UNDEAD

Дорога домой проходит в какой—то прострации, минуя сознание вкупе с потерявшими цвет светофорами. Губы горят, мозг тянет обратно в зеркальный лифт, в чужие наглые руки, прижимающие к стене. В голове, в сердце, в венах, везде Рудбой, в каждом ебучем кубометре воздуха вокруг. Это давит, не дает дышать. Сковывает холодным металлом грудную клетку. Ваня сжимает руль пальцами. Внутри плещется злость, что это не родной Мустанг, ставший уже частичкой его самого, изученный и любимый до последнего сантиметра. Его любовь заперта в подземном гараже, под надежным замком и пуленепробиваемой ролеттой. Его любовь, пьяная в дерьмо, смертоносная и безбожно тупая, спит в своей квартире в доме ебучего бизнес—класса. Он снова проезжает на серый. Дом встречает тишиной и слабым ощущением поддержки. Ваня стягивает с себя вещи одним черным, прокуренным комом, запихивает их в стиралку. Себя запихивает в душ, под горячую воду. Малодушное желание набрать ванну, и в ней утопиться, закрадывается в голову, но нельзя. Слава его оживит и убьет еще раз. Еще хочется вымыть себе душу с мылом, залить все хлоркой, оттереть железной мочалкой от этих чувств, въевшихся, словно многолетняя ржавчина. Когда проще выбросить и купить новое, чем пытаться отмыть то, что есть. Экран компа, словно всевидящее око, выдает новые и новые оповещения. Капая на стол мокрыми волосами, Ваня склоняется, вчитывается в уведомления. Она. Фотка из такси с подписью "на выходные к любимому. люблю его". Сука. Перед глазами на мгновение темнеет от злости. Ненавижуненавижуненавижуненавижуненавижутебяблядьсуканенавижу. Ненависть вскипает черной мутной водой, застревая в глотке, мешая дышать, и неожиданно замерзает. Оседает грязными острыми льдинками в желудке. Ваня смотрит в экран, долго смотрит, не моргая. Договаривается с самим собой. А затем сносит нахуй все, документ на чужом рабочем столе, блокирует доступ, удялает все файлы, связанные с Рудбоем, все удаляет, кроме рабочих. Берет телефон, блокирует "Е.И.И." во всех мессенджерах. Везде. Рука тянется к цепочке на шее, чтобы содрать и ее, но замирает. В глазах собираются слезы злости. На него, на ебанутую бабу. На самого себя. Рука снова тянется, чтобы дернуть. Снять. Убрать. Выкинуть. И замирает. Тянется. И он, наконец, сдается. Ебанная тряпка. Ваня идет на кухню. Достает из холодильника бутылку джина. Бросает в стакан пару кубиков льда. Наливает. Выпивает. Наливает. Выпивает. Наливает. Выпивает. Он повторяет это до тех пор, пока не отключается, уснув за кухонным столом.

***

Дорога в лес занимает пару часов. В пакете с собой — сэндвичи из кофейни в соседнем доме и большой, древний термос, разрисованный цветами по эмалированной поверхности. В таких почему—то тепло сохраняется дольше всего. На экране выключены уведомления, но Ваня знает, что под приложением навигатора мелькают цифрами сообщения от банка. При всей своей поразительной наивности, упрямства Рудбою не занимать, это Светло понял уже давно. Особенно, когда он чего—то очень сильно хочет. Как говорится, ты его в дверь, а он в окно. Ты его блокируешь везде, а он, словно в тупых видосиках, шлет тебе сообщения через банковские переводы. Ничего, пусть помучается немного. И так все нервы ему вытрепал, собака. Ужасно хочется проверить свою догадку и чекнуть чужие соц.сети, но Ваня держится. Мужественно держится целых полчаса, но все—таки сдается, и, найдя подходящее место с красивым видом, паркует машину. Залезает в телефон, и еле подавляет в себе желание издать ебанутый, но, наконец, победный воинственный клич. Фоток больше нет. Ни одной. Как и подписок. Ничего нет. Он на самом деле победил. Свежий воздух помогает не сойти с ума от эмоционального перегруза. Ваня залезает с ногами на капот, подсунув себе под задницу теплый плед. Наливает себе кофе, достает из пакета сэндвичи, и ему падает на колени запакованное в прозрачную упаковку печенье с предсказаниями. Светло вспоминает, что периодически Лейла кладет такие в пакеты гостям, когда сама считает нужным. Ему досталось уже две