UNDEAD

Работы наваливается неожиданно много. Она помогает оставаться в сомнительном адеквате, не съезжая в глубокую яму своей гиперфиксации, помогает не_думать. Спустя несколько дней в глазах уже рябит от букв и цифр на мониторе. Ваня сидит по пятнадцать часов, провалившись в виртуальный мир, взламывая чужие системы с энтузиазмом ошалевшего игромана, которого пустили в казино с пачкой долларов. Он забывает есть, пить, спать, вырубаясь периодически прямо в кресле, свернувшись большим нескладным клубком. Потом ноет шея, болит спина, и он идет в душ, чистит зубы, заливается кофе и выпинывает себя на пробежку. Фанатом спорта и здорового образа жизни Светло нельзя назвать даже с огромной натяжкой, но Андрей упорно, несколько лет подряд вдалбливал им всем в головы, что одно они должны уметь делать все поголовно, без исключений. Бегать. Бежать столько, сколько нужно, по пересеченной местности, по оврагам, чуть ли не по стенам. Добавлял что—то про скаковых кобыл, и что однажды это спасет им "их ебанные жизни". Ваня не спорил. Причин не доверять Замаю у него не было никогда. Он и Славку бегать заставлял, что уж там. Все послушно носились, как стадо лошадей. Ваня возвращается с пробежки, когда в кармане начинает вибрировать телефон. В трубке Слава, зазывает на полигон, на стрельбища, посмотреть на партию нового товара. Добавляет, что соскучился и хорошо бы посидеть—попиздеть всем вместе, как в старые добрые. Ваня кивает в трубку, он тоже соскучился. Вспоминает, что успел нарыть на черную Тойоту с моста в перерыве между основной работой, и обещает, что приедет. Толстовка неприятно липнет к вспотевшей спине, и он ускоряет шаг. Заходит в пекарню в соседнем доме, берет там огромный сэндвич с тунцом. Желудок уже сводит от голода и к горлу подкатывает тошнота. Когда он ел последний раз? Ваня прощается с Лейлой, стоящей за кассой каждый божий день, кладет в стаканчик для чаевых двадцатку, и бредет к дому. Кивает парням на входе, поднимается в крошечном лифте на свой этаж, аккуратно перешагивает пару растяжек над полом коридора. В квартире накурено и душно. Ваня открывает окна нараспашку, ставит чайник и идет в душ. Вода смывает усталость и дурные мысли, и он некоторое время просто стоит под горячими потоками, уставившись в стену не видящим взглядом. На минуту заглядывает в комнату за чистой одеждой. На экране монитора высвечиваются старые фото Евстигнеева и его бабы, перевыложенные ею уже в миллионный раз. Внутри вспыхивает злость и раздражение. К которым примешивается незамутненное, искреннее изумление. Как человек, который может одной рукой убить кого—то в два раза больше себя, может быть таким фантастически, невероятно тупым. И не видеть нихуя дальше своего носа. Дорога на полигон занимает почти полтора часа. За окном пасмурно и прохладно, и Ваня упаковывается в чистую толстовку, кепку и натягивает солнцезащитные очки. Небольшой буфер между ним и окружающим миром. Помимо Глока на соседнем сидении теперь покоится АК—12, прикрытый курткой. Просто так, на всякий случай. Движение на любимой машине успокаивает, вводит в умиротворение, и к месту назначения Светло добирается практически в полном дзене. Минует КПП, паркует Мустанг и только и успевает вылезти, и заблокировать дверь. — Здарова, Вано, — Андрей лезет обниматься. Они одного роста, но Замай почему—то всегда ощущается как медведь, загребающий тебя в свои когтистые лапы. Но в этих лапах безопасно. Ваня обнимает в ответ и улыбается. Впервые за последние несколько дней. — Привет, Андрюх. Ну, че вы тут? Андрей, одетый в рабочую камуфляжную куртку и шапку, ведет его мимо живущего своей жизнью полигона. Мимо полосы препятствий, где человек десять в полной боевой выкладке ползут под низко натянутой сеткой, разве что не тыкаясь мордой в землю. Мимо стрельбища, где Чейни, собранный и поглощенный инструктажем, все—таки видит их и приветственно кивает. Вся эта суета привычна, но Ваня себя здесь чувствует не слишком комфортно, в отличие от ребят, которые на местности даже выглядят органично, как рыбы в воде. Вся эта армейская дрессировка и подчинение приказам всегда была, есть и будет Ване поперек горла. И отчасти ему даже жаль, что это так. В глубине души как будто бы хочется быть таким же сильным, дисциплинированным, быть частью