Реминисценции (Я в коем веке помню вас)

Глэстин не появлялся слишком долго. Ирэн не представляет, что думать. Вот так падать в воспоминания, падать в мучительную влюблённость — и притом не находить ответов на сотни вопросов, мучиться сомнениями, перебирать способы срочно всё забыть, а потом без паузы — немедленно отыскать Глэстина. Он умер? Он их предал? Он навёл на неё морок, чтобы сбить с толку, и все яркие версальские истории — какой-то странный способ вести войну на стороне Морриган? Просто испугался и сбежал? Может, в плену, может, его надо спасать? Красивое чёрное бельё и теперь так великолепно смотртится на ней, напоминая об их близости. Кажется, были признания и какие-то обещания — но были ли? Может, это было ещё какой-то иллюзией. Может, Глэстин просто погрузил её в сон в очередной раз: не договаривая, ничего не объясняя, постоянно ускользая куда-то. Ах, если бы это было в её власти — Ирэн бы не влюблялась в такого непостоянного и неоднозначного персонажа! Но, кроме всех сомнений, воспоминания о фейри рождают что-то в сердце — такое, чего девушка никогда ни к кому не испытывала. Такое чувство... будто она не ощущает себя целой, будто какой-то магнит в груди беспокойно тянется в неясную пустоту снаружи дирижабля. Эта война между полным сомнений разумом и стремящимся к Глэстину сердцем, кажется, доводит её до какого-то исступлённого транса. Девушка даже немного благодарна этой ужасной неразберихе в голове. Так всё окружающее кажется тоже странным бредом, не более. Они отсиживаются в дирижабле, отбиваются от мерзких растений, и судьба всего знакомого им мира на кону. Ирэн как заведённая машина выполняет поручения, общается с друзьями. Счастье, что она и раньше не была слишком разговорчивой или эмоциональной. Её команда списывает странное поведение на стресс и тяжесть последних дней. Делиться всем, что её гнетёт, не хочется ни с кем. Будто ужаленная странным ядом, Ирэн наблюдает, как в ней медленно прорастает Рене. Ощущать столько всего сразу, бросаться из яростного желания в отстранённую холодность. Судорожно просчитывать возможные события и одновременно отпускать себя в пучину окружающих событий. Бедняжка, какой же характер. Как с таким можно выживать, жить, бороться за счастье? Ирэн невдомёк. А Рене продолжает незримо хозяйничать в её душе.

***

Посреди ночи лондонская воровка даже не понимает, проснулась она или просто видит слишком яркий сон. В прохдадной тёмной комнате, совсем не похожей на привычные ей интерьеры — скромной, но выполненной из самых дорогих материалов — она видит себя на широкой постели. Всё окружающее почти ускользает из сознания, полностью заполненного тёмными волнами мужских волос, слегка слипшихся от испарины. Этот мужчина пронзает её существо насквозь, находя душу, обычно скрытую под множеством юбок и украшений. Рене едва дышит, и дыхания их обоих, кажется, заполняют собой всё мироздание. Она решается поднять глаза на его лицо. Почти застывает в каком-то благоговении. Он похож на статую, ожившую ради неё одной. Его правильные черты слегка искажает гримаса боли, сладострастия, сдержанности и вожделения. Кажется, что даже сейчас, в момент совершенно обнажённого соединения, он продолжает невыразимо стремиться к своей юной протеже, чувствуя, как она ускользает. "О, увидьте же, всё не так! Я здесь, для Вас, только Ваша!" — хочется кричать, почти зло. Сознание где-то на фоне подсказывает, что именно этого делать как раз-таки нельзя. Девушка впивается пальцами в его влажную спину, почти плотоядно. Он спокойным — почти оскорбительно спокойным движением — возвращает её ладони к простыням, над её головой. Рене чувствует сразу всё: стыд и раскаяние, горечь неясной утраты, невыносимое стремление принадлежать, отдаться полоностью и по-настоящему. И всё же, эти чувства — только смутный тёмный фон для великолепного, ни с чем не сравнимого удовольствия. Вспышка за вспышкой, оно проносится на её небосклоне, и хочется только, чтоб этих вспышек было столько же, сколько холодных звёзд в небе. С каждой волной нестерпимой эйфории сама душа девушки рвётся наружу. Она не слышит собственных стонов — нет, криков. Александр слегка хмурится, не отводя от неё взгляда, а затем припадает к её губам, словно стремясь впитать каждый её звук. Утолить болезненную, тоскливую жажду. Он не закрывает глаз, боясь упустить малейшее движение жизни на её лице. Она следует его примеру, бездумно рассматривая его висок с едва заметной венкой, бьющейся у лба. Ничего даже слегка подобного всем этим чувствам ей никогда не приходилось испытывать. С каждым толчком мужчина низвергает её в новую пропасть. В её глазах — застывшая мольба. В его — сдерживаемая, засасывающая ярость желания. Обоим отлично ясно, что теперь уже ни один Жак-Бенинь, ни один святой и даже ни один Бог их никогда не спасёт. Что этот "единственный раз" сможет и правда никогда не повториться, только если никогда и не закончится. И оба, кажется, готовы именно так и сделать.

***

Не совсем очнувшись от странного полусна, Ирэн оказывается на своей кровати в дирижабле. Воспоминания сводят с ума, всё путается. Здесь, с ней, действительно был Глэстин мучительно много дней назад? Или это тоже снилось? Как и его глаза — всегда игривые, но выдающие что-то ужасно искреннее на дне. Каждым своим движением присваивающий, но сам ускользающий — за что ей это наваждение, всё это — сейчас, когда весь знакомый мир вот-вот рухнет? Чем бы это ни было, Ирэн вдруг понимает: пусть так и будет. Всё пусть будет так. Странное, такое непривычное принятие — она будто бы позволяет себе прыгнуть в совершенную неизвестность. Поддаться чувствам? Нет, это не чувства. Ирэн ужасно боится, если честно. Её сердце ноет от боли: только что обретённое ощущение близости, возможно, так ярко полыхнуло на её небосклоне, только чтобы покинуть её навсегда. Ведь он может и правда не вернуться. Всё это может быть действительно наваждением, её бредом, её личным апокалипсисом. Ирэн поддаётся чему-то более глубокому, чем чувства. Она расслабляется, доверившись своему — такому хаотичному, непривычному и невозможному — состоянию. И буря в голове немедленно утихает, оставляя пространство тихим звёздам в её сознании.