печеньки. Глупо, но внутри разливается волнение, когда он разламывает печенье и достает оттуда бумажку. Доверьтесь миру, он на вашей стороне. Что ж, печеньки ему еще ни разу не напиздели, это факт. Ваня улыбается и убирает бумажку под чехол телефона. Лениво пролистывает сообщения от банка, где с разной степенью психоза Рудбой настаивает на встрече и разговоре. На сопровождающие цифры он даже не смотрит, за деньги его не купить, он сам кого угодно купит, и Иван это прекрасно знает. Захочет поговорить — найдет способ. Мужик он или кто. Ваня сидит так до самого заката. Пьет кофе, уминает сэндвичи, слушает тихо музыку, включенную в машине. Глазеет по сторонам, внутри немного умирая от окружающей его красоты. Если бы в лесу можно было выстроить такую систему безопасности, как у него в районе, он бы съебался жить на природу, не раздумывая. Построил бы себе дом, гараж на две машины, баню, собаку бы завел. А может, две. Но учитывая его работу и сложившиеся обстоятельства, о таком можно было и не мечтать. Ближайшие лет десять точно. Дорога обратно домой занимает почему—то меньше времени. Уже совсем темнеет, когда он паркует бэху на подземке, здоровается с ночной сменой караула, которые ему сообщают, что у него "гости". Какие именно гости, вопросов не возникает. Слава и Замай всегда спрашивают заранее, можно ли приехать. Тяжело вздохнув, Ваня заходит в крошечный лифт. В ушах гулко отдается пульс, перекрывая все посторонние звуки. А он мужик или кто? Светло выдыхает, очень медленно, изо всех сил стараясь замедлить сердцебиение и унять нездоровое волнение. Гул в ушах постепенно стихает, и на свой этаж он шагает уже в более менее адекватном состоянии. Растяжки целы, и где—то внутри Ваня ставит очередную галочку в списке причин охуенности Ивана Игоревича Евстигнеева. Коридор погружен в привычную полутьму и сейчас кажется стоп—кадром из фильма. Рудбой сидит рядом с его дверью прямо на полу, по—турецки, привалившись спиной к стене и курит. Кольца дыма замирают на какое—то мгновение в воздухе и медленно тают. Чувства накатывают как волны в шторм, грозя вот—вот затопить его с головой. Пока он не натыкается взглядом на бурое пятно, расползшееся по чужой темной толстовке, и поэтому не сразу замеченное. — Это что, блядь? — Эмоции резко стихают все, кроме одной. Холодного раздражения. Он тянет руку Рудбою и одним рывком ставит его на ноги. Тот морщится от боли, но тут же натягивает обратно маску "у меня все нормально". — Да так, царапина. — Лучше молчи, — зло шипит Ваня, открывает дверь ключом и впихивает Ивана в квартиру. — Раздевайся. — Трусы тоже снимать? — он слышит вкрадчивый голос и не верит своим ушам. — А вы точно доктор? От абсурдности ситуации, эмоционального перегруза и тупой шутки его накрывает истерическим гоготом и приходится упереться рукой в стену, чтобы не сползти на пол. Господи боже. Отдышавшись, Ваня трет лицо руками. Смотрит на Рудбоя, оставшегося в одних темных спортивных штанах. Резко перестает быть смешно. — Трусы можешь оставить. И штаны тоже, если под ними нет ран. Рудбой весь в татуировках. Руки, грудь, живот, спина. Без одежды, так близко, он кажется еще больше, шире, сильнее. Ваня обходит его по кругу, разглядывая. Рудбой выглядит как машина для убийств, со всеми этими мыщцами, кубиками, взглядом исподлобья, аурой хищника. Это мутит разум, манит, словно мотылька на огонь. Только огонь нужно сначала подлатать. Светло тащит из спальни свою аптечку и сажает Рудбоя на диван в гостиной. Промывает рану под ребрами. Обливает спиртом перчатки. — Какого хуя ты поперся ко мне через весь город с кровотечением? Не мог у себя там заштопаться? Или в травму заехать ближайшую? Рудбой моргает и молча смотрит своими серыми глазами. Чтобы ты меня пожалел и простил. Не дергается, когда Ваня начинает его шить на живую, без обезбола. Не дергается, когда мажет мазью и накладывает повязку. Когда обрабатывает оставшиеся ссадины и огромную гематому на другом боку. Когда Светло раздраженно ворча, заклеивает, стянув кожу, рассеченную бровь