Луна оплакивает зарю – близится смертный час

Все тропы, кроме ведущей к хижине лесной,

Заметны,

Все раны, кроме веками кровоточащей,

Излечимы,

Все зелья, кроме настоянных в лунном сиянии,

Живительны,

Все встречи, что не под сенью кладбищенских тисов,

Светлы,

Все поцелуи, холодом могильным не дышащие,

Горячи.

Мир строится вокруг незримой оси; крутится подобно волчку на столе, выточенному из старого дуба и украшенному причудливой, полустертой резьбой. Крутится, крутится безостановочно, да никак не остановится, смазывая границы между грезами и явью, увлекают за собой в головокружительном танце листья, облака, мысли… Где грань, разделяющая призрачное и осязаемое? Ты во сне или в преддверии безумия, где границы сущего расплываются? Ты во сне или в реальности? Ты во сне или… Лайла моргает часто-часто, разгоняя пелену дремоты, которая, впрочем, никогда не рассеивается полностью, лишь ненадолго редеет, позволяя увидеть проблески ясного сознания. Сон — это роскошь, недоступная бессчетное количество лет и утраченная вместе с детской беззаботностью и верой в чудеса. Сколько именно — она уже и не помнит, да и зачем ворошить прошлое, полное разочарований? Время для нее давно потеряло свой привычный смысл, превратившись в тягучую, вязкую субстанцию, в которой прошлое, настоящее и будущее неразрывно переплетены. Реальность же всегда врывается в ее мир резко и неожиданно — ледяным, пронизывающим до костей порывом ветра, срывающим последние листья с деревьев, колючим инеем, покрывающим по утрам пожухлую траву, гробовой тишиной, заставляющей прислушиваться к каждому шороху, каждому скрипу ее старенького уединенного жилища, затерянного в непролазной чаще леса. И эта свежесть ноябрьского утра — не исключение. Она обжигает легкие, заставляя невольно поежиться, задернуть плотнее выцветшие шторы на окнах, за которыми уже вовсю хозяйничает осень, расписывая вид за окном буйными, небрежными мазками. Деревья, словно разодетые в праздничные, но уже увядающие наряды, щеголяют багрянцем и золотом, а под ногами, если бы Лайла вышла за порог, зашуршал бы ковер из опавших подгнивающих листьев. Прохладный влажный воздух, проникающий даже сквозь мельчайшие щели в оконных рамах, пропитан терпким ароматом прелой листвы, грибов и промерзшей земли — запахом увядания и приближающейся зимы. Где-то вдалеке, подобно предвестнику перемен, каркает ворон — крик эхом разносится в гнетущей утренней тишине. Осень всегда было особенной для нее: в конце концов, это то самое время, когда грань между миром живых и миром мертвых становится особенно тонкой. Точно так же, как паутина, унизанная жемчужинами утренней росы, прогибается под их весом, так и завеса между мирами — видимым и незримым — истончается, трепеща на холодном ветру. В эти дни Лайла, как и положено белой ведьме, ощущает это особенно остро — словно ее собственная кожа становится проницаемой для шепота духов и прикосновения иного бытия. И это никогда не было для нее ни страшно, ни отвратительно. Скорее — давно стало частью ее существования, естественным продолжением магии, что питалась силами природы, вплеталась в ее кровь подобно корням древнего дерева, уходящего в самую глубинную суть земли. На рассвете, еще до того, как первые робкие лучи солнца прорезали густую пелену тумана, похожего на дымчатое покрывало, Лайла собрала горсть багряных листьев рябины, покрытых мельчайшими каплями росы, и несколько веточек вереска с нежно-лиловыми цветами — наверняка те пригодятся в ближайшее время. На столе перед ней сейчас — разложены ингредиенты для целебного зелья: высушенные корни барбариса, свернутые в тугие спирали, похожие на спящих змей; лепестки лунного цветка, собранные в ночь полнолуния и хранящие в себе серебристый блеск; измельченные ягоды волчьей бузины, черные и блестящие, как глаза лесного зверя. Взгляд цепляется за что угодно, но самого главного не находит — грибов руккхашава, необходимых для завершения зелья. Лайла вздыхает и устало потирает виски — все-таки придется еще раз выйти на улицу, — после чего накидывает шаль, молниеносно выскальзывая из дома. Дверь тихо скрипит, закрываясь на ключ. Нужно поторопиться. Лес Мотийимы горит ярко-синим, нещадно слепит уставшие глаза. Лайла вдыхает прохладный воздух полной грудью, наполняя им легкие без остатка, ведь так было нужно. Так каждый вздох не оставляет внутри горькое послевкусие полыни и щемящее чувство одиночества. Лайла давно привыкла. Привыкла к хрусту сухих листьев под ногами, пронзительному свисту ветра в голых ветвях, серому небу, нависшему над лесом, будто старая, прохудившаяся крыша. К всепоглощающей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в очаге да шелестом страниц старинных, потрепанных гримуаров. Одиночество — молчаливый родной собеседник и неизменный хранитель тайн на тернистом пути ее долгой жизни. Другого она и не желала, да и не нуждалась. Лайла оглядывается — по обыкновению, лес вокруг, словно сошедший со страниц сказки, невероятно красив, вот только после долгого пребывания в темноте даже слабый свет бьет по сетчатке, вызывая резь в глазах. Наклонившись, она осторожно срезает грибы маленьким серебряным ножиком, подаренным ей Кавехом много лет назад. Лезвие легко скользит по плотной ножке гриба, не причиняя ему вреда. Лайла собирает ровно столько, сколько нужно для настойки, не больше. Ведь она — не разрушительница, а созидательница. С детства ее учили брать у природы только то, что