижатой к груди сумкой, будто это был её щит. Так вот кем была та таинственная Тесса. В реальности они почти не пересекались: она работала в отделе маркетинга, и их редкие разговоры ограничивались деловыми фразами и сухими уточнениями по проектам. Магнус помнил её скорее как отражение в коридорах офиса, как тень за стеклянной стеной переговорки, с которой у него не было ни близости, ни доверия. Но здесь всё было иначе. Здесь она стояла в дверях его квартиры не как коллега, а как человек, который пришёл к другу. В её глазах не было отчуждения – только забота, почти болезненно явная, будто за эти дни она уже слишком много плакала и слишком много раз пыталась достучаться до него. И от этого странного, чужого тепла у Магнуса внутри что-то болезненно дрогнуло: как же так вышло, что в этом мире они стали близкими, что она знает, где он живёт, что она чувствует себя вправе явиться сюда именно сейчас? Он поймал себя на том, что смотрит на неё с недоумением, почти с подозрением, и вместе с тем не может отвести взгляда. Было так непривычно видеть в её лице не сухую коллегу, а человека, готового взять часть его боли на себя. Магнус не сразу перевёл взгляд с Тессы – её мягкость больно контрастировала с разорванным изнутри миром, – но потом заметил, как за её плечом двинулся Асмодей, и дыхание у него перехватило. Отец. Он был почти тем же, каким Магнус всегда помнил его в своей реальности, и всё же в чём-то иным. Сейчас перед ним стоял высокий мужчина лет пятидесяти с небольшим, широкоплечий, с прямой осанкой, словно выточенный из привычки держать себя в руках. Его волосы, чёрные с редкими серебристыми прядями у висков, были зачёсаны назад, на лице сияла ухоженная щетина, подчёркивающая резкую линию скул. Ещё ни в одном мире Магнус не видел отца с хоть каким-то намёком на растительность на лице. Но главным были глаза. Те же – глубокие, тяжёлые, насыщенные тёмным светом, который мог резать, а мог согревать. Его взгляд скользнул по Магнусу – быстрый, оценивающий, – и в нём было слишком много всего сразу: недовольство его видом, боль от того, что он видит его в таком состоянии, и упрямая решимость вытащить его, даже если придётся силой. Магнус с трудом сглотнул. В груди разрослось странное, ломкое чувство: смесь страха, обиды и жгучего облегчения. Асмодей скользнул взглядом дальше в квартиру по пустым бутылкам и разрухе. – Здесь пахнет так, будто ты решил превратить своё жилище в помойку, – сказал он ровным голосом, но в каждом слове слышалась боль, которую он старательно прятал под холодным контролем. – Позволишь войти? – спросила мягко Тесса. Они переступили через порог, и Магнус почувствовал, как квартира уменьшилась в размерах. Чужое присутствие слишком отчётливо высвечивало весь хаос вокруг. Тесса первой сняла пальто, аккуратно повесила его на крючок у двери, и, не сказав ни слова, достала телефон. Она окинула комнату взглядом, и по её лицу пробежала тень. Не брезгливость, скорее тихая решимость. Её пальцы быстро набрали номер. – Добрый день, это Тереза Грей, я связывалась с вами пару часов назад, – сказала она мягко, отходя чуть в сторону. – Верно, уборка, полное приведение в порядок, сегодня, как можно скорее. Голос её оставался ровным, но было ясно: это не просьба, а указание. Словно она уже не раз брала на себя заботу о нём, когда он не мог справиться сам. Асмодей тем временем прошёл внутрь и остановился у стола, где валялась раскрытая книга, засыпанная пеплом. Его пальцы скользнули по корешку, задержались на следах пепла, и он медленно поднял взгляд на Магнуса. – Выглядишь ужасно, сын, – сказал он мягко, почти шёпотом, будто боялся задеть лишним звуком. – Ты не отвечал на сообщения и звонки больше недели. Мы волновались. Магнус дёрнул плечом и отвёл взгляд, не зная, как ответить. – Я не пришёл тебя отчитывать, – продолжил Асмодей, осторожно подбирая каждое слово. – Я просто хочу знать, как ты. Просто хочу убедиться, что ты здесь, что ты хоть немного в порядке. – Я сейчас далёк от порядка, – прошептал Магнус, чувствуя, как начинает дрожать голос. И это было правдой. И дело было даже не в том, что он проснулся в мире, в котором Алек был мёртв, и не в том, что в его реальном мире был мёртв отец. Настоящее истощение лежало глубже. Он чувствовал себя так, будто его без конца бросают в новые вихри жизней, заставляют входить в них голым сердцем и снова проживать всё, от чего он когда-то едва не сломался. Мир за миром, и каждый раз его как будто рассекали изнутри, оставляя новый след. Это напоминало бесконечный сеанс терапии, из которого невозможно выйти: с каждой «сессией» его вынуждали копать всё глубже, трогать застарелые шрамы, вытаскивать наружу то, что он годами прятал. Нужно было не просто вспомнить боль, а прожить её заново – вдохнуть полной грудью, ощутить каждым нервом. И да, в этом был смысл, в этом была важность. Но в какой-то момент это перестало быть исцелением и превратилось в пытку. Тело налилось свинцом, дыхание стало тяжёлым, мысли вязли в темноте. Он устал. Устал чувствовать, устал быть сосудом для боли. Каждое новое измерение не только открывало истину, но и оставляло в нём ещё один надрез. Он чувствовал себя пациентом, которому всё время возвращают боль, и у которого уже нет сил ни кричать, ни сопротивляться. Каждая реальность оставляла в нём кусочек, и этих кусочков стало невыносимо много. Но это были не чужие судьбы. Это был он сам – его собственные части, маленькие, до боли честные, которые в реальном мире он прятал как можно глубже. Где-то была его нежность, в другом мире – злость, в следующем – страх, ещё в одном – потребность в близости. Все эти части всплывали наружу, становились живыми и требовательными. И теперь внутри Магнуса их было больше, чем он мог вынести: не разрозненные чужие осколки, а его собственные куски, несовместимые между собой и слишком острые. Он словно превратился в хранилище своих собственных версий. И это приносило не целостность, а хаос. Потому что невозможно быть одновременно сильным и сломленным, спокойным и обезумевшим от боли, нежным и ожесточённым. Но все эти «он» жили внутри, кричали и спорили, перекрикивали друг друга, и от их шума становилось душно. Чем дольше это продолжалось, тем яснее он понимал: душа