чего—то большего. Частью стаи, где все друг за друга, где не нужно думать больше, чем тебе положено для принятия самостоятельных решений в бою. Где ты спишь спокойно, зная, что командир позаботится о всех вас. Ему честно, всем сердцем хочется желать быть здесь, быть в этом. Быть таким человеком. Но все, чего он хочет на самом деле — наглухо ебнутого Ивана Игоревича Евстигнеева. И больше ничего. Слава тоже крепко обнимает при встрече, заглядывает в глаза. Видит там лишнее, и спустя пару секунд молчаливого диалога, капитулирует. Знает, что случись действительно пиздец, Ваня расскажет. Слава с Замаем обсуждают новую партию винтовок, стоимостью дворца арабского шейха, попутно разливая по бумажным стаканчикам чай из большого термоса. Светло послушно садится на предложенный стул и берет бутерброд с колбасой. Одна из винтовок лежит на столе прямо перед ним, черная, опасная как смерть и даже на вид тяжелая. Красивая. С оружием всегда работает то же, что и с людьми. Уродливые внешне люди уродливы внутри. Некрасивое оружие плохо стреляет. Это закон. Ваня рассказывает про случай на мосту, выкладывает всю инфу по тачке, по водителю, все, что успел найти. Андрей скрипит зубами, вчитывается в распечатанные листы, и нервно чешет поросший темной щетиной подбородок. Попутно костеря Ванечку за то, что не поставил их в известность раньше. На справедливый вопрос "зачем приходить с пустыми руками без крупицы информации" только зло выдыхает. Слава мрачнеет с каждой минутой все больше, устало трет виски. Ване очень не хочется впутывать во все это Рудбоя, но выбора нет. И когда Слава говорит, что все гораздо хуже, чем кажется, и придется сотрудничать с Федоровым, потому что это касается и всего его Окситабора, Светло на мгновение прикрывает глаза. Находиться в одном помещении с Иваном и его светлостью Оксимироном выше его сил. Учитывая сложившуюся ситуацию. Учитывая то, что судя по диалогам в документе на Рудбоевском компе, отношения в "Империуме" были сложные и явно не здоровые. Ваня стаскивает темные очки и закуривает. Андрей двигает к нему пепельницу и доливает чай в стаканчик. Пальцы кажутся онемевшими и чужими, и, зажав сигарету зубами, Ваня разминает затекшие руки. Все это утомляет. И непонятный хер за рулем Тойоты, полетевшей с моста, и ниточки, потянувшиеся от него далеко за пределы города. И несколько ментов на нихуевых должностях, отметившихся в связи со всей этой историей. И третья сторона, так по—уебански невежливо решившая зайти в игру. Вот жилось им замечательно с Мироном Янычем и КО, где никто никого не трогал, все были холодно вежливы друг к другу и вынужденно сотрудничали по работе. И тут здравствуйте, получите, распишитесь. Сука. Клонит в сон и начинает болеть голова. Ваня тушит третий окурок и зевает. Слава говорит, что устроит встречу с Федоровым на следующей неделе. Говорит, что все обязательно должны присутствовать. Просит не лезть на рожон и временно пересесть в тачку, менее привлекающую внимание. Кроваво—красный затюнингованный Мустанг, стоит ему выехать с гоночной площади и оказаться на серых улицах, превращается в громкую, со всей дури отвешенную пощечину миру. Ваня знает это, Ваня согласен, но от одной мысли, что придется закрыть свою любовь в гараже на семь замков, внутренности заливает тоской. Если бы не работа, он бы спал в машине, жил бы в машине, чтобы никогда с ней не разлучаться. — Решим вопрос, и будешь дальше гонять на своей красотке, — в голосе Славы нет насмешки, только понимание и сочуствие. Он прекрасно знает, кто подарил машину и почему она так дорога его другу. Ваня нервно дергает за цепочку на шее. Хочется глупо спорить, торговаться, разве что не топать ногами. Но он только уныло кивает и соглашается на черную Бэху, которую Слава обещает подогнать сегодня же. Спасибо, хоть не какой—нибудь сраный Солярис. Лучше уж пешком ходить, в таком случае. Он еще немного сидит с парнями в "офисе", а на деле небольшом помещении—ящике, какими пользуются строители, живущие на объектах. Наблюдает в окна за чужими тренировками, чувствуя слабые угрызения совести. Бег бегом, но все, что он действительно умеет делать нормально, это водить машину и стрелять. Может заштопать чужую шкуру, остановить кровь и не дать отъехать в руки Господу. На этом его скромные таланты