действительно необходимо, не стремясь навредить или нарушить ее гармонию. Ведь ее магия — это магия жизни, а не смерти. Как жаль, что большинству смертных, ослепленных жадностью и невежеством, это понять не дано. Они боятся того, чего не понимают, и стремятся уничтожить все, что отличается от них самих. Абсолютно все, что выходит за рамки их узкого, ограниченного мировоззрения. Несмотря на холод, пробирающийся под одежду и заставляющий неприятно ежиться, в родной уголок она возвращается неохотно — бескрайние лесные просторы Сумеру в эту пору чрезвычайно прекрасны. Насладиться этим великолепием, увы, она не успевает — каждая минута сегодняшним утром на счету. В ее небольшом скромном домике, где единственным источником света служит потрескивающий очаг, нет ни водопровода, ни электричества — привычных благ цивилизации, без которых большинство людей не представляют себе жизнь. Крыша, покрытая дранкой, прошлой зимой, особенно снежной и суровой, прохудилась в нескольких местах, и сейчас во время сильных ливней капли дождя, словно непрошенные гости, настойчиво барабанят по старым половицам. Но Лайла никогда не жалуется, не ропщет на неудобства и лишения. Она сама решила жить в добровольном отшельничестве, избрав уединение и покой суетной жизни в деревне, где каждый день похож на предыдущий, а люди слишком заняты своими мелкими проблемами и сплетнями. До ближайшего поселения — долгий и утомительный путь по извилистым лесным тропинкам, не меньше четырех с половиной километра, а до первого магазина — все десять. Жители деревни не очень разговорчивые — по крайней мере с Лайлой они говорить опасаются, предпочитая лишний раз не встречаться с ней глазами. Одни относятся к ней с опаской и недоверием, бросая украдкой косые взгляды, другие же с откровенной неприязнью оглядываются, сплевывая через левое плечо, либо просто-напросто избегают ее, — еще бы, ведьма! — бормоча себе под нос что-то про нечистую силу и сглаз. Но даже они, эти самые недоброжелатели, втайне благодарны Лайле за помощь: ведьма никогда не оставляет людей в беде и лечит их болезни отварами из трав, собранных собственными руками, помогает с урожаем, шепча над всходами заклинания, защищающие от засухи и вредителей, и даже иногда предсказывает погоду, точно и безошибочно, вглядываясь в ночное небо, усыпанное россыпью далеких звезд. Лайла тяжело вздыхает, переступая через порог в темную, пропахшую сыростью и травами, но чистую прихожую: чистую настолько, насколько это возможно в доме, где живет не только ведьма, но и кот с дурным характером. Усталость сковывает движения, затуманивает взгляд и тяжелым грузом давит на плечи, заставляя ссутулиться. Бессонница, к ее глубочайшему сожалению, — верный страж ночи, долгие годы не дающий погрузиться в желанный мир снов, где нет места тревогам и заботам. Ночные часы Лайла обычно проводит в лесу: бродит по тропинкам, вдыхая прохладный воздух, слушая шелест листьев и таинственный, зашифрованный язык звезд, мерцающих в чернильной глубине неба. Лишь в эти часы она чувствует себя по-настоящему свободной от тяжести обязанностей и бремени одиночества. Разумеется, она бы предпочла этому мучительному бодрствованию здоровый, крепкий сон, но выбирать не может — потому приходится довольствоваться тем, что выпало на ее долю. Приходится мириться с тем, что ночь для нее — время бодрствования, а день — время для коротких передышек, когда можно немного вздремнуть, не особо боясь пропустить что-то важное. Под ноги вдруг лезет заносчивый фамильяр, сверкая синими кошачьими глазами: изредка Лайла его гладит, когда настроение есть у обоих. Когда нет — как можно скорее гонит от своих ног, не желая видеть и слышать нахального зверя. Сейчас — прогоняет прочь, резко захлопывая скрипучую дверь и отрезая себя от внешнего мира. Слышится недовольное протяжное мяуканье — за дверью остался оскорбленный кот. Вредный, наглый, с глазами цвета глубокого озера на окраине леса Мотийимы, он наверняка уже точит когти о старый, облупленный косяк, выпуская пар своего негодования, и презрительно фыркает. Лайла называет его Скарамуччей: имя, конечно, не совсем подходящее для лесного зверя, слишком уж человеческое и вычурное, но как-то прижилось. Прижился и сам кот — дикий, своенравный, черный комочек шерсти появился у двери ее дома несколько лет назад, худой и продрогший. Говорили родители в детстве: не надо лихо вспоминать — объявится на пороге и сообразить не успеешь. Лайла и не вспоминала, а сам черт в кошачьем обличье явился — и с тех пор стал неотъемлемой частью ее уединенной жизни. Скарамучча, как и положено аниморфу, существо капризное и независимое: бывает, в редкие моменты, когда ведьма решается нарушить молчание, он отвечает ей короткими, рублеными фразами, полными сарказма и скрытой горечи. Захочет — примет человеческий облик и, как всегда, недовольный всем и вся, будет монотонно бубнить под нос, сбивая ее с важных мыслей. Особенно, когда его покой нарушают. А Лайла нарушает покой этой бесчувственной заразы слишком уж часто. Каждый знакомый говорит, что странное у нее животное: то ласково трется о ее ноги, мурлыча, как довольный котенок, то вдруг шипит и царапается, выгибая спину дугой — воплощение самой тьмы. Мало кто знает, что он не просто наглый кот, а настоящий фамильяр, полноценный помощник ведьмы: даже если топчет иногда листы гримуаров, оставляя на них пыльные отпечатки лап, таскает грязь в дом и сорит шерстью. Зато отпугивает непрошеных