Реминисценции (Я в коем веке помню вас)

Мысли Глэстина не были сфокусированы, но они и не были рассеянными. Он был подобен бойцу этого ужасно неприятного джентельменского стиля: бокс. Нужно было ловить ритм, смотреть как бы сквозь свою цель — так внимание охватывает малейшие изменения, не упуская ничего важного и не зацикливаясь на деталях. Цель Глэстина делала его сердце горячим, как никогда. Дышать нужно было медленно, чтобы не расплескать все те чувства, что подогревали его ярость. В последние дни Глэстин сам себя не узнавал. Разумеется, перед Морриган он разыграл удачнейшую из множества своих трагикомедий. Согласился, что дело вовсе не в какой-то Рене, а вся эта "школа жизни" и правда сделала его более зрелым, дала лучшую перспективу. Затем он вызвался проследить за командой Ирэн и спутать их план борьбы с Домной. Так что запасные планы по пленению фейри Морриган не пригодились. А вот лишить его магии, сохранив только способность трансформации в коня... Что ж, это была плата за правду. За свободу от иллюзий. За то, чтобы узнать что Глэстин потерял, и что обрёл. Если бы ему предложили прямо: сохранить магию или оставить шанс снова добиться Ирэн — он не задумался бы ни на секунду. И теперь юноша шатался по бескрайним Холмам — некогда зелёным, теперь пустынным. Сердце разбивалось от каждой картины, что открывалась с новой точки обзора. Летающему коню можно не особенно бояться нападения даже без магии — и всё же важно было оставаться незамеченным, чтобы Морриган не узнала по случайным доносам, что Глэстин не там, где должен быть. И он топчет родную, всю иссохшую землю, опасаясь взлетать. То, что он ищет, не так легко добыть в нынешних Холмах. Отчаявшись, он решает поискать в Лондоне. Пространства здесь куда меньше, а вот закоулков — больше. Среди сумасшествия, потопа, людского горя и обречённости, видных в каждой разодранной ветром занавеске, в каждом выбитом стекле — нужно найти всего одну необходимую вещь. Душный, давящий Лондон, сейчас он пахнет илом и гнилой водой. О, теперь он вспомнил. Тогда он заявил, что присутствие французской дипломатической миссии будет совершенно необходимо в пережившем пожар городе. Людовик был так озадачен, что даже не особенно обдумывал это: просто отпустил верного слугу на все четыре стороны, взяв только обещание не появляться в Париже не менее пяти лет. Александр тогда не почувствовал ничего. Кажется, его душа уже была разорена до самого дна. Вопреки ожиданиям, нового пожара не случилось. Бывший камердинер старался проводить как можно больше времени на стройках, искал опасных мест. Но вскоре разочаровался в своём подходе и написал королю, что война с Испанией зовёт его по долгу перед отечеством. Там, в чужих краях, ему повезло больше. У Глэстина достаточно времени в его скитаниях, чтобы обдумать это. Чтобы вообразить, что почувствовала Рене, когда — о, безусловно, она узнала о его героической гибели. Что ж, это была самая трусливая на свете героическая гибель. Вероятно, жить после всего, что произошло, было куда большим подвигом, который выпал на долю его юной герцогине. Злится ли Глэстин больше на Морриган или на себя; уничтожают ли его мысли о том, как тихо сходила с ума Рене в его отсутствие или он больше жалел, что вообще попался ей тогда на пути — ему самому не ясно. Всё это выглядело... бесчеловечно, по любым меркам. Одновременно Глэстину не даёт покоя простой вопрос: почему вообще он испытывал такую яркую, яростную любовь? Такая бывает у некоторых людей, он знал. Будто благодарные своей мучительнице, они её иногда прославляли и восхваляли, но то, что успел узнать о такой любви Глэстин в образе человека, было опустошающим. Наверное, как раз его воплощение в смертного Александра и стало чем-то вроде спускового крючка, который запустил для него этот чудовищный механизм. Но всё это чувствовал он сам, это было очевидно. Первые же моменты общения с Ирэн отложились в памяти слишком выразительно. Он чувствует, как внутри него пылает костёр, но это пламя уже не греет. Оно выжигает всё, оставляя лишь голую решимость. В конце концов Глэстин оказывается у разорённого, пустого особняка, где жила раньше Ирэн. Как ему сразу не пришло в голову? Он проникает в библиотеку — это разорённое хранилище сокровищ. И почти сразу на глаза попадается нужная вещь, будто ждёт его. Не скрыть усмешки: как он сразу не догадался поискать здесь? Дом и сад, едва ли сохранившие свой вид после потопа, всё ещё хранят образ Ирэн. Их касания и поцелуи на миг так ярко оживают в сознании! Глэстин осаживает себя. Может быть, он никогда не вернётся к своей Ирэн, она не обязана ни принимать его, ни верить в эти невероятные для неё вещи, связанные с Рене. Но если ему суждено стать просто призраком на фоне истории — то он хотя бы будет тем, кто остановил Морриган.