заканчиваются. Окажись он нос к носу с кем—то без оружия, придется импровизировать. И уж точно он не способен перемахивать через двухметровые ограждения, жать под сотку от груди и продолжать драться, когда тебе распылили в лицо перцовку. То, что все это может Рудбой, Ванечка не сомневается. Тот вообще представляет собой сплошной оксюморон. По дороге домой Ваня заезжает на районный рынок за продуктами. Здоровается со всеми знакомым торговцами, спрашивает, как у них дела. Упрямо платит наличкой, игнорируя черную пластиковую карту, лежащую в портмоне. Придирчиво выбирает мясо, птицу, овощи. Абрахам впихивает подарком ему целый контейнер спелой, красной клубники. Ваня пытается отказаться, но эти споры заведомо проигрышные. Поэтому лишь сердечно благодарит. Долго стоит перед прилавком со специями. Пополняет весь свой привычный набор, еще берет корицу, ваниль, кардамон, мускатный орех, гвоздику, анис. Часть пойдет в кофе—чай, часть в глинтвейн, часть в компот из тыквы. Очень хочется отвлечься от происходящего вокруг и немного рухнуть в бытовые процессы, стабилизирующие постоянно грозящую отъехать кукуху. Ваня разбирает пакеты, ставит чайник. Собирается заварить себе чай с молоком и специями и лечь глянуть какой—нибудь не напряжный сериал. Засыпает чайные листья в железный ковшик и слышит, как вибрирует на столе телефон. Чертыхается, закатывает глаза и берет телефон в руки. "Е.И.И.". Однажды он так записал Ивана по—приколу и почему—то не стал исправлять. Внутри становится тревожно. На кой черт он ему звонит? Может, случилось что? Он задерживает дыхание и нажимает зеленую кнопку. — Добрый вечер, вы Ваня? — устало спрашивает в трубке незнакомый мужской голос. — Добрый. Я. Что случилось? — в голове успевает промелькнуть бессчетное количество жутких кадров, начиная от ментовки и заканчивая моргом. И все с участием Рудбоя, конечно же. От этих мыслей по спине тянет холодом и ладони в секунду становятся влажными. — Слушайте, сделайте одолжение, заберите, пожалуйста, своего друга. Он вусмерть пьяный, и все требует какого—то Ванечку. А единственный Ванечка в его телефонной книге это вы. Напряжение резко отпускает. Ваня садится на табуретку, потому что ноги внезапно перестают держать. Трет лицо рукой, медлит буквально секунду и предсказуемо сдается. — Диктуйте адрес.

***

Рудбоя он видит сразу. Сидящего в углу за барной стойкой, ссутулившегося над стаканом с чем—то крепким. В темном пиджаке и рубашке, видимо, сразу с работы. От всей этой картины тянет беспросветной тоской и одиночеством, и у Вани на мгновение внутри все сжимается. Он разглядывает растрепанные светлые волосы, глубокие морщины на нахмуренном лбу, стеклянные глаза и татуированные пальцы, бездумно крутящие в ладони картонный бирдекель. Разглядывает и задается вопросом, что случилось, раз всегда собранный, хоть и по—своему ебанутый Евстигнеев, позволил себе вот так в открытую в одиночестве сидеть в баре и методично, безбожно нажираться. Абсолютно безответственно и глупо. В таком состоянии его.... "Может ебнуть даже школьница" — собирается додумать Ванечка, но не успевает. Проходящий мимо Рудбоя такой же пьяный мужик резко толкает того плечом, чуть ли не впечатывая носом в барную стойку. За секунду Евстигнеев изворачивается ужом, и в следующее мгновение в лицо мужику упирается черный ствол Беретты. — Да Господи, блядь, — сквозь зубы стонет Ванечка и спешит вмешаться, пока все не закончилось перестрелкой. Бармен, наконец, заметивший его в дверях и быстро сложивший два и два, перестает тянуться под барную стойку, видимо к тревожной кнопке. Ваня быстро пересекает небольшое расстояние, отделяющее его от Рудбоя, и спокойным голосом зовет: — Ванечка. Рудбой моргает, заторможенно встряхивает головой, и поворачивает корпус, продолжая удерживать мужика на мушке. Ваня делает еще пару шагов, приближаясь практически вплотную. Ему не страшно. Серые глаза пустые, словно тоннели в заброшенных пещерах. Но по мере узнавания в них, наконец, появляются эмоции. И человечность. — Отпусти его, его Бог и так наказал отсутствием мозгов. Ты меня звал, я приехал. Рудбой, подумав, медленно кивает, и убирает пистолет обратно в наплечную кобуру, тут же забывая про пьяного мужика. Поворачивается корпусом к Ване и берет его за руку. Тянет на