гостей добросовестно. А в этих краях обитает множество разнообразных существ: и лесные духи, ревниво охраняющие свои владения, и любопытные домовые, шныряющие по углам в поисках чего-нибудь интересного, и заблудшие путники, ищущие приют от непогоды или спасения от лесных хищников — потому Скарамучча, будучи истинным фамильяром, бдительно следит за тем, чтобы ни одна живая душа не нарушила покой хозяйки. Но в первую очередь — свой собственный, ведь он — существо эгоистичное и самолюбивое, ценящее тишину превыше всего, предпочитающее проводить дни в дреме у теплого очага или на мягкой подушке хозяйки, а ночи — в бесшумных обходах своих владений, тщательно изучая каждый шорох и тень. Так, по крайней мере, думают многие, кто сталкивался с ним хоть раз. Но не Лайла, что знает его как облупленного, видит за маской равнодушия и надменности ранимую душу, способную на глубокую преданность и искреннюю ласку; знает, что его шипение и ворчание — всего лишь защитная реакция, способ скрыть свою уязвимость и неуверенность. Все это время она была уверена: под слоем черной, лоснящейся шерсти бьется горячее сердце, способное на любовь и сострадание. Хотя ведьма и отличалась замкнутым характером, нелюдимостью, она всегда была готова выслушать, выведать его историю и понять, что заставило это невероятно упрямое существо, в первую их встречу представившегося Странником, искать убежище в ее доме. Попытки разговорить кота успехом не увенчались — Скарамучча упорно молчал, лишь изредка бросая колкие фразы, полные презрения к миру и смертным. Бывало, Лайле казалось, что он ненавидит все и всех, включая ее саму, потом — увидела, как он тайком наблюдает за ней своими пронзительными глазами, и в глубине их, за холодной маской безразличия, ей мерещилась какая-то непривычная, необъяснимая тоска. Все же, между ними со временем установилось негласное соглашение: Скарамучча терпит ее странные занятия, а она не пытается его приручить. В конце концов, оба они — изгои в этом мире, отвергнутые и многими не понятые, ищущие утешения в одиночестве. Лайла давно смирилась с тем, что некоторые вопросы так и остаются без ответа, точно запертые сундуки, ключи от которых давным-давно потеряны, рассыпаны в прах временем; некоторые раны никогда не заживут, а некоторые души, подобно мотылькам, будут вечно стремиться к свету, так и не достигнув его, обреченные на вечные блуждания в темноте. Сквозь узкие оконца, затянутые паутиной, пробивается скудный свет хмурого утра, едва касаясь полированных временем деревянных стен, увешанных пучками сухих трав, связками амулетов, звенящих при малейшем дуновении ветра, и пожелтевшими страницами из старинных книг, где ведьма и выискивает нужный рецепт. Лайла потирает нос, пытаясь сдержать нахлынувшее желание чихнуть — пыль и запах трав щекочут ноздри. Тут часто бывает грязь, принесенная на лапах фамильяра или ей самой, но убирают ее быстро и прилежно, не жалея сил, ведь чистота — залог гармонии, а гармония — основа любого магического действа, необходимое условие для того, чтобы силы природы откликнулись на зов ведьмы. Сейчас фамильяр, судя по доносящемуся с улицы недовольному ворчанию и приглушенному писку, охотится на мышей в сарае. Значит, точно ее делу не помешает — и Лайла, отгоняя наваждение, ставит котелок на огонь, принимаясь за работу. Время поджимает, болезнь не ждет, и она должна — обязана — успеть. На столе перед ней — все необходимые ингредиенты для целебного отвара, который обещала приготовить Кавеху — строителю из близлежащей деревни с золотыми руками и сердцем, — что в последнее время страдал от неизвестной хвори, не дающей покоя ни днем, ни ночью. Лайла хоть и не любила покидать свое уединенное жилище, но отказать практически единственному другу в помощи не могла. Дружба для нее — священная нить, которую надлежит беречь денно и нощно, оберегая от колючих шипов равнодушия и студеных ветров предательства. Оборвется — и мир, и без того хрупкий и шаткий, вокруг померкнет, лишившись одного из немногих источников яркого света и живительного тепла, а душа наполнится пустотой и обжигающим холодом, словно опустевший дом, покинутый своими обитателями. Ибо что есть человек без друга? Брошенное дерево, чьи корни не могут найти опоры в выжженной земле, а ветви тянутся к небу в напрасной мольбе о дожде, посреди пустыни, обреченное на медленное угасание под палящим солнцем одиночества. Посему она берегла их дружбу, как самый дорогой дар — лелеяла ее в своем сердце, охраняла от лихого слова, от недоброго взгляда и коварных происков судьбы. Взращивала ее долгие годы терпеливо и нежно: поила чистой водой искренности, укрывала от холодных ветров сомнения и ограждала от палящего солнца ссор. И пускай мир вокруг бушует и клокочет, а несчастья и беды сыплются на нее градом, Лайла непоколебимо уверена, что всегда найдет утешение и поддержку в своих немногочисленных, но верных друзьях. Однако не только теплом дружеских уз жива была душа ведьмы. Долг тяжкий, порой непосильный, но необходимый, зов ремесла — вот что наполняет ее дни смыслом. Ибо не праздное любопытство, не тщеславие, но искреннее желание помочь страждущим всегда влекло ее к изучению древних тайн и постижению сокровенного знания целительства. Ведьмовское ремесло — отнюдь не пустое баловство и не простое механическое смешивание компонентов в нужной пропорции, следуя строгим предписаниям старинных рецептов. Оно сродни приготовлению яда, где цена ошибки — сама жизнь. Одна неверная капля, всего одно неверное движение, малейшее отклонение от завета предков — и вместо целебного эликсира, дарующего исцеление и силы, обрящешь смертельный на вкус настой, способный отправить на тот свет даже самого крепкого и здорового человека, оборвать нить жизни в самом ее расцвете. Лайла, с присущей ей сосредоточенностью и тщательностью, бережно растирает в ступке высушенные корни барбариса — их ломкость отдается тихим хрустом под ее пальцами; добавляет щепотку лепестков лунного цветка и несколько капель сока волчьей бузины. Движения неторопливые, выверенные годами практики, и в этом есть что-то гипнотическое и завораживающее — как наблюдать за танцем змеи перед броском. Для неопытной ведьмы не столь красивое, сколь опасное зрелище. Ведь магия — не детская забава и не пустое развлечение для скучающих умов, а дикий зверь, которого нужно уметь укротить и подчинить своей воле. Иначе он разорвет тебя на части, оставив лишь пустую оболочку. Дар бесценный, ниспосланный свыше, и одновременно с тем — тяжкое бремя ответственности, которое не каждый способен вынести. Аромат трав — горький и терпкий, с нотками влажной земли и древесной смолы — наполняет небольшую комнату, переплетаясь с запахом дыма от тлеющих в очаге поленьев. Лайла вдыхает его глубоко, стремясь напитаться этой первозданной энергией, черпая из нее силы для своей работы. Глаза прикрыты, на лице — сосредоточенность, граничащая с трансом. Превыше всего ныне — не поддаться изматывающей усталости и не задремать за работой. Это всегда было ее проклятием — неспособность отключиться, погрузиться в блаженное небытие сна на несколько часов. Только дремота, короткая и обманчивая, как призрачный мираж в пустыне, дарующая лишь мнимое облегчение и подтачивающая здоровье. Вместе с этим — постоянная усталость, вязкая и непреодолимая, точно болотная тина, грозила поглотить ее целиком и утянуть на дно. Внезапный порыв ветра ударяет в окно, заставив стекла задрожать и зазвенеть. Лайла, ощущая, как веки тяжелеют, а голова клонится к столу, невольно вздрагивает от резкого звука и бросает взгляд на улицу — погода, и правда, портится. Белая мгла, прежде лениво стелющаяся по земле, теперь сгущается, превращаясь в серую ватную простыню, за которой небо уже затянуто свинцовыми тучами. Вот-вот хлынет дождь, и тогда лес за окном превратится в сплошную водяную завесу, скрыв от глаз все привычные очертания. Это не останавливает ведьму — скорее наоборот, еще больше настраивает на нужный лад. Есть в этом что-то магическое и притягательное — созерцать, как природа проявляет свою необузданную силу и небеса плачут, омывая землю своими слезами. Капля дождя разбивается о стекло, оставляя на нем мокрый след. Затем — еще одна, и еще… Вскоре уже целый ливень барабанит по крыше, словно стараясь пробить брешь в ее убежище. Шум нарастает, превращаясь в рев бушующего зверя — ветер завывает в трубе, рвется на волю, точно желая разрушить все на своем пути. Небо рассекают ослепительные молнии, освещая лес яркими, но кратковременными вспышками, и каждый раз раздается оглушительный рокот грома, от которого содрогается земля. Отвар в котелке меж тем продолжает свое таинственное превращение — булькает, шипит, меняет цвет от изумрудно-зеленого до густо-фиолетового. Интересно, думается ей, как люди давным-давно вообще додумались до такого — варить всякую гадость в котлах, настаивать на травах и кореньях? Наверное, от отчаяния. Когда все остальные способы лечения бессильны, остается только уповать на чудо. А чудо — это всего лишь другое название для магии. Первое зелье, скорее всего, сварилось случайно. Быть может, какая-нибудь незадачливая хозяйка уронила в котел с похлебкой пучок целебных трав. А может, охотник, раненный диким зверем, от безысходности приложил к ране листья неизвестного растения — и вдруг почувствовал облегчение. Так, шаг за шагом, люди учились у природы, познавали ее тайны, превращая интуицию в знание, а случайность — в закономерность. Лайла усмехается мыслям краешком губ и подбрасывает в очаг еще одно полено, наблюдая, как языки пламени жадно лижут сухую древесину, разгоняя мрак и холод. Стихия бушует — ярко, бескомпромиссно и завораживающе. Наблюдать за этим можно бесконечно. Вскипает и пенится отвар, издавая тихое шипение — ведьма добавляет в кипящую смесь измельченные в ступке ингредиенты, бережно извлекает из глиняного горшка грибы руккхашава, осторожно срезает их ножки, крошит шляпки и добавляет их в котелок. Осталось только процедить через сложенную вчетверо льняную ткань, разлить по темным стеклянным бутылкам и закупорить их пробками. Одну бутылку для друга, остальное — для окрестных жителей, что наверняка вскоре заявятся к ней со своими хворями. А те, кто брезгуют — украдкой пошлют детей, бормоча молитвы от сглаза. Кавех же будет доволен — отвар обязательно поставит его на ноги в считанные дни, вернет былую бодрость и силы. А Фарузан вновь похвалит ее за исключительные умения, в который раз будет изо всех сил уговаривать стать ее ученицей, делить с ними кров и стол — и будет, пожалуй, более настойчивой, чем обычно, но результат один: Лайла ее прогонит, мягко, вежливо и непреклонно. Зато похвала эта будет звучать искренне, без тени лицемерия, ведь в ней никогда нет ни капли корысти или желания получить что-то взамен — в отличие от тех пустых дифирамбов, которыми ее нередко осыпают жители деревни, скрывая за ними страх и