не выдерживает такой нагрузки. Он был вымотан до предела не только телом, но каждой нервной клеткой. Не потому, что видел слишком многое. А потому, что чувствовал слишком много. И проживал это снова. И снова. Асмодей тяжело выдохнул и посмотрел на него пронзительным взглядом, словно хотел закрепить в его голове всё, что скажет. – Тебе не обязательно держать это всё на себе, – сказал он. – Если кажется, что сердце уже не выдержит, значит, пришло время разделить этот груз. Со мной. С кем угодно, кому ты доверяешь. Но не держи это в себе, ты слишком дорог мне, чтобы я молча смотрел, как ты исчезаешь. Эти простые слова прорезали его глубже любых упрёков. Магнус почувствовал, как в горле поднимается знакомая, тяжёлая волна, как сводит мышцы, и дыхание становится неровным, прерывистым. Он хотел что-то ответить, удержать, сжать это внутри, но внезапно понял: больше нет сил держаться. Он шагнул вперёд и уткнулся лицом в грудь Асмодея, прижимаясь так, словно хотел исчезнуть в его тепле, раствориться в этих объятиях, где всё ещё оставался запах знакомого одеколона, где сквозь ткань пробивалась ровная сила дыхания. Асмодей осторожно обнял его, положил ладонь на затылок, прижал крепко, но без давления, словно говорил этим прикосновением: «Я держу тебя, даже если ты сам не можешь держать себя». И в этот момент что-то в Магнусе сорвалось. Глухое рыдание вырвалось наружу, тихое, но неостановимое, и вместе с ним хлынула вся тяжесть последних миров, вся невыносимая усталость от чувств, что душили изнутри. Он дрожал, хватался за ткань пальцами, сжимая так, будто боялся, что если отпустит, то рухнет совсем. Это было не впервые, когда кто-то помогал ему держать вес его боли, но в этом было что-то иное. С Алеком в прошлых мирах это всегда было остро, пронзительно, как будто их души цеплялись друг за друга, и любое прикосновение рождало новую искру, новый шрам, новую вспышку. Здесь же всё было иначе. Асмодей держал его так, словно возвращал ему право быть просто сыном, а не воином, любовником или тем, кто обязан нести всё сам. В этих руках было спокойствие, которое не нужно заслуживать, не нужно бояться потерять. И Магнус позволил себе разломаться именно так – тихо, без борьбы, сдаться не страсти, а теплу, которое обещало, что его соберут заново. Они простояли так какое-то время, и Магнус не сразу заметил, как к ним приблизилась Тесса. Она замялась на мгновение, не решаясь нарушить этот хрупкий момент, но потом тихо сказала: – Я уже заказала клининг. Они приедут в течение часа. Магнус вскинул голову, моргнул, пытаясь сфокусироваться, и только теперь заметил, что она держит в руках телефон. – И тебе самому нужно привести себя в порядок, – добавила она чуть строже, но в её взгляде не было жёсткости, лишь спокойное упорство. Магнус фыркнул, натянуто усмехнулся и прохрипел: – Я уже принимал душ. Тесса скрестила руки на груди и посмотрела так, что любая отговорка разбивалась об её молчаливую решимость. – Сходи ещё раз, – коротко сказала она. – Сейчас. Он хотел огрызнуться, хотел отмахнуться, но встретился с её взглядом и понял: никакой спор не имеет смысла. Она не давила, но и отступать не собиралась. Это был тот редкий случай, когда мягкость была сильнее любых приказов. Магнус закатил глаза, шумно выдохнул и всё-таки разжал руки отца. – Ладно, – пробормотал он и пошёл к ванной, чувствуя на себе их взгляды, как если бы от них было невозможно спрятаться. Магнус позволил воде снова обрушиться на себя, и этот раз был другим. Не спасением от запаха и грязи, не панической попыткой смыть следы похмелья, а чем-то медленным, тихим. Он стоял под потоком и ощущал, как горячие струи пробираются под кожу, стирают налёт бессилия, дают возможность хотя бы на несколько мгновений почувствовать себя живым. Не чище, не лучше – просто живым. Когда он вышел из ванной, с волос ещё капало, а на плечах висела великоватая футболка. В гостиной царила тишина, но слышались дыхание и движения. Он остановился, прислушался и уловил негромкий шёпот. – …он должен… иначе это только хуже… – голос Тессы был осторожный, но твёрдый. – Я знаю, – ответил Асмодей низко, почти гулко, – но если мы будем давить, он снова закроется. Магнус шагнул вперёд, и половицы предательски скрипнули. – Хватит шептаться, – сказал он сипло, но жёстко. – Говорите вслух. Что я должен? Асмодей поднял взгляд, и в его глазах не было ни злости, ни осуждения – только усталое беспокойство. – Ты сам пообещал, – произнёс он спокойно, будто боялся, что громче – значит, больнее. – Ты говорил, что пойдёшь на сессию к психологу. У Магнуса внутри всё скрутило. Одного этого слова – психолог – хватило, чтобы грудь сдавило и захотелось закрыть уши ладонями. Он устал копаться в себе, устал каждый раз выворачивать душу наизнанку. Шестой мир. Шестая реальность подряд, и в каждой он уже будто прошёл сеанс терапии: то вытаскивал наружу боль, то заново учился надеяться, то терял, то находил. Его сердце было похоже на истончившуюся ткань, по которой раз за разом проходятся иглой. Ещё один прокол, и она может просто разорваться. Он знал, что терапия нужна. Знал, что в этом мире она может быть спасением. Но мысль о том, что его снова будут заставлять говорить, снова расковыривать раны, снова возвращать туда, где больно, была невыносимой. Он и так едва держался. Чувствовал, что любое дополнительное давление способно сломать его окончательно. И оттого слова Асмодея звучали не как забота, а как приговор. Магнус постарался усмехнуться – получилось натянуто – и отмахнулся. – Обязательно схожу. Как-нибудь. Он произнёс это тем же тоном, каким, казалось, говорил уже сотню раз себе, другим, не важно. Слова звучали почти механически, привычной ложью, которую он повторял всякий раз, когда хотел поскорее закрыть тему. И он сам же не верил в них. Тесса тут же качнула головой, и в её голосе не осталось мягкости, только безапелляционное решение: – Не «как-нибудь». Мы записали тебя на сегодня. На четыре часа. У тебя нет права отказаться. Он замер, распахнув глаза, будто её слова ударили сильнее, чем ледяной душ. – Вы серьёзно? – выдохнул он, но ни Асмодей, ни Тесса не отвели взгляда. – Серьёзнее некуда, – сказала она. – Но сначала мы накормим тебя. Одевайся. Магнус долго