себя. Чужие ладони сухие и горячие. Большие, грубоватые, и с парочкой треснувших мозолей. Светло позволяет, шагает вперед, оказываясь между обтянутыми брюками коленями, и попадает в чужие объятия. Мозг мгновенно отключается. В чужих руках так ужасно, противоестественно хорошо, что хочется остаться там насовсем. Рудбой просто крепко обнимает, не делает больше ничего, но в этом простом действии столько силы, столько власти и собственничества, что Ваня, устав бороться с собой, плывет. Обнимает в ответ и закрывает глаза. Его сжимают крепче, и по позвоночнику бегут мурашки. По венам горячими искрами рассыпается возбуждение. Ванечка любит ебанутых, его заводит сила и адреналин, а Евстигенеев живое воплощение всей этой адской смеси. От Рудбоя вкусно пахнет, не смотря на перегар, и все внутренности словно пропитываются этим запахом. Каждая ебучая клетка его тела. Его состояние улавливают, потому что руки вдруг сжимаются еще крепче, вырывая из глотки тихий хриплый стон, и Ваня, проклиная себя, дергается, пытаясь высвободиться. Помедлив, его нехотя отпускают. — Поехали, я отвезу тебя домой. Рудбой вздыхает, облизывает его с ног до головы пьяным голодным взглядом, но послушно поднимается на ноги. Бросает на стойку пару купюр и, шатаясь, идет следом к выходу из бара. На улице он озадаченно оглядывается, выискивая взглядом привычное алое пятно, и не найдя, вопросительно смотрит на Ваню. — Расскажу, когда протрезвеешь, — Светло нажимает на ключ, и черная бмв у входа приветственно мигает фарами. — Садись. В машине Рудбой ведет себя на удивление прилично. Не хватает за коленки, не отпускает пошлые шуточки, не провоцирует. Просто мирно сидит, периодически залипая взглядом на Ване, беззастенчиво его разглядывая. От этих взглядов горят щеки, ему не комфортно, хочется спрятаться. Но и чтобы продолжали смотреть, тоже хочется. Что случилось, Рудбой не рассказывает. Только зло и невнятно выплевывает "работа заебала". И молчит всю дорогу до дома. Лифт и двадцать семь этажей выглядят как ебучая ловушка. Но лестница и пьяная туша под сотку весом точно выглядят еще хуже. Поэтому Ваня, мысленно перекрестившись, все—таки заходит в зеркальную кабину. На мгновение он задумывается, а зачем он вообще поперся провожать Ивана до квартиры, если можно было бы просто довезти до дома и уехать, как поступил бы любой нормальный человек. Но мысль пропадает как только двери смыкаются и его с силой впечатывают в стену, прижимая тяжелым телом и затыкают возмущенное мычание поцелуем. Светло размазывает за секунду. Ноги подкашиваются, дрожат, и он вцепляется в широкие плечи как в единственный якорь. Перед глазами все плывет и они закрываются сами по себе. Губу требовательно кусают, зализывают следом. И он сдается, отвечает на поцелуй, толкаясь языком в чужой горячий рот. И громко, бесконтрольно стонет. Запускает пальцы в выбеленные пряди. Прижимается ближе, всем телом. Желание впечататься, влезть под кожу, вскипает внутри. Рудбой его трогает, трогает, трогает безостановочно. Сжимает, гладит, щипает, снова сжимает. Лижет губы, подбородок, щеку. Хочется подставляться, поддаться, принадлежать. Каждое прикосновение обжигает сквозь одежду, словно прикасаются не ладонями, а раскаленным в огне железом. Ваня теряет контроль, дуреет окончательно. Поцелуи становятся все глубже, откровеннее, грязнее. Безумно хочется раздеться, чтобы кожа к коже, чтобы ничего не мешало, чтобы... Звонок лифта выдергивает из алого мутного омута, словно за шиворот. Резко, болезненно, и неприятно. Светло глубоко и медленно дышит, упершись ладонью в чужое плечо и удерживая трясущегося мелкой дрожью Рудбоя на расстоянии. Пытаясь прийти в себя. Почерневшие дикие глаза смотрят с таким откровенным желанием, что на секунду хочется плюнуть на все, и просто пойти с ним. И просто... Но... — Разберись в себе, Вань. — Ваня выдыхает, поднимает глаза и смотрит со всей твердостью, на которую способен. — Я не делюсь с другими. Рудбой смотрит на него долгим внимательным взглядом. Все еще продолжая нависать, очень—очень близко, зачарованно, будто пытаясь заглянуть в душу. И Светло смотрит в ответ, упрямо выпятив подбородок. Я не отступлю. Наконец, Рудбой кивает и выходит из лифта спиной вперед. И продолжает смотреть до тех пор, пока железные двери не закрываются.