недоверие. Льстивые речи, слетающие с их уст, подобны мыльным пузырям — красивые, переливающиеся всеми цветами радуги, но пустые и недолговечные. Лопнут — и не останется от них даже влажного следа, как будто их и не было вовсе. Так и человеческая благодарность часто бывает сиюминутной и ненадежной, подобно капризам погоды. Сегодня — восхваляют и превозносят, а завтра — готовы камнями закидать. Стоит лихорадке отступить, боли утихнуть — и люди забывают о том, кто вернул им здоровье. Временно забывают о белой ведьме, живущей в глубине леса, ибо страх перед неизвестным всегда сильнее благодарности. Так же быстро рассеиваются их клятвы и обещания — стоит только на горизонте замаячить настоящей беде. А дождь все льет и льет — небеса плачут о чем-то непоправимо утраченном. Даже яркие краски рябиновых гроздьев за окном блекнут, как выгоревшие на солнце ткани. Обычно осень в этих краях сухая и солнечная, бабье лето затягивается до самого ноября, даря последние теплые дни. Но в этом году природа решила нарушить привычный порядок вещей: дожди начались рано, зарядили надолго и без передышки поливали землю, превращая лесные тропинки в грязевые ручьи. В такую погоду даже фамильяр, не брезгующий прогулками под дождем, предпочитал отсиживаться дома, свернувшись клубочком на теплой лежанке у очага. Не видно и просвета — ни единого лучика. Будь Скарамучча здесь — непременно занудно, с язвительным укором и ухмылкой на устах — прочитал бы свои нудные лекции про «циклоны», «антициклоны», «атмосферное давление» — повторяет вечно, из раза в раз, что Нахида его научила, — словом, про то, в чем ведьма и так хорошо разбирается. Умничать эта безэмоциональная зараза любит всегда. Да вот только заткнуть его при всем желании и раздражительности — сложно, однако, это сейчас мало волнует. Ведьма отставляет в сторону бутыль с готовым отваром рядом с глиняной кружкой, наполненной остывшим травяным чаем, остальные — аккуратно расставляет в ряд на полке и накидывает себе на плечи шерстяную шаль, чтобы хоть немного унять пронизывающий холод, цепкими ледяными пальцами сжимающий нутро. Скарамучча, на удивление, не просится в дом. Впрочем, это не так уж и странно — фамильяр редко показывал свою привязанность. Его любовь — как колючий репейник, цепляется за одежду, больно колет, но отцепить невозможно. Бывает, подходит к Лайле, трется о ноги, мурлычет, точно просит ласки. А через минуту — шипит и царапается, выгибая спину дугой. Непредсказуемый, как сама магия. Так и люди: порой ищут тепла и понимания, а получив желаемое — обращаются спиной. Наверное, в одиночестве больше стабильности, меньше ожиданий и, как следствие, — разочарований. Хрусть — раздается у порога. Негромко, но достаточно отчетливо, чтобы привлечь внимание. Лайла настораживается и слушает. Вслушивается и неторопливо направляется к двери. Хруст повторяется, нет, не один, — целый треск ломающихся веток. Кто-то идет, и явно промок уже до нитки — если кто осмелится в такую погоду… Хлоп. В такую рань и погоду гости — редкость. Ноябрьские ливни известны своей жестокостью и внезапностью: приходили без предупреждения, быстро, будто невидимый волшебник щелкнул пальцами. Начинались резко, обрушивались стеной воды — и с той же внезапностью заканчивались. Кто бы это мог быть? Не иначе, кто-то из соседей, угодивших в очередную беду — упал с дерева, обварился кипятком или свалился с неведомой хворью. Стук. Три коротких, нетерпеливых удара. Дверь со скрипом открывается, впуская в дом порыв ветра и дождя. На пороге стоит Фарузан, промокшая до нитки, с побелевшим от холода лицом, а в руках держит плетеную корзину, прикрытую плащом. Ведьма понимает — дело плохо. Хуже, чем она могла себе представить. Ждать до вечера, чтобы передать склянку с лекарством, женщина явно не могла. — Лайла, душа моя, прости, что потревожила тебя в такой непогожий час… — Входите, профессор Фарузан, — тихо отвечает ведьма, отступая в сторону, чтобы пропустить нежданную гостью. — Вижу, Вы продрогли до костей. — Совсем Кавех расклеился, — на негнущихся ногах женщина проходит внутрь, пытаясь отжать подол плаща, но только разбрызгивая вокруг себя дождевую воду. — День ото дня все хуже, а ты, помнится, обещала отвар… Лекарь наш только руками разводит, говорит — старость, мол, не радость… Только ему до старости еще жить да жить! Молодой еще, сил полон! В корзине, протянутой ей — Лайла наперед знает, что лежат дары, — помимо сыра, лежат еще и яйца, заботливо укутанные в льняную ткань, и горсть лесных орехов. Не мора, конечно, но в деревне это ценнее любых монет. Ведьма знает: отказ может быть воспринят как оскорбление, а то и хуже — как проявление недоброй воли. Здесь, вдали от городской суеты, старинные обычаи сильнее любых законов. — Скорее проходите к очагу, отогрейтесь, — Лайла указывает на потрескивающие поленья, — а я пока налью Вам горячего чая с малиной и лесным медом. — Ты ангел, Лайла, а не ведьма, — Фарузан благодарно вздыхает, присаживаясь на низенький табурет и протягивая к огню закоченевшие руки, покрытые сеткой морщин — пожалуй, единственное, что выдает ее истинный возраст. — С ним там совсем беда: то простуда, то подагра, то хвороба неведомая, что ни лекарствами, ни молитвами не выбить. И врачи — ни черта не смыслят, не поймут в чем беда. Только деньги дерут да раздают пустые обещания! — Не так страшен черт, как его малюют, профессор Фарузан, — с легкой усмешкой говорит Лайла, наливая из глиняного чайника