возился с одеждой, стараясь выбрать одежду, которая бы не давила на него дополнительным грузом, нашёл толстовку, закутался в неё и натянул капюшон на голову так низко, словно хотел спрятаться в нём целиком. Когда он вышел в коридор, Асмодей и Тесса молча двинулись к выходу, и Магнус, опустив голову, пошёл за ними. Его руки машинально скользнули в передний карман, пальцы сцепились там в болезненно крепком замке. Так он старался держать сам себя, чтобы не развалиться. Город встретил их неумолимой жизнью, нарочно подчёркивая, насколько он сам был выбит из неё. Машины проносились с оглушающим рёвом, сливаясь в единый поток; где-то завыла сирена, звякнули велосипеды; воздух резали обрывки смеха, звонкие голоса детей, запах кофе из ближайшей кофейни. Магнус шёл понуро, не поднимая глаз, и все эти звуки проходили мимо него, будто он шёл внутри стеклянной капсулы. Мир вокруг жил – ярко, шумно, с избытком энергии, – а он двигался медленно, тяжело, в другом ритме. Контраст был почти мучительным: там, где люди спешили с кофе в руках, переговаривались в телефоны, о чём-то смеялись, он ощущал только тягучую пустоту и свинец внутри. Ветер то и дело пробирался под ткань толстовки, заставляя его сильнее сжиматься в плечах. Он глубже спрятал руки в карман, сцепил пальцы так, что костяшки побелели, и втянул голову, надеясь, что если стать меньше, то и боль внутри утихнет. Тесса время от времени бросала на него взгляд, короткий, почти незаметный, но в нём сквозила тревога, которую она пыталась скрыть за спокойствием. Асмодей шагал чуть впереди, и в его походке чувствовалась та же сила, что всегда пугала и одновременно внушала уверенность. Магнус поймал себя на мысли, что никогда так отчётливо не чувствовал себя чужим: не в том смысле, что он не принадлежит этому миру, а в том, что весь этот шумный, живой мир был просто не для него. Они дошли до небольшого ресторанчика на углу, с широкими окнами, через которые пробивался мягкий дневной свет. Внутри было тихо, столики полупустые, и даже звон посуды и приглушённые голоса не казались резкими после уличного шума. Асмодей первым распахнул дверь, пропустил их внутрь, и холодный ветер тут же сменился уютным теплом. Магнус втянул голову ещё глубже в капюшон и последовал за ними, чувствуя, как воздух ресторана пахнет хлебом и чем-то пряным, таким домашним, что от этого запаха внутри стало тяжелее. Они уселись за небольшой столик у окна. Асмодей сел прямо, привычно, как человек, который никогда не терял контроля над собой, Тесса сняла пальто и аккуратно повесила его на спинку стула, а Магнус почти рухнул в кресло. Он взял меню, раскрыл, глядя на строки, но слова сливались, буквы плыли, и он понял, что читает, не понимая. Прежде чем он успел выбрать хоть что-то, Тесса молча протянула руку, взяла у него меню и отложила в сторону. – Суп дня, тёплую булочку и мятный чай, пожалуйста, – сказала она официантке так буднично, словно знала его предпочтения наизусть. Магнус моргнул, нахмурился и хрипло спросил: – То есть я уже даже заказ сделать не могу? Тесса посмотрела на него спокойным взглядом. – Можешь. Но я знаю тебя слишком хорошо. Ты выберешь себе какую-нибудь гадость: кофе литрами, острое или жирное, или хуже того – что-нибудь сладкое с алкоголем. А сейчас это не еда, это яд. Раньше такое вмешательство вызвало бы в Магнусе вспышку раздражения. Он бы вскинулся, язвительно ответил, что сам способен решать, что ему есть и пить, и, скорее всего, назло заказал бы именно то, от чего его пытались уберечь. Ему никогда не нравилось, когда за него принимали решения, это било по его упрямству и гордости. Но сейчас всё было иначе. Сейчас сил спорить не осталось. Мысль о том, что нужно выбирать, решать, анализировать, казалась ещё одной тяжёлой ношей, от которой он не мог избавиться. И то, что кто-то сделал выбор за него, неожиданно принесло облегчение. Будто часть груза сняли с его плеч, и он смог хотя бы выдохнуть. Впервые за долгое время ему не пришлось доказывать, что он справится сам. Он чуть усмехнулся, сдвинув брови, и тихо выдохнул: – Делай, как считаешь нужным. Усмешка вышла усталой, без привычной колкости. Он впервые за долгое время позволил кому-то заботиться о нём без сопротивления, без привычного щита сарказма. Скоро на столе появились тарелки и чашки: глубокая тарелка с супом, румяная булочка на блюдце и чайник, из которого струился пар, пахнущий мятой. Магнус взял ложку, попробовал, и горячее тепло разлилось по горлу, по груди, стирая мерзкий привкус похмелья. Он ел медленно, и с каждой ложкой его тело вспоминало, что значит ощущать не только боль. Булочка распадалась мягкими крошками, чай обволакивал лёгкой прохладой, и наконец-то еда не казалась пыткой. Тесса пила воду, неторопливо пролистывая экран телефона, но краем глаза явно следила за ним. Асмодей сидел напротив, неторопливо помешивая кофе. Магнус доедал суп, когда отец как бы невзначай заговорил: – Тебя не было в магазине недели. Магнус поднял глаза. – Люди спрашивают о тебе, – продолжил отец спокойно. – Наши постоянные клиенты. Некоторые приходят только ради твоих советов. Каждый раз, когда они видят меня, спрашивают, когда ты вернёшься. Он поставил чашку обратно на стол. – Я была там на днях, – тихо добавила Тесса. – Пришлось снять афиши с витрин. Те самые, о литературных чтениях, которые организовал Алек. Магнус замер, ложка повисла в руке. – К нам заходили его студенты, – продолжала она осторожно. – Спросили, состоится ли встреча. Сказали, что это было важно не только для них, но и для него. Она опустила взгляд в стол, ладонь сжала стакан так крепко, будто от этого зависело, не дрогнет ли голос. – Мы ответили, что решение можешь принять только ты. Магнус даже не попытался что-то сказать. Ложка осталась в руке, но он не сделал ни единого движения, только слушал. Слово за словом, фразу за фразой он впитывал, как пересохшая губка впитывает воду. Алек устраивал чтения. У него были студенты, которые любили его настолько, что пришли просить продолжить то, что он начал. Магнус в этом мире тоже был частью этого, он вместе с отцом держал магазин, на витринах которого висели афиши. Он жадно вбирал в себя каждую деталь: вот каким был этот Алек – вдохновляющим, важным для других. Вот