Всего лишь дождь

      Небо загремело. Разрывая тишину, через весь Кансай, затрагивая места и вне его, пронесся оглушительный шум. Мошенница вздрогнула и открыла глаза. Спросонья ей померещилось, что разбудил ее вовсе не ливень, а самый настоящий взрыв атомной бомбы. Она всем телом сжалась, а на лбу выступил холодный пот. Тяжело было поверить, что такое могло повториться, но в это верилось даже проще, чем во все, что произошло с ней за последние дни. Шум унялся, а вместо него капли ритмично застучали по старой крыше. Иногда отскакивая от бетона, они попадали на ее лежанку, оставляя темные пятна.       — Всего лишь дождь, — подумала она, переворачиваясь на спину. Прямо над ней в потолке была небольшая дыра, из которой она видела грузные облака, что скрывали звезды. Ночь наступила неожиданно. Было непривычно тихо и непривычно темно. Даже не до конца пробудившись, сознание ожидало увидеть яркие неоновые огни мегаполиса...       Холодная капля упала на ее щеку.        ...вместо них она не увидела ничего. Мошенница поднялась на руках. Спать она больше не могла после того, что ей привиделось, пускай и на пару секунд. Видение было столь страшным, что кости пробирало, а она устала бояться, томясь в неизвестности завтрашнего дня. Она хотела смотреть вперед. За свое краткое путешествие она успела понять одно: если смотришь в глаза опасности, то хотя бы можешь понять, как с ней бороться. Где-то вдалеке она услышала храп Бойца, и это вывело ее из мыслей. Раздражающий прежде громкий звук сейчас неожиданно успокаивал. Мошенница оглянулась. Не было сомнений, что все спали. Пускай акудама и не выглядели как обычные люди, но и они, безусловно, нуждались в отдыхе. Хорошо хоть, что такие опасные индивиды тоже ограничены физическими потребностями, подумала она. Еще пару капель упали на ее волосы, и Мошенница вздрогнула. Ей точно придется перенести лежанку — ливень не собирался прекращаться. Она задумалась. Потерла сонливые глаза. И вдруг вспомнила.       Она ведь не увидела здесь Маньяка.       Встрепенувшись, Мошенница быстро натянула на ноги розовые босоножки и подскочила. Замерла. Нет, нужно было успокоиться. Она не хотела никого разбудить, стало бы только хуже. Ее в очередной раз могли посчитать дурочкой, ведь...чего она только запаниковала? Даже если Маньяк ушел, то так будет даже удобнее. Все порадуются, что больше не придется следить за этим непредсказуемым психопатом. Одной проблемой меньше — это очень кстати, ведь у них и так сейчас их было по горло. И все же она не могла пустить все на самотек. Ей, возможно, может быть, совсем чуточку и самую малость хотелось контролировать ситуацию? И, как говорится, держать друга близко, но врага еще ближе? Хотя она так и не решила, кем ей приходится Маньяк. Но мысль о том, что он исчезнет, почему-то сегодняшней непроглядно темной ночью стала невыносимой.       Ведь если он уйдет, то кто будет ее защищать?       Мошенница несмело ступила вперед. Она шла осторожно, на носочках, боясь разбудить лишнюю пару глаз — все глаза сейчас были лишними. В захолустном, полуразрушенном здании приют себе нашла вся команда, но Маньяка нигде не было видно. Оставалось только... Мошенница подняла взгляд. Вместо входной двери в стене была огромная дыра, из краев которой торчали ржавые концы арматур, а по ту сторону — необъятная серая пустошь, смоченная слезами неба, и посреди нее грязная, старая ванна, в которой безмятежным сном спал Маньяк. Мошенница подошла ближе, невольно кладя руку на холодную бетонную стену. Она прижала другую ладонь к груди и затаила дыхание, словно любуясь диковинным животным.       — Неужели ему не холодно? — пронеслось у нее в голове, и своих мыслей она смутилась. Опустила взгляд в пол, покраснела. Ее не должно волновать его самочувствие. Она вообще не должна о нем думать, но, по причине неизвестной даже ей, думала. Ливень хлестал как из ведра. Стоило лишь на пару минут выйти, как промокнешь до нитки.Такая судьба Мошенницу совсем не прельщала, но...она хотела подойти поближе. Впервые за время знакомства ей стало интересно это белое чудовище, настоящий вестник апокалипсиса. Она сжала ткань на своей груди. Он был ужасен, безумен и лишен хоть какой-то эмпатии. Его срок продлился бы 967 лет, посади его кто в тюрьму. Таких больших цифр она никогда не видела, и даже знать не хотела, какими именно убийствами можно заслужить такое наказание.Но он любил мягкие сладкие маршмеллоу. Сжимал их своими тонкими пальцами и подносил к тонким губам. Сначала облизывал языком, словно размягчая своим теплом, с одной стороны, затем с другой. Они становились мерзкими и липли к его рукам, но он не обращал на это внимание и растягивал удовольствие как мог. Подтаявший маршмеллоу он клал в рот, проталкивая внутрь подушечкой пальца, а следом смыкал губы и недолго жевал, после чего сглатывал, а кадык его заметно дергался. Она долго смотрела на него, и отчего-то ей показалось, что он ест не маршмеллоу, а ее саму, и ноги стали слабыми от странного чувства. Мошеннице пришлось отвести взгляд тогда, но она до сих пор ярко помнила эту картину. И сейчас, возвращаясь к ней, снова ощущала слабость в ногах. Она закусила губу. Это только нежданное путешествие сводило ее с ума, не больше.       Она решилась подойти. Ливень был холодным, ветер промозглым. Но, кажется, он постепенно стихал. Капли падали в воду в ванне, где лежал Маньяк, и расплывались кругами рядом с его телом. Мешковатая белая одежда Маньяка растянулась по всему дну, а там, где вода не касалась ее, прилипала к обнаженному телу. Его волосы вымокли, локоны покоились на лице. Глаза, полные то детского озорства, то ужасающего хладнокровия, сейчас были закрыты. Мошенница облегченно вздохнула. Что угодно отдала, лишь бы никогда больше не смотреть на него.       И все же она продолжала смотреть. И даже очень внимательно. Будто наслаждалась. В каком-то смысле и правда наслаждалась: видеть его такого умиротворенного было до мурашек приятно. С ума ли сошла от одного его вида, но ей захотелось коснуться. Пальчики задрожали. Когда выходила из своего укрытия, она точно не думала, что это взбредет ей в голову, но сейчас неудержимым желанием ее руку влекло к его щекам. Мокрый локон, что делил его лицо на две части, так сильно мешал ей всмотреться в эти тонкие, очаровывающие черты, будто картину испортили пятном, а ей, как неравнодушному реставратору, непременно нужно было его убрать. Она закусила губу в сомнениях. Не стоило так поступать. Он опасен, она же знала. Но сейчас он выглядел так беззащитно, что разум не понимал, почему должен испытывать страх, а потому сердце в пятки не упало, разве что забилось чуть быстрее, и почему-то стало совсем немножко больно.       Мошенница медленно протянула дрожащую руку. Ладонь повисла в воздухе. Капли разбивались о нее, но она не могла двинуться дальше, пускай и оставалось немного. В такой миг ей вдруг почудилось, что во рту пересохло. Они ведь не первый раз касались друг друга, и не то чтобы она когда-то ставила запрет на прикосновения. Да и если б ставила, разве он бы подчинялся ее правилам? Он бы, скорее всего, делал так, как хотел — обнимал ее, хватал, слизывал кровь и даже целовал...