ароматный напиток. — Поправится Кавех. Давайте ему отвар, как сказано, — утром, днем и вечером, по две столовые ложки, — и через пару дней будет скакать козликом, вот увидите. Бывало и похуже — выкарабкивались. Многие уже отчаялись, а я их на ноги поднимала. — Дай бог, — Фарузан делает большой глоток горячего чая, и по лицу разливается блаженство. — Диву даюсь, как ты только все эти рецепты помнишь? Голова-то у тебя совсем маленькая, — женщина добродушно смеется, отпивая еще один глоток. — Всю жизнь в книгах, а память — как у слона. — Не в книгах, — мягко поправляет ее ведьма, протягивая небольшую темную бутылку с готовым отваром. — А в самой природе — нужно только уметь слушать и понимать ее язык. Профессор замолкает, вновь делая глоток ароматного чая. Лайла же бросает украдкой взгляд на гостью и усмехается, поймав цепкий, почти хитрый огонек в ее глазах, спрятанный за добродушием. Ну вот, начинается. Похвалила — и вновь начнет просить: не отступится ведь старая упрямая лиса, будет давить и давить. Ученицей своей Фарузан желает ее видеть уже давно — впрочем, ведьма не в силах злиться: видит в ней мать родную — вот только покидать родной дом она не хотела. Но, конечно, открыто говорить «нет» — не в ее правилах. Есть негласные нормы вежливости, их она и соблюдает. — Неведомо, когда закончится этот проклятый ливень, — нарушает молчание Фарузан, ставя кружку на стол, и вот оно! Говорить начала — а это к долгой прелюдии, к скучным попыткам выбить ее из привычной жизни — что только Лайла делала, чтобы прервать попытки, и все — безрезультатно! Заслужить признание и уважение ведьма мечтала с самого детства. Мечтала стоять плечом к плечу с Нахидой. Получать не презрительные взгляды — как всегда получала за знания и отнюдь не светскую речь, — а равные. И когда это действительно случилось — не обрадовалась, а расстроилась, совсем не с таким итогом, конечно, она, совсем еще ребенок, мечтала в будущем, и от той работы Лайла отказалась — уж больно скучная работа дана великими учеными. — Я проводить Вас могу до опушки, — говорит ведьма — пожалуй, самый лучший способ свести разговоры на нет. Увести женщину подальше от этих рассуждений — иначе, будет нудить. Бывало, на пороге часами рассуждали о разном, и никто друг друга так толком и не понял, — и только дождь мог их остановить или редкие стуки. Гости здесь появляются нечасто, слишком долго добираться, только свои могут. — Негоже тебе мокнуть. Сама продрогнешь, заболеешь — кто же мне тогда Кавеха лечить будет? — Да что Вы, профессор Фарузан, мне не привыкать, — Лайла достает из сундука два темных, потертых плаща, наспех надевает свой, поправляя капюшон, и отдает женщине другой. — Я в лесу, как дома. Спорить с ведьмой — себе дороже, это Фарузан знала. Упрямая она, как горный козел. Если что в голову взбредет — не переубедишь. В этой упертости есть что-то, что вызывало у женщины одновременно уважение и легкое раздражение. Как и то, что молодая, умелая ведьма прозябает тут — хоронит себя заживо в глуши. Ее талант заслуживал куда лучшего применения, нежели собирать травы и лечить деревенских дураков, с их глупыми хворями и предрассудками. Сколько уж она ни старалась переубедить — бесполезно: все на своем стоит. Хлопает дверь, скрывая маленький дом от осеннего ненастья, которое развернулось вовсю: вой ветра, треск ломаемых веток, стук дождя — кажется, мир раскалывается, готов обрушиться потоками ледяной воды. Вместе они выходят на крыльцо, ежась от холода — вот-вот и скрутит от непривычной погоды — и Лайла запирает за собой дверь на деревянный засов. Дорогу ведьма знает, как свои пять пальцев, за столько лет протоптала тропинку, однако за беседой легко не туда свернуть. Почва под ногами скользкая, норовящая отправить вниз. Фонарь мерцает, прорезая густой туман, что клубками стелется по земле. А дождь все не прекращается, даже утихать не собирается. Только в самом лесу становится чуть тише — ветки с густой листвой, словно огромный зонт, немного защищают от капель. Неожиданно женщина осекается, цепляясь ногой за выступающий корень — к счастью, Лайла вовремя подхватывает ее под руку, не давая упасть. Профессор ахает — вот, вечно торопится и всегда с трудом держится на ногах. Порою кажется — до дома живой не доберется, обязательно куда-нибудь вляпается. — Не ровен час, так и останусь лежать тут, на корм лесным зверям. — Не говорите глупостей, — Лайла легко усмиряет ее не совсем к месту брошенную мрачную фразу. Женщина, тихо кряхтя, опирается на предложенную руку — шаг, еще шаг. Медленно, осторожно, словно боясь снова споткнуться, с удвоенной осторожностью ступает по размокшей тропинке. — До дома дойдете, не переживайте. Дорога до опушки леса кажется бесконечной — время растягивается, превращаясь в вязкую смолу. Ноги устало утопают в размокшей земле, холодные капли пропитывают одежду, будто забираясь под кожу, но Лайла не обращает внимание на дискомфорт. Сквозь пелену дождя наконец проступают очертания знакомых мест — небольшая деревушка с крошечными домиками, будто бы прилепившимися друг к другу. Видимость — никакая: тусклые огни, мерцающие в густом тумане, походят на глаза лесных зверей. Отсюда до дома — рукой подать. Фарузан заметно оживляется, искренне благодарит ее еще раз и быстро-быстро прощается, чтобы поспешить к больному мужу. Дождавшись, когда силуэт женщины растворится в тумане, Лайла поворачивает назад — в лес — и поправляет сползающий на глаза капюшон.