каким был здешний Магнус – рядом с ним, вплетённый в его жизнь. Эти слова ранили и лечили одновременно: с одной стороны, больно было слышать, как жива их общая история, но с другой, именно через чужие губы он узнавал то, чего никогда не проживал сам. Магнус сидел чуть наклонившись вперёд, пальцы сжали ложку так, что побелели костяшки. Он боялся пропустить хоть звук, хоть паузу, потому что в них скрывались ответы. Каким он был здесь? Каким они были вместе? Каждое слово Тессы становилось для него ниточкой, и он хватался за них, чтобы вытянуть из темноты хоть слабый образ их общей жизни. Асмодей откинулся на спинку стула и медленно провёл ладонью по столешнице. – Мне нравилось наблюдать, как он оживал на этих вечерах, – сказал он негромко, и в голосе сквозило что-то почти нежное. – Литературных чтениях. Он на миг задумался, и уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке. – Помню, как он сидел впереди, чуть наклонившись вперёд, и в глазах у него горел такой свет, что даже самые робкие читали громко, уверенно. Ему удавалось создать атмосферу, в которой все чувствовали себя значимыми. Даже те, кто обычно молчал. Он слушал каждого, и это было видно по его лицу. Для него не существовало пустых слов. Магнус почти перестал дышать. Внутри что-то болезненно потянулось к этим словам, к образу, который вырисовывался в чужой памяти. Он впитывал каждую деталь: как Алек сидел, как смотрел, как вдохновлял. Он жадно держался за это воспоминание, как будто мог оживить его внутри себя, сделать настоящим хотя бы на секунду. Асмодей помолчал, обвёл взглядом стол, словно на мгновение вернулся куда-то в прошлое. Его пальцы неосознанно постучали по чашке, и голос зазвучал мягче, глубже: – Он любил спорить. Особенно со мной, – уголки его губ дрогнули в тени улыбки. – О книгах, о смыслах, о том, что важнее – слова или чувства. Иногда спорил до хрипоты, до красных щёк, но всегда с уважением. Никогда не переходил черту. В нём была эта… честность. Он слушал до конца, даже когда был не согласен. Асмодей поднял взгляд, его глаза влажно блеснули, и он поспешно отвёл взгляд. Тесса выдохнула и сказала тихо, с тем оттенком голоса, в котором прячут слишком много воспоминаний: – Он иногда заходил ко мне в редакцию. Совсем не для себя, для студентов. Приносил их работы, рукописи, какие-то статьи и говорил, что стоит взглянуть, что в этих текстах есть живое дыхание. Он умел убеждать. Читал вслух абзацы, делал пометки на полях. А потом смотрел так… будто в каждом слове видел чью-то надежду. Её взгляд на секунду упал в чашку, и в глазах блеснула тоска, приглушённая, но острая. – Он верил, что голоса должны быть услышаны, – продолжила она едва слышно. – И я не всегда соглашалась, не всегда могла пойти ему навстречу. Но он никогда не злился. Только улыбался и говорил, что попробует ещё раз. Магнус слушал их обоих и вдруг понял: Алек здесь был не только его. Он был частью мира Асмодея и Тессы тоже. Они тоже его потеряли, и эта потеря ранила их не меньше, просто они держались, потому что рядом оставался сам Магнус. И потерять ещё и его они не могли себе позволить. Тесса вдруг всхлипнула, едва слышно, будто сама испугалась этого звука, и протянула руку через стол. Её пальцы легли поверх ладони Магнуса осторожно, как прикосновение к хрупкому стеклу. – Мы не хотим ранить тебя разговорами об Алекe, – сказала она тихо, но уверенно. – Но и не хотим, чтобы ты думал, будто должен молчать при нас. Ты можешь говорить о нём. Всегда. Магнус моргнул, и всё внутри болезненно сжалось. Он чувствовал, как что-то острое, давно спрятанное, двинулось из глубины наружу. В реальном мире он никогда не позволял себе говорить об отце. Слишком велик был страх показаться слабым. Слишком сильным было чувство, что все ждут от него одного – показать, что он справился, что жизнь продолжается, что он идёт дальше. И он шёл. Сухо, ровно, показывая лицом, что боль улеглась, хотя она всё так же разъедала его изнутри. А здесь всё было иначе. Здесь рядом сидели люди, для которых его слабость не была поражением. Для которых его разбитость, его потеря и потерянность не делали его меньше, а только подтверждали, что он живой. Здесь ему позволяли быть сыном, другом, человеком, а не фигурой, которая должна держаться. От этого вдруг стало легче дышать, как будто из груди убрали застрявший камень. Воздух ворвался глубже, свободнее, и вместе с ним нахлынули слёзы. Они подступили к глазам, затуманили взгляд, и он не стал их гнать. Пусть текут. Слёзы прочертили дорожки вниз к подбородку, и Магнус, не думая, протянул вторую руку через стол и накрыл ладонь Асмодея. Его пальцы дрожали, но он всё-таки сжал руку отца, чувствуя под кожей знакомую силу и тепло. – Нам обязательно нужно провести вечер в магазине, – произнёс он сипло. – Обещаю зайти туда на днях. Он сказал это скорее для них, чем для себя, как обещание, которое они могли держать вместе, чтобы оно могло стать ниточкой надежды. Магазин в его голове вспыхнул картинкой: запах бумаги и кофе, ровные стеллажи, уголок, где, возможно, когда-то звучал голос Алека. Но для самого Магнуса это не было связью, не было спасением: он знал, что не успеет войти туда, что в полночь всё исчезнет. Магазин был не его будущим, а их – тем, что они смогут удержать, если поверят, что он тоже вернётся. Асмодей только кивнул, и в его глазах мелькнула тихая радость, что сын сам назвал это место, сам захотел туда вернуться. Тесса улыбнулась сквозь слёзы, всё ещё держа его за руку, словно подтверждая: да, они будут ждать его там. Их пальцы сомкнулись на его руках, и в этом треугольнике тепла было столько ожидания, столько веры, что Магнус едва выдерживал. Он слышал в их голосах тоску, но ещё и тихую, упрямую надежду, как дыхание после долгого бега. Им хотелось верить, что он справится, что ещё сможет встать на ноги, что вернётся в магазин, к людям, к их общему прошлому. А для него эта вера была почти невыносимой. Потому что он знал: времени у него нет. Он не сможет остаться, не сможет оправдать их надежду, а сможет ли справиться здешний Магнус, было неизвестно. И от этого их доверие жгло сильнее боли. Но он всё равно держался за их руки, как за якорь, позволяя себе хотя бы на миг поверить вместе с ними.