и мажет разбитую губу, Иван улыбается и тут же морщится. — Что ты за горе луковое? — Ваня оглядывает его еще раз, чтобы убедиться, что все раны обработаны. — А ты поцелуй, и все пройдет. Ванечка поднимает тяжелый взгляд. — А хуй тебе не пососать, Иван Игоревич? Рудбой тушуется. Мнется, но решается, смотрит в ответ уверенно. — Я разобрался в себе. — Здорово, и что, мне теперь, прыгнуть к тебе в объятия? Какой же он простой, блядь. Будто раз, и все, забыли пару лет, как будто их и не было. Разобрался он в себе, нахуй. Поглядите на него. — Вань, — Рудбой ловит его, вставшего, за руку, не дает отойти. — Я знаю, что вел себя как полный придурок. Мне иногда трудно со своей башкой бедовой. Но я все решил. Железно. Еще вчера, в баре решил. Теплая чужая ладонь лишает самообладания. Разрисованные пальцы легко скользят по коже, вызывая мурашки и ебучий комок в горле. — И что ты решил? — Ваня отрешенно смотрит на Рудбоя, сверху вниз. Только не проваливаться в эмоции. Не проваливаться. — Я хочу быть с тобой. Ваня молчит. Он так долго хотел услышать это, что сейчас просто впадает в ступор. И молчит. Пытается переварить и зависает. — Ваня, — Рудбой легко дергает его за руку. В серых глазах отголоски... Страха? Неуверенности? Чего? — Что? — отзывается Светло ровным голосом. — Посмотри на меня. Ванечка нехотя возвращает взгляд на чужое лицо. Заклеенная бровь, прямой ровный нос с проколотым крылом, разбитая губа. Серые глаза с расширенными зрачками, вынимающие душу из него каждый ебанный раз. Мягкая отросшая щетина. Лицо, выбитое у него под веками. Лицо, которое он видит каждый раз, закрывая глаза. — Я пиздец как хочу быть с тобой, — повторяет Рудбой, тревожно вглядываясь в его глаза, и крепче сжимает своей лапищей холодную ладонь. — Я просто тупой. Напряжение отпускает. Резко, словно лопается перекачанный воздушный шарик. Ваня выдыхает и слабо улыбается. — Моих мозгов хватит на двоих, не переживай. Спустя мгновение его сгребают в крепкие объятия. По венам растекается тепло и спокойствие. Становится хорошо—хорошо. Ванечка утыкается носом в нарисованные наручники и закрывает глаза. Клонит в сон отходами от стресса, но нужно приготовить поесть и обсудить сложившуюся ситуацию. Ведь Иван явно не на банановой кожуре поскользнулся. Заодно и про Тойоту рассказать. Ваня целует чужой подбородок и выворачивается из сильных рук, тянущих к себе обратно. — Ужин, работа и сон. Остынь, Ромео, постельный режим тебе положен не тот, который ты себе представил. Рудбой с сожалением выпускает его, и, почесав затылок, осматривается. — Я готовить не умею, если что. Я однажды варил гречку и отравился, — неуверенно говорит он, и Ваня с трудом давит в себе желание заржать, но все—таки широко улыбается. — Что смешного? — Сколько было нападавших? — Он красноречиво обводит рукой разукрашенный синяками, ссадинами и широким порезом торс. — Ну человек восемь, где—то. — Сколько остались в сознании? — Нисколько. Я вылез в окно, а последний полез за мной и сорвался вниз. — Ты вылез в окно? С двадцать седьмого этажа? — елейным голосом уточняет Ванечка. — Там веревка у меня висела специальная, ты же не думаешь, что я не оставил себе ни одного пути отхода? Ваня на секунду прикрывает глаза, будто сомневаясь в собственной адекватности. — Ты вылез в окно с двадцать седьмого этажа, воспользовавшись своей специальной веревкой, уложил семь мужиков, с глубоким ножевым и кучей синяков приехал на другой конец города, сидел у меня тут хуй знает сколько времени под дверью... Так? — Ну? — И ты... отравился гречкой? — Это другое! Светло некоторое время неверяще смотрит на Рудбоя. Тот, кажется, выглядит слегка обиженным. — Ладно, готовить все равно буду я. Овощи поможешь почистить? — Конечно, — Рудбой снова оживляется и вдруг тянет руку вперед. — Дай свой телефон на секундочку. Помедлив, Ваня протягивает ему телефон. — Какой пароль? Не краснеть. Сука. Не краснеть. НЕ. КРАСНЕТЬ. Проклиная себя и свою сентиментальность, и изо всех сил надеясь, что Евстигнеев не сложит два и два, Ванечка диктует по одной цифре "100989". Потом приходит в себя, подходит и заглядывает в экран. И смотрит как Иван самым наглым образом вытаскивает самого себя из всех черных списков во всех мессенджерах. А потом берет и переименовывает "Е.