***

Замок, где сейчас обитает Морриган, почему-то всегда мрачный. Глэстин крайне осторожен внутренне, но прилагает все усилия, чтобы казаться раскованным и даже весёлым. Он движется легко, даже немного играючи. Возможно, впервые по-настоящему задумывается о своём природном даре казаться таким, каким нужно быть в этот момент. Считать ли это его уникальной способностью или проклятием? Когда всё закончится, он бы так хотел иметь возможность хотя бы изредка открываться кому-то. Хотел бы быть видимым даже сквозь эти маски. И как было бы славно, если бы это была его — Рене? Ирэн?.. Уже не важно, в каком порядке выстроено имя. В любой последовательности звучит как рана, как кровоточащее сердце, как источник мощнейшего тепла и несказанной боли. Всё это фейри снова собирает в чистейшую ярость, прикрытую лёгким, чуть загадочным дружелюбием. Вот и башня, вверху которой он рассчитывает найти Морриган. Осталось совсем немного — и сердце не колотится, а скорее медленно замирает, готовясь к развязке. — Тебя долго не было, Глэстин. Я уже подумывала отправлять за тобой маленький поисковый отряд, знаешь ли! Не такая уж сложная миссия тебе выпала, а мне нужна твоя помощь здесь. — Прости, Морриган, — фейри находит губами одну из своих лёгких, очаровательных улыбок. Ему даже удаётся сделать глаза игриво сияющими от победных огоньков. Впрочем, это не так сложно, ведь всё его существо пылает холодным огнём в предвкушении. — Они такие упрямые. И Шерлок, он... Впрочем, зачем тебе детали, я ведь пришёл сообщить, что вся команда бесславно сгинула в лондонском потопе. Несчастный город! То огонь, то вода... Говоря это, Глэстин всё ближе к королеве воронов, его поступь почти танцующая, одна рука в кармане плаща. Морриган не смотрит на него, уставившись куда-то вдаль. Было бы на что посмотреть! Мрак, безжизненное пространство, будто обломки канувшего в Лету мира. Юноша думает, что ему никогда не понять её до конца. Возможно, в глубине её сердца так много боли... Не хотелось бы знать! И это уже не важно. — Хорошо, — только и сообщает Морриган. — Они были досадным недоразумением. Вечно лезли на рожон и крутились под ногами. Но с этой твоей, Ирэн, было довольно весело. Правда? Этот маленький выпад так легко читается! Бедняжка, прощупывает почву. Не то хочет убедиться в лояльности Глэстина, не то — неужели ревнует? Просто удивительно, как в течение всего этого времени фейри умудрялся так ловко лавировать между благосклонностью Морриган и границами, которые ему не хотелось с ней нарушать. Возможно, такой баланс — это уникальный природный талант? Или он научился этому у придворных при короле-Солнце? — Сегодня день, когда почти все твои враги пали, — говоря это, Глэстин приближается к краю башни, осторожно беря ладонь Морриган. — Зачем думать о таких мелочах? Лучше давай отпразднуем! Вот, я приготовил для тебя подарок.