***

Первое, на что обратил внимание Магнус, едва пересёк порог кабинета, был небольшой аквариум на тумбе у окна. Вода тихо булькала, тонкими пузырьками поднимаясь к поверхности, а несколько золотистых рыбок плавали неторопливо по кругу. Свет лампы преломлялся на стекле, отбрасывая дрожащие отблески на стену и стол. Эта деталь сразу сбила его с толку. Он ожидал увидеть стерильное пространство: кресло, стол, аккуратно разложенные бумаги, может быть, пару нейтральных картин. Но не аквариум. В нём очень живо чувствовалась жизнь и спокойное движение, которое раздражало и успокаивало одновременно. Казалось, что сам воздух в комнате звучал этим тихим, чужим спокойствием, и от этого внутри у Магнуса только сильнее звенела его собственная усталость. Он опустился в кресло с пледом, перекинутым через спинку, и сложил руки на груди, готовясь защищаться. Несколько секунд царила тишина, только негромкое бульканье аквариума заполняло пространство. – Джослин, – спокойно представилась женщина, её голос был ровным, мягким, без нажима. – Будет удобно, если я буду обращаться к тебе по имени? Магнус едва заметно кивнул, не разжимая рук. – Магнус, – коротко подтвердил он. Джослин чуть улыбнулась, будто этого ответа ей было достаточно, и склонила голову набок. – Ты впервые на сессии? – Да. – Тебя заставили прийти или ты сам решил? – Заставили, – отозвался он после короткой паузы. Она не стала переспрашивать, только кивнула, принимая это как данность, и в кабинете снова воцарилась тишина. Магнус склонил голову в сторону и впервые позволил себе взглянуть на неё внимательнее. У неё были зелёные глаза, густые длинные ресницы и острые, чётко очерченные черты лица, которые придавали выражению собранность и силу. Рыжие волосы спадали на плечи, тёплые, насыщенные, только чуть темнее на пару оттенков, чем у… Он на секунду замер. Это сходство было невозможно не заметить. Клэри. Те же черты, то же упрямое благородство в линии скул, тот же оттенок тепла во взгляде, который пронзает и в то же время обволакивает. И Магнус вдруг поймал себя на мысли: если она действительно её мать, значит ли это, что и Клэри в этом мире существует? В его собственной реальности Клэри была для него странной фигурой. Формально – подчинённая, с которой их связывала работа, но на деле она знала о нём куда больше, чем позволялось обычным коллегам. Она была зоркой, настойчивой и слишком часто задавала вопросы, которые он предпочитал оставлять без ответа. Она никогда не принимала его маску за чистую монету, умела видеть глубже, и от этого рядом с ней он ощущал себя уязвимым. Но назвать её подругой он тоже не мог: он никогда не подпускал её настолько близко. Между ними всегда оставалась дистанция, черта, которую он тщательно охранял. И в этот момент Магнус вдруг понял: он таким был не только с ней. Он слишком многих не подпускал к себе. С Рафаэлем у него было понимание с самого первого дня, что-то молчаливое, настоящее, но и его он держал на расстоянии вытянутой руки. Даже Рагнор, его самый давний друг, с которым они делили десятки лет и разговоров, не был ему так близок, как мог бы. Магнус боялся навязаться ему, боялся показать, как иногда остро нуждался в его присутствии, и потому оставался там, где безопаснее – в стороне. Он не подпустил Алека ещё в тот день, когда тот впервые переступил порог их компании: открытый, вежливый, даже дружелюбный. А Магнус, вместо того чтобы ответить тем же, мгновенно разглядел в нём не человека, с которым можно разделить фронт, а фигуру, способную потеснить его на собственной территории. Он услышал полушёпотом пересказанные факты из резюме, отметил, как легко тот разговаривает с людьми из креатива и как быстро ориентируется в чужих процессах, увидел спокойную уверенность в плечах, этот взгляд, который не меряется и не просит разрешения, и внутри что-то рефлекторно щёлкнуло: соперник. В нём всегда жила болезненная потребность быть первым, ярче, умнее, нужнее всех. Не просто хорошо делать своё дело, а быть мерилом для остальных. И рядом с Алеком вдруг стало неуютно так, как бывает, когда тебя подсвечивают чужим светом: оказывается, в комнате есть ещё один центр притяжения. Магнус почувствовал угрозу не разумом, а телом, почти физически, как если бы на его территорию ступили в слишком чистых ботинках и при этом не сделали ни одной ошибки. Он не стал проверять, что из этого выйдет, и не оставил шанса естественной химии. Он просто поднял стены выше. Он выбрал привычную стратегию обороны: холодная вежливость, педантичные правки, контроль за повесткой встреч, критика на полтона жёстче, чем требовала ситуация, минимум похвалы даже там, где она была необходима команде. Он как будто заранее назначил правила игры, где у него роль взыскательного арбитра, а у Алека – вечного претендента на право быть услышанным. Каждый шаг того он встречал как заявку на лидерство и отвечал превентивным ударом: то резкой ремаркой, то демонстративным игнорированием аргументов, то сухим «обсудим позже», которое означало «никогда». В глубине души он прекрасно различал, что его раздражение состоит из двух долей: зависти к ясной, тихой силе Алека и непереносимой тяги к этой же силе. Может, ему и хотелось быть таким же открытым и пойти навстречу, но легче было объявить войну, чем признать в себе нужду. Проще было поставить на стол шахматы и двигать фигуры, чем протянуть руку. И когда Алек, не сразу понимая, с чем имеет дело, первые пару недель пытался быть тем самым вежливым, теплеющим при разговоре коллегой, Магнус уже закрепил роль соперника так плотно, что любая попытка сближения казалась угрозой сценария, где он обязан оставаться лучшим. Сначала Алек действительно не понимал, что происходит. Он приходил на встречи с тем же спокойным, открытым выражением лица, с теми самыми вежливыми интонациями, будто всё ещё верил, что общение может быть простым и ясным. Его глаза оставались настороженно-внимательными, но в них светилась надежда на профессиональное партнёрство, на то, что они смогут работать бок о бок, без этих ледяных барьеров. Недоумение держалось какое-то время: он видел, что каждое слово воспринимается в штыки, что любая инициатива подвергается жёсткой проверке. Но вместо того чтобы отступить или попытаться снова протянуть руку, он постепенно начал подстраиваться под заданный ритм. Словно понял, что если Магнус ведёт игру, то проще не ломать её, а принять правила. Так в его манере общения появились зеркальные жесты: он стал отвечать той же холодной чёткостью, тем же саркастическим оттенком в голосе, тем же напряжённым контролем за каждой мелочью. Он не падал духом, не уходил в тень, но словно натянул собственную маску, вежливую, но твёрдую, готовую к столкновениям. В этом было что-то одновременно раздражающее и захватывающее: Магнус чувствовал, что наконец-то встретил противника, способного выдержать его остроту, и от этого борьба только разогревалась. И вот какое-то время спустя их перепалки стали естественной частью рабочего ритма. Никто