было, есть и будет

с кругами под глазами

в кромешной темноте

      Прошли такой долгий путь от первого кивка, неловкой улыбки, вполне закономерной для знакомства, взволнованного, неуверенного рукопожатия — и до прожигающих, почти ранящих касаний, обрушивающихся лавиной, спирающих дыхание. До всех этих слов, зачем-то значащих слишком много, которыми перебрасывались, как снарядами.       В том, как сблизились, была и слабость, и желание пригреться, желание опереться — когда всё вокруг превращалось в безумный, затягивающий водоворот из людей и событий, сменялись нули на счетах, дрожали под тяжестью ожиданий плечи, имена, привычные, собственные, звучали всё громче и громче.       Уцепились. Друг на друга наткнулись, бродя по лицам, пытаясь разобраться. По счастливой ли случайности, по трагическому ли стечению обстоятельств — но теперь наощупь сплетались пальцы, спрятанные под накрахмаленным одеялом, прикрывались глаза, когда расслаблялась уставшая шея, получалось вжаться лбом в плечо, выдыхая с надрывом от этого незнакомого, пробирающего ощущения покоя.       Открытость между ними — глупая, необъяснимая, такая, какой быть не должно. И не оставалось пути назад, когда за честными разговорами, за улыбками, смущенными и кривоватыми, начали налипать чувства, и слабости, болезненные, потаенные, вылезли наружу, вывалились, как скелеты из секретеров.

я осторожно, мелкими шагами

доверился тебе

      Вывалились — и не оттолкнули, не напугали, не запутали чересчур. Их, конечно, тогда было совсем мало, этих слабостей, и не оказывались ещё в тех ситуациях, где приходилось бы по-настоящему друг друга принимать. Но на тот момент, когда они, ещё дети-то, для которых всё в мире казалось несоразмерно большим, оказались рядом, это стало высшей степенью близости.       Только в настоящем, в действительности, так много «но» — на каждое действие находится противодействие, за каждым словом стоит отрицание, обстоятельства — побрал бы чёрт эти обстоятельства, безжалостные и непреодолимые.       С тем, что их окружает, с тем, кем они являются, во всей этой истории так ничтожно мал шанс на счастливый финал. Каждый косой взгляд — риск потерять всё, каждое касание — риск сбиться на шагах, задумавшись о том, кто смотрит из-за борта. Каждое слово — перерезанный провод, а они, на самом деле, друг друга совсем не понимают, и рвануть может в любой момент.       Так сильно чувствовать, друг к другу тянуть озябшие руки, но обжигаться об страх раз за разом — закрываться больше инстинктивно, ударять в ответ, не задумываясь, бежать от проблем, которые сами себе создали. Им обоим это на самом деле не нужно, слишком сложно, с неоправданным риском. А тратить время на глупости — самая частая ошибка.

е сли между на ми

возникнет что-то вдруг

      Всё-таки трагическое стечение обстоятельств.       Гораздо проще отдельно, на безопасном расстоянии — все эти попытки сблизиться пресекать сразу же, стоит только почувствовать, как начинает тянуть под лопатками. Уже проверили, провели клинические испытания: от резких прощаний больно первые несколько дней, потом становится терпимо — куда лучше, чем продолжать грести против течения.       Только сложно всегда первым отступить, сказать «нет». Женя на себя это бремя брал, и до сих пор помнил, какого цвета были перила на той лестнице, где он Марка толкнул в грудь, когда тот тянулся обнять.       Он не хотел бы помнить.

я вы рву раскаленными клеща ми

и это будет очень странный звук

      Груз прощания на себя брал и Марк, он тоже говорил «нет», тоже предлагал всё забыть — странно, правда, получается, что они прощались столько раз. То, как пытались разойтись, чем-то напоминало лабиринт без выхода. Бродили по узким проходам поодиночке, не теряя мрачного ощущения, что выбраться и не получится. Бродили до того, что подламывались ноги от усталости, хотелось присесть прямо тут, посреди бесконечных коридоров — и натыкались среди развилок друг на друга опять, выдыхая от этой встречи больше устало.       Странно, что никогда не получалось попрощаться насовсем. Каждый раз сталкивало по ошибке, из-за глупых совпадений, косых переглядок, и вновь приходилось неловко молчать, заговаривать так, будто знакомы первый день. А потом появлялись смущенные улыбки, за которыми снова и снова начинали налипать чувства — всё сначала, раз за разом.