***

— Альтаир… Джанах… Наджиб… ибн… Хаким… аль-Фарис… аль-Хайтам… — шепчут иссохшие, едва способные произносить звуки потрескавшиеся уста, цепляясь за обрывки имен, как утопающий за соломинку. Вот только как много шагов осталось сделать до ближайшего водоема — черт его знает. Имя за именем — шаг в непрерывном круговороте боли и жалкая попытка впечатать каждое в угасающую, подобно тлеющему угольку, память. Снова, снова и снова по кругу — бесконечный цикл в безбрежном океане времени. Потерян его счет, стерты грани между днем и ночью. Сколько он здесь плутает, полуживой от потери крови — как и каждый смертный, потеря крови всегда доводит до грани существования, однако восстановиться и вновь ожить он может — но как скоро — непонятно. Сапоги, некогда добротные, щеголявшие блеском полированной кожи, теперь превратились в лохмотья, истерзанные долгой дорогой. Кровавые волдыри на ступнях лопаются, сочась сукровицей, а острые камни впиваются в плоть через дыры в подошвах, изводя новой мукой. Каждый шаг — отпечаток боли на пыльной земле, каждый след — горькое напоминание о пройденном пути. Сколько же их было, этих шагов? Сколько имен уже сорвалось с губ, растворившись в безмолвии леса? Сколько еще предстоит пройти, прежде чем туман в голове рассеется и наконец получится вспомнить, кто он и куда идет? В помутненном сознании было трудно, если не сказать невозможно, найти отклик. Только имена… Его собственные имена. Альтаир… Джанах… Наджиб… Сквозь чащу леса, под проливным дождем, он продолжал свой путь, не зная начала и не видя конца. Мир вокруг — размытое пятно серых теней и призрачных очертаний, чрез которую пробиваются отрывки воспоминаний: блеск клинков на солнце, злобные крики преследователей, жгучее ощущение разрываемой плоти. Охотники. Чертовы гады, ведомые слепой ненавистью и жаждой крови. С трудом он понимает — его уже не держат, все, абсолютно все бросили и ушли: зачем зверю раны латать? И до сих пор еще никто за ним не вернулся — но это и хорошо: ублюдков, что гоняются за всеми без разбору — множество. С другой стороны, не так уж хорошо — каждый новый час кажется предвестником чего-то хуже прежнего. Найдут охотники — пощады не будет. Теперь же вокруг — только лес. Темный, враждебный, полный неведомых опасностей. Головокружение нахватывает с такой силой, что мужчина теряет равновесие — будто сам мир переворачивается и валит его с ног. Но падать — нельзя: упасть — сдаться. Мужчина инстинктивно пытается вцепиться в ближайший куст, царапает веткой оголенные до мяса руки, вырисовывает кровавые полосы — однако без толку: силы уже покидают изможденное тело. Все же падает и лежит, как мусор — забытый всеми; встает, бежит, спотыкается, падает, вновь поднимается, гонимый инстинктом самосохранения, и хотя упырь он, законы вселенной никто не отменял, — в первую очередь, — борьбу за существование, что ныне кажется бессмысленной, бесполезной тратой сил. Только запах хвои и прелой листвы, смешанный с металлическим ароматом, бьет в нос и возвращает к реальности. Поблизости — запах чужой жизни… Вампир за версту его чует и каждый раз к нему возвращается. Аль-Хайтам задыхается. Кровь хрипами рвется из легких, обжигая горло, а кашель разрывает грудь. Он едва ли видит, скорее — чувствует. Ощущает всем своим существом чье-то присутствие — теплое, живое, такое близкое, что хочется впиться зубами в эту трепещущую плоть и напиться до отвала. В этот момент мутный взгляд фокусируется на размытом силуэте. Чувство голода — дикий зверь, запертый в клетке ребер — скребется когтями изнутри, поднимается тошнотой к горлу. Только кровь способна унять эту жгучую боль, вернуть силы, заглушить шепот безумия, что змеей вьется в голове и оплетает мысли. Капли собственной крови, стекающей по ладони — жалкая утеха, что лишь разжигает аппетит, делая его неутолимым. Нужно только добраться до чужого тепла, впиться острыми зубами и перекусить. Пережевать. Проглотить. Переварить. Контроль над собой потерян, будто лезвием по горлу провели: тело и разум замирает в ожидании. Только инстинкт диктует свои жестокие, беспощадные правила. Хищник внутри просыпается, рвется наружу. Мир сужается до одной точки — пульсирующей вены на шее жертвы. Хрупкая девушка стоит, как вкопанная, вся промокшая, бледная. В испуганно распахнутых глазах, цвета расплавленного золота, отражаются всполохи молний, разрезающие черное небо. С