из них не называл это войной, но оба знали, что это был именно тот тонкий баланс, в котором каждый шаг был вызовом, каждая улыбка – ударом, каждая ремарка – ходом на доске. Алек больше не выглядел озадаченным. Он смотрел на Магнуса так, как смотрят не на чужака, а на соперника, которого стоит уважать. И только теперь, сидя в кресле напротив Джослин и слушая тихое бульканье аквариума, Магнус осознал: именно тогда он и упустил шанс. В тот первый день, когда мог принять протянутую руку, когда мог позволить себе не строить стену. Вместо этого он выбрал игру. Он сам оттолкнул Алека, сам спрятался за колючками и сделал вид, что ему никто не нужен. И, может быть, именно с этого началось то, что теперь болело так остро – его вечная привычка оставаться одному. – Ты сейчас о чём-то думаешь, – сказала Джослин спокойно, не делая этого вопросом. Она сидела чуть наклонившись вперёд, руки сложены на коленях, взгляд мягкий, но внимательный. – Хочешь поделиться? Магнус прищурился, сжал руки на груди ещё сильнее, как будто хотел удержать мысли внутри. – О прошлом, – выдохнул он неохотно. – О чьём-то или о своём? – И о том, и о другом. Она кивнула, принимая это как более чем достаточный ответ, и снова на несколько секунд дала тишине заполнить комнату. Её молчание не давило, а оставляло пространство для того, чтобы он сам решал, что и когда сказать. Он сидел, глядя на колеблющиеся блики от аквариума на стене, и впервые за последние дни поймал себя на том, что хочет хотя бы немного поделиться тем, что носит внутри. Не всё, просто крохотный кусок, который уже слишком тяжёлый, чтобы оставлять его там, в темноте. Джослин он видел в первый и, возможно, единственный раз. В этом и заключалась странная свобода: если рассказать ей, это не вернётся к нему обратно в виде ожиданий или жалости. Это растворится здесь, в четырёх стенах. – Ты сказал, что тебя заставили прийти, – мягко заговорила она, не спеша разрушать его молчание. – А что было бы, если бы они не настояли? Магнус дёрнул плечом, взгляд скользнул мимо её лица. – Ничего, – ответил он коротко. – Продолжал бы сидеть там, где был. Закрывшись. Его голос прозвучал сухо, почти отрывисто, но внутри уже шевельнулось продолжение. Он бы не только остался закрытым, он всегда так жил. Он не умел делиться, особенно потерями. Каждая новая рана становилась ещё одним поводом строить стены выше. – Это, наверное, очень утомляет, – тихо сказала Джослин после короткой паузы. – Носить всё в себе. Магнус усмехнулся, но не горько, а устало, и кивнул, словно признавая очевидное. – Утомляет, – подтвердил он, опустив взгляд на собственные руки. – Может, тогда попробуем иначе, – предложила она мягко. – Поделись чем-то одним. Не всем сразу, не тем, что кажется непосильным. Просто одной вещью, которая гложет сильнее всего. А я постараюсь помочь тебе её удержать. Магнус приподнял голову, посмотрел на неё исподлобья. В его усмешке мелькнула тень скепсиса, но глаза оставались серьёзными. – А что, если это нечто ужасное? – спросил он тихо, но голос прозвучал так, словно за словами стояла настоящая угроза. Джослин не отвела взгляда, но и не прибавила нажима. Её голос остался таким же спокойным, как и прежде, будто вопрос Магнуса не содержал в себе угрозы, а был обычным уточнением. – В этом кабинете нет «ужасного», – сказала она тихо. – Есть то, что ты носишь с собой и что тяжело тащить одному. Если ты решишь это сказать, я выслушаю. Если решишь промолчать, я тоже приму это. Она слегка наклонила голову вперёд, зелёные глаза оставались открытыми и мягкими. – Здесь тебе не нужно быть идеальным, сильным или правильным. Здесь ты можешь быть любым. Слова легли мягко, но точно, и Магнус почувствовал, как что-то внутри болезненно дёрнулось в ответ. Он сжал руки сильнее, взгляд его метнулся в сторону аквариума, где золотистая рыбка скользнула сквозь пузырьки воздуха, и на секунду ему показалось, что всё слишком зыбко, слишком хрупко, чтобы доверять. И всё же мысль мелькнула: если где-то и можно вытащить наружу то, что он боялся даже думать, то именно здесь. Магнус глубоко вдохнул, но воздух в груди застрял, плечи напряглись. – Когда умирает кто-то близкий… – начал он, держась взглядом за аквариум. – Ты должен чувствовать боль. Отчаяние. Так, по крайней мере, принято. Он облизнул пересохшие губы, опустил взгляд в пол. Пальцы нервно барабанили по подлокотнику кресла, потом сжались в кулак. – А у меня… – он запнулся и качнул головой, будто сам себе не верил. – У меня сначала было другое. Джослин не двинулась и не перебила. Её молчание удерживало для него пространство, в котором он мог продолжить. – Когда я поднял трубку и услышал короткие всхлипы, – Магнус покусал нижнюю губу, – я уже знал, что случилось. Я знал, что он мёртв. Голос дрогнул, и он осёкся. Пальцы вцепились в ткань брюк, будто только так он мог удержать себя от того, чтобы разломиться прямо здесь. Он замолчал, губы приоткрылись, но следующие слова не вышли. Внутри поднялась тяжёлая волна мыслей, и он сам испугался, что если скажет их вслух, то уже не остановится. Он не мог говорить про здешнего Алека. Не имел права, он не был свидетелем его смерти, не был близок с ним. Но Джослин знала его как мужчину, потерявшего возлюбленного, и поэтому Магнус мог прикрыться этим и рассказать своё. Про отца. – Всё детство, всю жизнь я… – Магнус снова сделал паузу, – представлял, как уходят те, кого я люблю. Я так привык готовить себя к худшему, что в мыслях хоронил их десятки раз, – он усмехнулся горько, коротко, и тут же откинулся назад, словно от собственных слов стало тесно. На лице Джослин не дрогнул ни один мускул. Она только качнула головой и тихо спросила: – Что заставляло тебя хоронить их в мыслях заранее? Её голос был мягким, но в нём не было сочувственной сентиментальности, скорее профессиональная осторожность и человеческая настойчивость. Магнус почувствовал, как в груди что-то сжалось, открыл рот, закрыл, ещё раз вдохнул, и молчание перед ответом растянулось на несколько бессмысленных ударов сердца. Он опустил взгляд на сжатые в кулаки пальцы и провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони. – Я… – он запнулся, – я всегда держу в голове самый худший вариант. Не потому что я мрачен или получаю от этого удовольствие, – он усмехнулся, и смех прозвучал словно скрежет, – а потому что так я знаю, что смогу жить дальше. Он поднял глаза, и в них скользнула искра стыда. – Я репетирую всё. Всегда. Каждую мелочь. Я готовлюсь к любому разговору, к любому взгляду, к любому вопросу, который могут задать. В моей голове постоянно крутятся диалоги – десятки, сотни, – и половина из них никогда не случится. Но если случится, я должен быть готов. Магнус вздохнул резко, коротко, как человек, уставший тащить сам себя. – Я придумываю, что скажу, как скажу, какие слова выберу. Продумываю интонацию, паузы, даже то, куда посмотрю в этот момент. Если кто-то вдруг спросит о том, чего я боюсь, я уже держу готовый ответ. Если решат обвинить, я уже знаю, чем