сладкий привкус тайны

на твоих губах

      Всю сознательную жизнь ненавидел вранье, никогда не умел держать собственные секреты, сдавался под первым же настойчивым взглядом. Оказаться в ситуации, где добрая половина мыслей забита тем, о чем не расскажешь даже друзьям — личный кошмар, в котором пришлось научиться жить.       Долгие, тягучие, с привкусом мяты от зубной пасты — слишком хорошо знал эти поцелуи, проходил их столько раз, что не сосчитать. Каждую встречу, запираясь то тут, то там, оглядываясь на дверь так, будто совершают страшнейшее преступление, будто любой свидетель — заклятый враг. Прижимаясь вплотную, держась за плечи так крепко, словно прямо сейчас кто-то может разнять.       И кажется, что не может быть ничего правильнее их совсем не дружеских объятий — и всё это так неправильно, что сводит скулы от чувства стыда.

чуть больше, чем хотелось

чуть больше, чем в романах и стихах

      Ему здесь, в эти несколько часов, пока заперта дверь, по-настоящему хорошо. Плохо будет потом — когда придет время прощаться, когда вернется здравый смысл, когда подадут голос совесть и принципы. Тогда будет по-настоящему тяжело, и всё, что происходило в пустом номере, из приятных воспоминаний превратится в гремящие кандалы. Гремящие так сильно, что начинает казаться, что окружающие их слышат тоже — и знают, знают, чем они занимались в ту ночь. Знают про всё, что между ними было.       Но тяжело ведь не всегда. Даже зудящий страх со временем проходит — надо только поменьше о нем думать. И друг друга, по-хорошему, никогда больше не видеть.

уверенность на грани

под кожей – хрупкий лед

      Ставки только растут. Ничего не меняется, не становится яснее — они сами тоже растут, взрослеют, думают каждый раз, что теперь-то прояснится — либо закончится разом, либо превратится во что-то, что надолго и по-хорошему. А встречи продолжают обрываться на неопределенности, и, замечая друг друга в коридоре отеля, снова тянет, даже после самого грубого «уходи», сказанного месяцем ранее.       Опять находят себя в тишине, с разговорами, которые ни с кем другим не разделишь, и ладонями, крепко сцепленными в замок, так, чтобы не разорвать.

чем кончится все это

как далеко зайдет

      Но разрывают — потому что так надо, так правильнее. У них нет других вариантов. Это замкнутый круг, без конца, без начала, только стабильные циклы, в которых бросает от напускного холода и до долгих, слишком личных разговоров, ничем не оправданных, кроме глупого, наивного желания. Просто тянет, само собой получается — потом, правда, когда бьет наотмашь осознание, снова тянет бежать. И от всех этих разговоров, залипших в памяти, избавиться, как от ненужного хлама.       Только мешает.       