И.И." в "Ваню". И, подумав, добавляет к нему сердечко. И, как ни в чем не бывало, возвращает телефон. "Блядь, наглость точно — второе счастье", — думает Ванечка и идет на кухню. Выдает Рудбою морковь, лук и пакет с картошкой, и табуретку. Тот послушно садится и принимается за дело. Ваня включает тихую музыку в колонке, подсветку под гарнитуром, гасит основной свет в других комнатах. Засматривается на широченную разрисованную спину Евстигнеева, пока идет обратно к раковине. Промывает куриные бедра, натирает морковь, бросает жариться в мультиварку. Следом режет лук, режет мясо, кидает все следом. Засыпает специи. Попутно слушает, наконец—то, подробный рассказ Рудбоя про завалившуюся к нему под вечер группу захвата. Пытается все это представить и не может. Он поэтому и переехал сюда, чтобы таких ситуаций никогда не могло произойти. Тут головы снесут любому, кто заявится без приглашения. Ваня режет картошку, закидывает к курице и заливает все водой. Бросает перец горошек, лавровый лист, ставит режим "тушение". Убирает все, моет посуду, вытирает рабочую поверхность и садится на табуретку рядом с Иваном. Тот наблюдает за ним, залипнув, и Светло вопросительно вскидывает бровь. — У тебя так здорово получается все это создавать из нихуя. — Что создавать? — не понимает Ванечка. — Все. Уют. Тепло. Еду. Вот это все. Атмосферу. Ваня только неуверенно пожимает плечами. Но чужие слова греют душу. И он не отодвигается, когда Рудбой накрывает его коленку своей ладонью. Рассказывает про Тойоту и водителя, все то, что рассказал Славе и Андрею. Иван так же мрачнеет, как и Слава, связывая все ниточки воедино. На фразе про встречу с Федоровым согласно кивает, видимо, "Слово" с ним уже связались. Пока они разговаривают, пищит мультиварка. Ванечка накладывает полную тарелку Ивану, себе, достает приборы и ставит чайник на плиту. Делает все это на автомате, не задумываясь. Садится, двигается ближе к Рудбою, тот снова кладет ладонь на его колено, и Ваня спотыкается о мысль, что ему нужно будет где—то остаться. За квартирой в ебучем бизнес—классе, наверняка, следят, с Мироном отношения вряд ли располагают к совместному проживанию, баба была послана... А он... А у них... Теперь что, отношения?.. — А ты вещи хоть какие—то взял с собой? — спрашивает Ваня. — Все шамое нужное у меня вшегда валяетша в ташке, — невнятно заверяет Иван, склонившись над тарелкой. — Бля, вкушно пиздеш... Ну в тачке, так в тачке. Это Ванечка прекрасно понимал, в целом, он тоже мог уехать на своем Мустанге куда—нибудь в один конец. Дома из самых важных вещей остался бы разве что комп. Но всегда был ноутбук на замену. — Ну тащи свои вещи сюда, значит. Что проебано, придется докупить. Рудбой замирает с ложкой в руке. — Я могу остаться? — Нет, ну если хочешь, давай мы пойдем на свидание в ресторан, куда ты телок там своих таскал. Я буду жрать каких—нибудь ебанных устриц с оттопыренным мизинцем и хлебать вино за десятку за бокал. Поговорим о какой—нибудь неинтересной хуйне. Потом поцелую тебя и попрошу вызывать мне такси. — Нет—нет, — Рудбой подскакивает с табуретки, и быстрым шагом идет к двери. Спохватывается. Возвращается, целует Ванечку в щеку, берет ключи с тумбочки в прихожей и скрывается за дверью. Ванечка только закатывает глаза, качает головой и снимает закипевший чайник с плиты. Загоняет вернувшегося Рудбоя со спортивной сумкой в руках, в душ. Потом они пьют чай. Ваня меняет ему повязку. Снова обрабатывает все ссадины. Хочет лечь на другой конец кровати, чтобы не ткнуть случайно рукой в болевшее, наверное, все. Но Иван со словами "вот уж, нихуя" притягивает его к себе, обнимает и отключается. Светло лежит еще какое—то время, разглядывая чужое лицо, и четко понимает одну вещь. Судя по всему, Иван Игоревич пропишется тут надолго, если не навсегда.