оправдаюсь. Если попытаются утешить, у меня есть заготовка, как оттолкнуть. Плечи его приподнялись, и он сделал жест рукой в воздухе. – Это никогда не останавливается. Внутри меня бесконечный театр, репетиции. Я играю все роли сразу: и себя, и собеседника, и судью. Я учусь заранее проигрывать и заранее держать удар. Потому что тогда, когда удар действительно приходит… больно, но не так неожиданно. Он замолчал, прикусив губу. Пальцы снова сцепились, костяшки побелели. – Иногда я думаю, – добавил он тише, – что проживаю в голове больше жизней, чем в реальности. И в каждой я обязан быть готовым. Джослин не сразу ответила. Несколько секунд она просто смотрела на него, спокойно, без нажима, будто давала словам осесть. В её лице не было ни удивления, ни осуждения, только внимательность. – То, что ты описываешь, – сказала она наконец, – звучит так, будто ты живёшь в осаде. Всё время на стенах. Всегда с оружием в руках. Магнус кисло улыбнулся и пожал плечами. – Я привык. Это мой способ не зависеть от перемен. Джослин чуть склонила голову набок, зелёные глаза оставались спокойными, но в них мелькнула тёплая настойчивость. – А ты сам чувствуешь, насколько это тяжело? – спросила она негромко. Магнус задержал взгляд на своих руках. Пальцы сжались в замок, костяшки побелели, а в груди поднялось знакомое напряжение. Щёки вспыхнули жарко, стыдно, как будто Джослин сейчас увидит самую уродливую его часть. – Да, – сказал он глухо, не поднимая глаз. – Тяжело. Всегда тяжело. Он сделал вдох, но воздух застрял, горло саднило. – И, наверное, именно поэтому… – он осёкся, сжал губы, но всё же договорил, – когда я услышал по телефону, что он умер, первой реакцией было… облегчение. Магнус моргнул быстро, будто хотел загнать слова обратно, но они уже прозвучали, звеняще и страшно. – Потому что больше не нужно было тащить это. Не нужно было каждый день заново репетировать, как потеряю его. Как будто я наконец сдал экзамен, к которому готовился всю жизнь. Он провёл ладонью по лицу и закрыл глаза. Несколько секунд сидел так, будто укрывался от света, от слов, от самого факта, что сказал это вслух. В груди поднялась острая волна страха: если он поднимет взгляд, то увидит осуждение. Увидит, что она смотрит на него так же, как он сам смотрит на себя в зеркале – с презрением, с холодным «как ты мог». Эта мысль жгла изнутри, и поэтому он не решался отнять ладонь от лица, задерживая себя в темноте, где хотя бы можно было не видеть приговора в чужих глазах. В комнате воцарилась тишина, густая, терпеливая, как мягкое одеяло, и Джослин не спешила заполнять её словами. Когда она всё же заговорила, голос её оказался тихим и уверенным, словно в нём не было ни грамма сомнения: – Облегчение не делает тебя плохим, Магнус. Это только значит, что ты слишком долго жил в страхе. Что твоя любовь была больше, чем ты мог вынести один. Она чуть подалась вперёд, и её слова звучали так просто, будто они существовали всегда, только он их раньше не слышал: – Ты любил его. И любишь. Даже через это чувство. Магнус резко втянул воздух, ладонь соскользнула с лица, и глаза сами наполнились слезами. Он попытался заморгать их обратно, прикусил губу, но не смог удержать. Слёзы пролились горячими дорожками, и вместе с ними прорвался короткий, сдавленный всхлип. Он впервые позволил себе плакать не от вины и не от усталости, а оттого, что его не осудили. Магнус опустился ниже в кресле, сгорбился, словно в нём вдруг что-то сломалось. Он закрыл лицо обеими руками, пытаясь удержать слёзы внутри, но они всё равно текли сквозь пальцы. Плечи вздрагивали короткими, неровными рывками, и с каждым всхлипом казалось, что он становится меньше, тише, прозрачнее. Джослин не сделала ни одного движения, чтобы остановить его или утешить. Она не бросилась с объятиями, не стала говорить, что всё будет хорошо. Она просто сидела рядом. Её молчание было тёплым и живым, как присутствие, на которое можно опереться без слов. И в этом молчании было больше принятия, чем во всех возможных фразах. Магнус плакал долго, пока тело не вымоталось и дыхание не стало чуть ровнее. И когда наконец вытер глаза и выдохнул, внутри впервые за долгое время не было тесно. Боль осталась, но рядом с ней появилось место, в котором можно было дышать.

***

Когда Магнус вернулся, квартира встретила его иным состоянием. Исчезли бутылки, грязные тарелки и серые разводы на кружках. Шторы висели ровно, окна были вымыты, и воздух казался чистым, лёгким, обновлённым, как будто комната сделала глубокий вдох и выдохнула весь застой. Пол блестел, подоконники были пустыми, и даже запах изменился: вместо перегара и дыма теперь чувствовалась слабая, едва уловимая свежесть моющих средств. Квартира всё ещё оставалась той же, но в ней стало просторнее. Словно кто-то убрал не только грязь, но и часть висевшей здесь скорби. Магнус остановился у входа, медленно провёл взглядом по комнате. Казалось, что здесь теперь возможно жить, хотя из него самого жизнь будто ушла. Он шагнул внутрь, положил ладонь на спинку стула, скользнул пальцами по ровной поверхности стола и вдруг понял, что не чувствует ничего. Ни благодарности за порядок, ни раздражения из-за вмешательство, ни облегчения. Внутри зияла пустота. Опустошение расползалось по телу медленно, но настойчиво, оставляя за собой странный холод. Казалось, что из него вытянули воздух, мысли, даже усталость. Он смотрел на ровные поверхности, на аккуратно сложенный плед, на пол без следов шагов и не находил в себе ничего, что могло бы на это откликнуться. Словно жизнь на время выключили, и он остался лишь оболочкой, которая ходит по комнате, двигает руками, делает вдохи и выдохи, но всё это не имеет значения. Нестерпимо хотелось лишь одного: рухнуть в постель и ждать возвращения домой. Мысль о том, что нужно лишь дотянуть до полуночи, вдруг показалась почти сладкой. Время казалось чем-то вязким, чужим, и он хотел сбежать, снова перелистнуть реальность, как слишком тяжёлую страницу. Забраться под одеяло, закрыть глаза и позволить перстню выдернуть его отсюда, в его реальный мир, где боль будет другой, где он снова сможет заняться чем-то, что отвлечёт, уведёт, заставит забыть. Лечь в постель и ждать. Просто ждать, пока стрелки доползут до нужного часа, и дверь откроется. Так Магнус и поступил: закутался в одеяло и уставился в потолок, наблюдая, как меняется свет. Сначала комната ещё держала мягкие остатки дня, мягкие, тусклые. Потом стены начали темнеть, тени легли гуще и длиннее, наползая друг на друга. В углу дрогнула полоска света от фонаря за окном, медленно потянулась по стене, как жидкое золото, и застряла в стекле шкафа, отражаясь тусклым бликом. С улицы врывались огрызки чужой жизни: шум машин, редкий смех, лай собаки. Внутри же квартира погружалась в вязкую, неподвижную тишину. Часы на прикроватной тумбочке мигнули восемью, потом девятью. Время ползло лениво, будто нарочно дразня. Магнус то закрывал глаза, то снова открывал, вслушиваясь в тиканье, в гул улицы за