Хотя он так не делал. Она подумала об этом, и сердце зашлось в приятном ритме. Чего она себе вообразила и сама не знала. Все это было неправильно. Неправильно, черт возьми. Но разве можно так умиротворенно спать в таком ливне? Разве же ему не холодно?       Потонув в рассуждениях, она сама не заметила, как палец соприкоснулся с его кожей, и он тут же распахнул глаза, будто и не спал вовсе. Маньяк схватил ее за запястье и с силой дернул на себя, а Мошенница ойкнула от удивления и наклонилась к нему, не ожидая ощутить такую силу. Он с пару секунд не узнавал ее, отходя от глубокого сна, но совсем скоро на его лице расцвела улыбка. Охрипшим голосом он сладко произнес:       — Цветочек мой, что же ты здесь делаешь? — улыбнулся еще шире. — Промокнешь ведь и заболеешь.       Мошенница ахнула, стараясь удержаться на носочках. Все ее тело разом напряглось, а брови сошлись на переносице. Она скрипнула зубами. Это было страшно, черт его дери. Сердце так громко забилось, что она словно бы услышала, как кровь течет по венам, устремляясь к мозгу, что судорожно пытался найти ответ.       — Ты не...— она резко заткнулась и начала иначе: — Я не...       И снова не то. Она терялась со словами. Столько мыслей были в голове одновременно, и тем не менее, ни одной приличной не родилось в эти секунды. Мошенница смотрела на Маньяка, а он убивал ее взглядом острым, как лезвие, плавно проходясь по ее шее и опускаясь к ключицам. Он срезал ее одежду. Обнажал душу. Он определенно видел ее насквозь. И его глаза, налитые кровью, покалеченные видимым безумием, сияли.       — Неужели ты... — он смущенно засмеялся, потянув ее за руку к себе: хотел, чтобы она упала к нему в ванну или проверял, как долго она еще продержится на ногах. — Хотела позаботиться обо мне?Я глуп, что так думаю, но ничего другого в голову не приходит. Ха-ха, а может, мой Цветочек задумал убийство? Своими красивыми, красивыми, красивыми, нежными руками. О, а я ведь и совсем не против, незабвенная. Только не буду безвольным телом лежать. Я буду сопро—       Рывок. Она закрыла ему рот ладонями. Крепко сжала его щеки и сдавила. Она легко вырвалась из его хватки, воспользовавшись тем, что он того не ожидал, и тут же потеряла равновесие, упав животом на бортик, свалившись на колени. Разозленная до глубины души, взбаламученная и запутавшаяся в мыслях Мошенница резко поднялась и залезла в ванну. Ноги погрузились в холодную воду. Послышался плеск. Она села прямо на теплые бедра Маньяка, и взяла его за грудки. Крепко. Сильно. Со всей ненавистью, что испытывала к нему. Нежность, ошибкой расцветшая недавно, теперь рассыпалась лепестками по воде, и Мошенница думала разорвать урода в клочья.       — Не стала бы я заботиться о таком, как ты.       Красный. Красный повсюду. Воспоминания промелькнули разом. Яркий цвет застилал глаза, и Мошенница чуть не взревела от оглушительности эха — это был хлюпающий звук, как рука пронзила плоть. Плоть ребенка, которого она так хотела спасти. В тот миг ее сердце упало, а его жизнь оборвалась. И только Маньяк, она видела, улыбался! Улыбался! Потому что смог ее спасти. Да она бы умереть была готова ради этих детей. Она бы все сделала, лишь бы с их головы и волоска не упало. И все же он...Одним легким движением руки чуть не лишил жизни нечто столь ей драгоценное. Да как он может так преспокойно лежать здесь и спать? Она отняла руки. Всю ее внутри разрывало от злобы. А его шея так притягивала, что оковы быстро сомкнулись вокруг. Она сдавила его так, чтоб задохнулся. Задохнулся в этот раз наверняка. И пусть его не убило даже падение с многоэтажки, а уж она постарается сделать так, что...       