е сли меж ду на ми

возни кнет что-то вдруг

я вы рву раскален ными клеща ми

и это бу дет очень стран ный

      Лучше бы не знали друг друга никогда. Всё, что от этого союза получают — шрамы, побои и воспоминания, от которых снова тянет, тянет, тянет — тянет отмыться, тянет прочистить желудок, тянет найти нужный номер в контактах. Женя бы многое отдал за то, чтобы Марка не знать никогда, выкинуть его из головы разом, вырвать, как страницу из жизни — и душу бы дьяволу продал, подписал бы с ним договор купли-продажи с радостью. Только в тот день, когда дьявол ждал бы его с неподписанным бланком, Женя был бы в Москве, засыпающий в тесных объятиях — уже забывший о том, что соглашался с ним на встречу.       В том, как сплетаются пальцы, до крови прокусываются губы, нет никакой драмы, только слепое повиновение тому, как ноги сами вели в нужный номер, сообщения с просьбами и предложениями сами отправлялись в переписку, слова, рваные и перепутанные, сами срывались с языка, тормошили воздух.       Жене много что дорого — семья, родной город, учеба и тренировки в родном штабе, немногочисленные, но близкие друзья. А Марк — Марк ему не друг, он не знает, кем он ему приходится, и не знает, дороги ли ему все эти встречи, похожие на забеги по лезвию. Так сильно хочет приложить руку к груди, сказать с уверенностью, без капли сомнений, что плевать хотел на него, его заскоки и глупые шутки, срывающийся на фальцет голос и беспорядочные эмоции, его порывистость и смелость, бережность в его руках и заботу в каждом, даже самом незначительном поступке.       Нет, ему не плевать. Он терпеть не может его в каждой мелочи, с ума сходит, видеть не хочет его предательски преданный взгляд, который тот бросает из-под ресниц, будто виня себя подсознательно во всём, что между ними происходит. Терпеть не может его трепетность и чуткость, и больше всего не может терпеть за то, что не может без них протянуть, возвращается снова, снова, снова, зная финал наперед.       Он терпеть не может Марка и всё, что между ними происходит.       Только засыпать с ним проще, чем в одиночку, лодыжка, подвернутая ещё неделю назад, болит меньше, когда тот проводит по ней подушечками пальцев — колдует, как коты, что ложатся на больное место; с ним не думается о том, каким трудным был день, не думается о том, что завтра будет тяжелее. В голове, когда между ними расстояние вытянутой руки, так пусто, что дышится легче, и все проблемы, что вспоминаются сквозь барьер Маркового присутствия, кажутся незначительными, решаемыми, пустяковыми — да будто они не справятся со всем тем, с чем уже справлялись, будто есть для них что-то непреодолимое.       Всё пройдет, всё получится, всё сложится. Переболит, переживут, перестанет волновать. Уточняет — глаза с вопросом поднимает, и Марк отвечает утвердительно, даже не задумавшись, и смеется тихо-тихо, ладонь сжимая крепче, всё, что их окружает, превращая в декорации для собственного спектакля — обязательно с хорошим концом.       Тот говорит о любви, а в голосе ирония — и Женя смеется в ответ, всерьез не воспринимает. Он бы тоже такое всерьез никогда не сказал — а зачем им? Они здесь играют вне правил и рамок, не верят ни единому слову — нет смысла быть честными, если завтра всё вновь останется в прошлом, останется в том же городе, в котором шею осыпали короткие поцелуи, ладони бесстыдно забирались под олимпийку сборной.       Они вернутся обратно, вернутся домой, друг о друге думать не будут — или всё-таки будут, но не скажут об этом вслух, не напишут и строчки в молчаливых переписках, не махнут рукой, прощаясь в аэропорту. Зачем-то выставляя рубеж, за который выходить строго-настрого запрещено, который их ограничивает от того, чтобы всю эту нездоровую, неправильную дружбу превратить во что-то, от чего уже не получится отмахнуться. Не дает превратить во что-то, с чем придется считаться.       Им это не нужно. Они здесь не всерьёз, только по мелочи собирают грешки, нарушают правила и переступают границы.       Случайно, правда, по неосторожности, переступают и тот несчастный рубеж, что делил их все эти годы.

луна полна сарказма

неромантична ночь

      Он так пристально смотрит — смотрит, улыбается, заливается смехом, рассыпаясь в нежности, стоит только поймать друг друга. Женя это чувствует, даже если не хочет — всё равно чувствует, сколько во взгляде невысказанных признаний, сколько в каждом жесте скрытых от чужих глаз мыслей. Это, видимо, их проклятие — замечать и ощущать больше, чем дано окружающим.       Сдается, позволяет обстоятельствам решать всё за них, принимает судьбу — сталкиваться, ловить за руки так крепко, как хватает сил, и отпускать против воли, набирать шаг, отмахиваясь от всего, что осталось за порогом. Приветливо, но сухо улыбаться следующим утром — рисуясь, будто от ладоней, лежащих на бедрах ещё вчера, не осталось ожогов.       К счастью, проходят они быстро.       Не навсегда, правда, не насовсем — ноют, на самом деле, постоянно. Но их куда лучше не замечать, отвлекаясь на что-то, что будет болеть конкретнее — мышцы, например, горящие от силовых. И всё равно иногда задерживается в раздевалке, проводя кончиками пальцев по тем же местам, где когда-то оседали Марковы касания — словно напоминая зачем-то, что всё это было по-настоящему.

нелепо и банально

всё это было, есть и будет постоянно

      В этот раз точно навсегда, по разные стороны баррикад, избегая малейшего шанса, что сойдутся в одной точке — потом снова под дых, с напускным стеснением, оказываются рядом, игнорируя когда-то брошенные обещания. Со взглядами, прямыми и громкими, временем, оставленным на потом — времени не существует, когда есть этот сбитый шёпот, неосознанные откровения, неискренние слова.       Или всё-таки искренние.       Женя не знает, что между ними случается, и момент, когда интонации изменились, не заметил. Просто с каждым разом отпускать всё проще, и отталкивать друг друга, пихая в грудь с силой, приходится реже. Зачем-то, по сущей глупости, начинают срываться с губ чувства, налипшие за кривыми улыбками, высказываются сквозь пелену неловкости — и в них даже, кажется, больше правды, чем иронии.       Видимо, в них иронии нет совсем — даже в глупостях, которые говорят о будущем, нет иронии.       Это так странно, что приходится вглядываться, вслушиваться и слышать. Так странно, что приходится говорить в ответ — и подвоха всё не оказывается, и уверенности в том, что больно не будет, становится всё больше.       Или всё-таки будет, но не от того, как резко и безжалостно вытолкнут друг друга за пределы собственных жизней. Вокруг них, по-прежнему маленьких, путающихся в несоразмерно огромном мире, так много «но», что нужно привыкать; уходит, правда, одна традиция — причинять боль друг другу пора перестать.