окном, в собственное дыхание. В десять он перекатился на спину, в одиннадцать – на бок, пряча лицо в сгиб локтя. Через несколько минут он поменял позу, уткнулся щекой в подушку и уставился в темноту комнаты, разрезаемую бледным светом луны, пробившимся сквозь неплотно сомкнутые шторы. Лунный луч лёг полосой на стену, скользнул по тумбочке и зацепился за что-то маленькое. Металл тихо блеснул, едва заметный, тонкий отсвет на петлях. Магнус прищурился и разглядел: на верхней полке лежала небольшая бархатная коробочка. Она выглядела почти чёрной в полумраке, но лунный свет цеплялся за её контуры, выдавая форму, которую невозможно было спутать ни с чем другим. Магнус замер, словно тело отказалось повиноваться. Взгляд зацепился за коробочку, и в груди что-то дрогнуло, будто сердце на мгновение сбилось с ритма. Он не шелохнулся — только слушал собственное дыхание, чересчур громкое в этой тишине. Мелькнула мысль: не трогать. Сделать вид, что он не заметил. Пусть эта вещь останется просто частью комнаты, чужой деталью, которой он не коснётся. Но чем дольше он смотрел, тем ощутимее становилось притяжение. Бархатный силуэт на полке будто дышал в такт его сердцу, а тонкая искра света на петлях не позволяла отвести глаза. Он сжал пальцы в кулак под одеялом, пытаясь удержать себя от движения. Но рука предательски ослабла, выскользнула наружу и медленно потянулась к тумбочке. Пальцы коснулись бархатной поверхности, мягкой, чуть шероховатой. Коробочка была лёгкая, но в ней ощущался вес. Магнус поднял её с полки, повернул в руке. Сердце ухнуло вниз, словно он вдруг сделал шаг в пустоту. Он не открыл её, не смел, но уже знал, что там. Догадка кольнула слишком остро, почти больно. Он сел в постели, откинув одеяло на колени, и нащупал выключатель лампы. Тёплый, жёлтый свет разлил круг вокруг, вытесняя тени. Коробочка в его ладони засияла мягким матовым блеском, бархат отбрасывал глубокие тени, а маленькие петли сверкнули в ответ. Магнус уставился на неё так, будто от этого взгляда зависело, что он унесёт с собой в реальный мир. Сердце билось глухо и тяжело, и с каждой секундой тянуло сильнее: открыть или спрятать обратно, сделать вид, что ничего не было. Мысли спорили, и обе стороны казались одинаково невыносимыми. Он провёл большим пальцем по краю бархата и заметил: крышка чуть приоткрыта. Совсем немного, но достаточно, чтобы из тонкой щели выглядывал уголок бумаги. Белый, аккуратно сложенный, он бросался в глаза куда сильнее, чем сама коробка. Магнус задержал дыхание. Его пальцы дёрнулись к крышке, подцепили ногтем край бумаги и медленно вытянули её наружу, оставив коробочку закрытой. Листок был сложен вдвое, тонкий, чуть шероховатый на ощупь. В тишине квартиры звук шуршания бумаги прозвучал слишком громко. Почерк оказался узнаваемым сразу – ровный, сдержанный, чуть угловатый, таким Алек писал и в его мире. «Ты, скорее всего, нашёл это раньше времени. Я плохо умею прятать то, что слишком важно. Я собирался сказать лично, но, если вдруг всё пойдёт не так, знай: я люблю тебя. Я буду любить тебя всегда, в каждом моменте существования этого мира. И в каждом из возможных других миров. Где бы ты ни встретил меня, я тебя там люблю. Выходи за меня, Магнус». Слова на листке прожгли его изнутри. Магнус застыл, бумага дрожала в его пальцах. Он перечитал строчки ещё раз, будто хотел убедиться, что они не исчезнут, что это действительно написано для него. Сердце билось так громко, что грозило пробить грудную клетку, и казалось, что тишина комнаты держит каждое его движение в плену. Он медленно поднял взгляд на коробочку. Рука сама потянулась к крышке, словно сопротивление уже было невозможным. Щелчок петли прозвучал так громко, что он невольно задержал дыхание. Внутри, на мягкой тёмной подушечке, лежали два кольца. Простые, без излишнего блеска, но в их скромной форме было что-то безоговорочно целое. Магнус уставился на них, и в груди кольнуло так остро, что он едва не согнулся пополам. Глаза защипало, и он моргнул, но слёзы всё равно подступили. Это было не то облегчение, что обрушивалось после долгих лет страха, и не то горькое горе, которое выматывало его последние дни. Это было что-то иное, мягкое, обжигающее, нестерпимо нежное. Любовь здесь была. Настоящая, сильная, такая, что не боялась слов «всегда» и «во всех мирах». Алек этого мира выбрал его, хотел связать с ним жизнь. И именно от этого в груди стало особенно пусто. Потому что в его собственном мире всё вышло иначе. Там Алек выбрал другого. Его страх – остаться единственным, кого не выбрали, – превратился в реальность. Все эти миры, все эти возможности показывали одно и то же: любовь могла быть его. Но только не там, где он сам живёт. Магнус прижал пальцы к губам, сдерживая всхлип, и позволил слезам всё же скатиться вниз. Мир вдруг раздвинулся на два слоя: в одном была эта коробочка, кольца, записка, в другом – та реальность, где он лишён всего этого. Он сидел так долго, сжимая коробочку в одной руке и смятую записку в другой. Слёзы высохли, оставив после себя сухую стянутость на щеках и опустошение внутри, как будто всё, что могло болеть, уже выжгли до основания. Магнус медленно закрыл коробочку, не убирая её далеко, и лёг обратно, прижимая к груди, словно это могло хоть на миг вернуть тепло. Лампа на тумбочке осталась гореть, но свет её казался слишком резким, и он отвернулся, уткнувшись лицом в подушку. Часы мигнули половиной двенадцатого. Стрелки тянулись мучительно медленно, каждое движение было как капля в пустыне. Магнус гладил большим пальцем бархатную поверхность коробочки и чувствовал, как с каждым ударом сердца внутри крепнет одно желание: чтобы время ускорилось. Чтобы перстень скорее открыл дверь. Он не хотел больше задерживаться в комнате, где осталась чья-то любовь, но не его. В жизни, которая могла быть, но не станет. В мире, где он опоздал. «Полночь», – подумал он, закрывая глаза и крепче прижимая к себе коробочку. «Пусть уже придёт полночь. Пусть этот мир отпустит меня». Без четверти двенадцать он уже не выдержал и сел в кровати. Коробочка с кольцами лежала у него на ладони, отражая тусклый свет ночника. Лунный отблеск пробился сквозь щель в шторах и скользнул по металлу, вспыхнув мягким серебром. Магнус задержал взгляд на этом свете, и в груди снова заныло, но уже тише, как от далёкой раны, которую невозможно исцелить. Когда стрелки наконец сомкнулись на полуночи, перстень на пальце ожил. Лёгкая вибрация пробежала по руке, в груди сжалось дыхание. Свет разросся изнутри, вытесняя стены, кровать, даже сам воздух. Всё дрогнуло, словно ткань мира треснула, и Магнуса потянуло в разлом. В тот миг он снова почувствовал то, о чём так долго боялся думать. Облегчение. Чистое, резкое, как глоток воздуха после долгого погружения. Но теперь он не оттолкнул его. Он позволил облегчению заполнить его целиком. Свет заволок глаза, и последнее, что он успел различить, был лунный блик на кольцах – чужое «всегда», которое так и осталось не его. А потом он исчез.