Он засмеялся. Так тихо и ласково, что перехватило дух. Мошенница часто-часто задышала. Уверенность разом покинула ее. Руки ослабли. Она не могли так просто сдаться, но его издевательская улыбка убивала в ней все былые помыслы. И все же, как он был смертельно красив. И все же, как он был уродлив в своем безумии. И не это ли безумие было его уверенностью и его очарованием? Не это ли было надменностью? И не это ли было оружием?       Он искренне наслаждался. Нет, ему было весело. Он наклонил голову. Он смеялся. А она сходила с ума вместе с ним. Дождь снова начал накрапывать. Холодные капли врывались в душу Мошенницы, и вот она ощущала, как жжет глаза, словно огнем. Это подступали слезы. Она чувствовала себя униженной, побежденной, сломленной. Маньяк положил руки на ее талию. И она позволила. Игрушка в его руках, ведь так? Милый цветочек, чей стебель он легко переломит. Он наломал уже тысячи цветов, уничтожил целый луг. И ничто не помешает ему растоптать еще один бутон.       Но он смеется. Он улыбается. Он счастлив.       Маньяк приподнялся и прижался к Мошеннице щекой. Он вдохнул ее аромат и прикрыл глаза, тая в увлекающем чувстве. Сейчас он выглядел нежным, прекрасным, ласковым, но был опаснее всего — она ощущала, и по ее спине бежали мурашки, а руки пронзала дрожь.       — Твой нимб стал так прекрасен. Красный. Красный прямо вот здесь. Посмотри, — он отнял от нее одну руку и протянул ладонь, явно пытаясь что-то показать.       — Красный. Вот здесь, — убеждал он, но на его коже не было ничего, кроме ниточек жизни, судьбы и сердца. Он был сумасшедшим. Она, конечно, знала об этом, но пыталась не замечать его безумств. Теперь же ей не удалось бы просто так это проигнорировать. Она накрыла его ладонь своей, чтобы не видеть очевидных признаков сумасшествия Маньяка. Не было там никакого красного. Лишь рука убийцы. Поджав губу, она отвела взгляд в сторону.       Лил дождь, и ее одежда за мгновения молчания промокла насквозь. Ткань прилипала к груди и животу, волосы — к щекам. Одежда Маньяка тоже промокла, но его это совсем не заботило. Даже то, что Мошенница чувствует тепло его тела под одеждой, его совсем не беспокоило. Она подумала, что ощущает его так, словно бы они оба обнажены. Мокрая одежда стала второй кожей, и каждое движение приводило ее в трепет— насколько яркими они были. Жутко. Но ее белье было мокрым, хотя на него не попадал дождь.       — Мошенница, — он поднял на нее взгляд, — я ведь уже говорил тебе, что розовый мне тоже нравится?       Она знала, куда он смотрел, говоря это. На ее губы. Холодные капли дождя разбивались о них, и чтобы согреть, Маньяк потянулся за поцелуем. Он был на удивление нежен. Во всяком случае, целовал он гораздо медленнее, чем убивал людей. Мошенница ощутила в груди неожиданный трепет. Маленькая искорка зажгла нестройное скромное пламя. Маньяк прижался к ее губам сильнее, не встретив никакого сопротивления. Он проник язык в ее рот, лаская его стенки и чуть ли не постанывая от удовольствия. Мошенница вдруг поймала себя на мысли, что совсем не терпела, но увлекалась им. Она обхватила его шею руками, зарылась рукой в белые волосы и с силой их сжала. Маньяк на миг прервался, усмехаясь, но затем крепче сдавил ее талию и прильнул к губам вновь.       Дождь закончился лишь к утру, а Мошенница так и не спала. Глубоко дыша грудью, она лежала в помятой одежде на Маньяке, прислонившись щекой к его груди, и молилась, чтобы у этой ночи не было последствий. Потому что она любила детей, но не хотела своих. Тем более от него.