хриплым рычанием, больше похожим на звериный вой, аль-Хайтам делает рывок вперед, протягивая к чужому горлу дрожащую руку с вытянутыми пальцами. Расстояние между ними — какой-то краткий миг, одно лишь мгновение, разделяющее жизнь и смерть. Еще чуть-чуть… Вместо испуга в глазах девушки — холодное спокойствие, словно она предвидела этот бросок наперед. Сейчас, пожалуй, было бы правильным испугаться, завопить что есть мочи, упасть на колени и умолять о пощаде. Покаяние ей только приснится — просить кого-то — последнее дело. Она лишь качает головой, ведь страх тут ни к чему: голодный и настолько изможденный, кровопийца опасен не больше беззубой дворняги — походит, повоюет и замертво упадет. Убьет неловко, неохотно, может даже извинится, — если язык еще ворочается — а, возможно, молча ускользнет, но это маловероятно: нелюди всегда были упрямы — почти как люди — не признают до последнего свой проигрыш. Легкое движение — и резкая боль пронзает его грудь. Вампир отлетает назад — вдруг падает наземь, хватаясь за разорванную одежду в районе солнечного сплетения. Не физический удар — что-то иное. Нечто ледяное, острое, пронзающее насквозь. Магия. Перед ним стоит та же девушка, однако в золотых глазах нет ни капли страха. Лишь бесстрастное любопытство и усталость, будто она вечность не спала, и неожиданный путник — лишь досадная помеха ее дремоте. — Кто ты? — выдыхает аль-Хайтам, с трудом поднимаясь на ноги, и оседает на землю вновь. Голод никуда не делся, но теперь щедро приправлен опаской и раздражением — девчонка не так проста, как кажется. Слишком спокойна. Слишком уверена в себе. Наверняка не смертная. Сила, что волнами расходится от нее, цепляется за его измотанные нервы, вызывает неприятное покалывание на коже. — Мощная аура тебя выдает. — А ты кто такой, чтобы я перед тобой отчитывалась? — по ушам бьет легкое раздражение. — Шатаешься по лесу, пугаешь честных людей… Еще и на чужое покусился. Нехорошо. — Убить меня решишь, колдунья? Отвечай: звать как? Наглость. Невероятная наглость — в его тоне не просьба, а требование. Смеет ей указывать? Черта с два получит. Она что, приют для заблудившихся кровососов? Вместо помощи, пожалуй, колом осиновым пронзить немедля — только ведь грех на душу брать не хочется. Тем более перед Скарамуччей неловко: придется избавляться от трупа. И в лес глубоко тащить тяжелые останки. Да и что о ней думать после такого будут — мало ей слухов по деревне, охотники и так косо смотрят да сторонятся. В глубине души тотчас оскорбилась пренебрежением к своей персоне, но разве может она пройти мимо? — Вам нужна помощь, — сипит незнакомка, нарушая молчание и подходя ближе — теперь каждый из них мог рассмотреть детали чужого облика и составить верное суждение. Удивительная смесь безразличия и участия в ее голосе заставляет аль-Хайтама невольно напрячься, внимательнее следить за пронизывающим желтым взглядом удивительной, странной девушки — будто она уже приняла какое-то решение, однако не торопится его озвучить — словно Вселенная решила выслушать. Каждого. Впрочем, у ведьмы обычно свои порядки. Только есть законы и есть закономерности — если все пошло не так, стоит продумать от начала и до конца план по решению проблемы, отступая — не спеша. А вампиры спешили. В этом они напоминали людей. Время скоротечно, его не хватает даже долгоживущим, а в особенности тем, для кого каждый день может стать последним. Аль-Хайтам чуть голову к плечу клонит — вампиры при слове «помощь» обычно кривятся, как от кислого молока, — но тут — молчит. Голод и слабость сделали свое дело. Упираться бесполезно. Он лишь слабо кивает. И все же, девушка усмехается — вампиры, как люди, не любят признаваться себе в собственной слабости — гордость она такая штука: отрезает любые сомнения, утихомиривает глупую неуверенность и заставляет смотреть исключительно на сильные стороны. Порою эта самая гордость у всех и вся — становится проклятьем. Особенно — когда не знаешь, что именно гордо и уверенно преподносить в себе. — Не бойтесь, — улыбка расползается по ее губам. — Я Вас не укушу. А вот Вы меня — запросто можете. Девушка наклоняется и протягивает ему руку, помогая подняться на ноги. Выбора нет: остается кивать и идти, но медленно. Вампир следует за ней молча — спотыкаясь и чертыхаясь про себя — и искры сознания вскоре затухают, не успев толком разгореться от неожиданной встречи с белой ведьмой.