***

Улыбка Глэстина мягкая, какая-то по-особому трепетная. Ирэн, прислонившись к колонне, не может перевести дух, переглядывается с Шерлоком. Тот замечает на её лице глубокую боль. Здесь бы ощутить лёгкий укол торжества: "Видишь, Ирэн, ты меня променяла на лгуна и предателя!" Но он чувствует сейчас только укол сострадания — такое нехарактерное для него чувство. Он осторожно берёт девушку за руку, слегка сжимая её пальцы. "У тебя всё ещё есть твои друзья. Мы что-то придумаем, победим как-то". Только не шуметь! Заклинание Эбигейл сделало их невидимыми с помощью магии вуду — это был самый очевидный, простой и безопасный способ пробраться в замок. Но медиум предупредила, что шуметь категорически нельзя. И Ирэн успокаивает дыхание, всеми силами стараясь представить, что ей не больно и ни капельки не страшно. Как теперь добыть рога для заклинания против Домну? Ключ у меня, но эти двое тут, кажется, ещё надолго. Совсем не хочется на это смотреть, к тому же, действие магии невидимости не бесконечное. В этот момент Ирэн видит, как Морриган оборачивается к Глэстину с какой-то расслабленной полуулыбкой. Как же странно, но сейчас в этой мрачной и холодной королеве можно рассмотреть женщину. Кажется, что в её глазах читается торжественный огонёк, но за ним — едва заметная искорка надежды. Хочется отвернуться. А в следующий миг глаза Морриган расширяются, когда она принимает подарок из рук Глэстина, и её тело покрывается будто изниоткуда материализовавшимися цепями. Лицо фейри сейчас не видно, но друзья слышат его голос: — Спасибо, что открыла мне глаза, Морриган. Затем он срывает что-то с её шеи, а в следующий момент — неясный, быстрый жест — и закованное в цепи тело оказывается по ту сторону ограды, которой обнесена башня. Морриган просто исчезает из виду, оставив за собой крик — так похожий на вороний. Впрочем, в следующую минуту Глэстин что-то нашёптывает отобранному у Морриган амулету, после чего на горизонте появляется неестественная, угрожающая туча, шелест крыльев, вороний грай — уже знакомая Ирэн стая смерти. Девушка машинально закрывает лицо руками, но видит, что все эти вороны направляются не к самой башне, а будто падают вниз, вслед за своей бывшей королевой. Воровка не может удержаться и бросается к краю, чтобы увидеть, что происходит. Похоже, Морриган не успела долететь до земли... её свита разорвала её в клочья, так что через минуту к подножию башни ложатся едва различимые во мгле ошмётки её одежды. После птицы устремляются к горизонту, где — по обычаю мира Холмов — так внезапно и быстро начало восходить солнце. Их голоса звучат теперь не угрожающе. Это песня освобождения. — Осторожнее, Ирэн, — мягкий голос звучит прямо над ухом, а затем плечи обвивает тепло. Только сейчас девушка замечает, что очень замёрзла. А в следующий момент оборачивается и видит серые глаза Глэстина, так близко и внимательно глядящие прямо в её. — Я же... невидимая? — интересуется Ирэн. — Я тебя почувствовал. Ты... очень стремительно перемещаешься, любопытная моя проныра, — он ласково указательным пальцем цепляет кончик её носа. — К тому же, ваши чары уже начинают рассеиваться, — он смотрит в небо, где солнце уже почти выплыло из-за горизонта. — Как эта ночь. — Ужасная ночь, — выдыхает Ирэн, и, вдруг сдаваясь, вжимается в грудь Глэстина, ощущая себя такой маленькой в его объятиях. — Последняя ужасная ночь в вашей жизни, Рене, — шепчет бархатный голос, а волнистые тёмные волосы щекочут ей ухо. Сердце проваливается вслед за вороньей королевой — ныряет к самому дну. Девушке кажется, будто она забыла, как дышать. Она только разворачивается в его руках и долго смотрит в серые глаза, прежде чем утонуть в поцелуе.