если между нами

возникнет что-то вдруг

      И всё-таки что-то каждый раз возникало, возникает до сих пор — Марк всё ещё смеется тихо и бархатно, а Женя протягивает ладони, уже не боясь обжечься, высказывая те нелепые, волнующие мысли, что сидели на уме.       Доверие — необъяснимое, но обязывающее теперь, полное. И тянет, тянет — тянуло и будет тянуть, Женя это знает почему-то. Потому что смотрит на Марка так, как смотрел в тот самый день, когда стыдливо запрятанные под одеялом пальцы переплетались, в плечо вжимался горячий лоб, тихий смех казался самым красивым звуком в мире. Это, видимо, не проходит и не лечится — приходится уживаться, учиться близости, неправильной и необходимой, сложной и до нелепости простой.       В секунды, когда над ухом слышалось тяжелое дыхание, пальцы путались в волосах, забывалось всё, что окружало, в голове всегда была такая наивная мысль — «оно того стоило». Он сейчас, оглядываясь назад, думает, как глупо всё-таки это было — раз за разом друг друга отталкивать. Потеряли столько времени, и не стоило оно того совсем. Жалеть, правда, тоже не жалеет — ничьей в этом нет вины, и если бы оказался в самом начале, вряд ли смог бы что-то изменить.       

я вырву раскаленными клещами

и это будет очень странный

      Или всё-таки не вырвет, открывая дверь снова. Снова разделяя объятия, крепкие и долгие, не думая о завтрашнем дне, не пытаясь оправдать ни себя, ни всю эту странную привязанность. Кандалы перестают так греметь — он срезает их сам, все тайны, стыдные и сокровенные, делая частью своей жизни. Свыкся — так уж вышло, и спустя столько лет надоедает бороться с неоправданным чувством вины.       А здесь — тепло, безопасно и тихо. Холодные с улицы ладони, смешные кудри, сбившиеся на одну сторону, привычный взгляд, изменившийся за годы только самую малость — в нем стало больше уверенности. Заразительной и заземляющей. Такой, что перестает быть страшно, стыдно быть тоже перестает. Всё начинает казаться нормальным. Всё перестает казаться неправильным.       Оставили позади тысяча и одну попытку прекратить, начать сначала, играть по установленным кем-то правилам — но если в тысяча первый раз оказались рядом, и вновь от одного взгляда начинает казаться, что все трудности преодолимы — придется поверить в судьбу, волю случая и неизбежность того, как прибьются друг к другу. Рано или поздно.       Это, кажется, и зовут любовью — то, как становится легче дышать при встрече, и как от привычного запаха, смешавшегося с запахом вокзала, становится по-настоящему спокойно.       — Что ты сказал? Любовью? — Марк спрашивает тихо, шурша курткой, обнимая по-прежнему крепко — только отстраняясь совсем чуть-чуть, насмешливо глядя в глаза.       Женя, оказывается, сказал это вслух — закусил губу от неловкости, теряясь, отворачиваясь от пристального внимания; делает теперь вид зачем-то, будто в тумбочке в прихожей есть что-то очень интересное, и не решается отозваться.       — Жень. Жень, а, — бормочет, прижимая крепче, переступая с ноги на ногу. — Ну, посмотри на меня.       Ловит взгляд не сразу, дожидается, когда наберется смелости — а в Марковом насмешки уже не остается.       — Да. Наверное, это так называют, — Марк договаривает тихо, срываясь на хрипотцу, руки, зажатые за спиной, не расцепляя. — Я тоже это чувствую.              Не вырвет, видимо, не задев ничего жизненно-важного. Не сможет.       Спустя столько попыток на груди остались видимые рубцы, но не прошло — это «что-то» каждый раз возникает заново. Не хотел бы ещё хоть раз пытаться, да и нет пока поводов — с тем, как перестало накрывать после каждой встречи, даже от постоянного ожидания подвоха умудрился отвыкнуть. Только тепло, заседающее где-то под ребрами каждый раз, и всё, что между ними возникает, видимо, было, есть и будет. Постоянно.       Клещи остывают. Он не помнит, как звучит расставание. Помнит только цвет тех перил, у которых толкал Марка в грудь.       Хотя не хотел бы.