Грязные намерения

Эмилия. — Что у нас с подготовкой к выставке? — поднимая голову от бумаг, замечаю, как в кабинет входит Роман, сжимая в руке букет синих ирисов. И... впервые за время наших отношений, я не чувствую радости от того, что вижу его. Ну вот же он — молодой, красивый, состоятельный. Мечта любой женщины! Да кто угодно слюнки бы пустил, если бы такой пригласил на свидание. Но, почему-то, после вчерашней встречи с Виктором — все мои чувства, словно замерли. И я не чувствую ни радости от появления Романа, ни страха от возвращения Виктора, ни радостного предчувствия выставки, которая начнется через неделю. Я не чувствую ничего. Словно тот избыток боли, который я скрывала внутри, резко вырвался на волю, уничтожив последние крохи чувств, которым удалось спастись после первого столкновения с реальностью. — Проверяю паспорта картин, завтра будет готова схема размещения, чтобы он одобрил. Кейтеринг и бар — встреча в среду. — Да брось ты, меня совсем не волнует, что там и как, — положив цветы на стол передо мной, он обходит его, останавливаясь рядом, и склоняется к моему лицу, тихо произнося: — Я знаю, что ты сделаешь все наилучшим образом. Я просто хотел увидеть тебя, — я должна повернуться к нему и сказать, что тоже этого хотела. Но не могу. Сейчас я не хочу ни с кем видеться и общаться. Я вообще ничего не хочу. И от этого чувствую себя ужасно, ведь Роман не виноват в том, что я не могу совладать с собственными эмоциями и преодолеть шок от возвращения Виктора. — Эмми, все хорошо? — Голова страшно болит. Может выйдем кофе выпить? Думаю, от кофе и свежего воздуха должно полегчать, — бессовестно вру, блокируя компьютер и переводя на него взгляд. Я надеюсь, что моя улыбка выглядит правдоподобно, иначе мне придется долго объяснять причины своего состояния. И... причины нет. Точнее есть. Но я ее не озвучу. — Я хотел пригласить тебя на ужин. Родители хотят с тобой увидеться, — произносит, как только мы выходим из галереи, добивая остатки моего самоконтроля окончательно. Родители. Его прекрасные, образцовые родители. Владельцы частной, страшно дорогой школы и частного садика. Филантропы и спонсоры детских лагерей нашей области. Они ненавидят меня точно так же, как я ненавижу эти обязательные встречи. Но они его родители. И я не могу отказаться. — Я хотела вечером поработать, ведь картин много, а времени почти не осталось, — перевожу на него взгляд, надеясь, что Роман поймет, но тот лишь громко выдыхает, поджимая губы, и я понимаю, что сейчас начнется что-то неприятное. Но он молчит, открывая двери и пропуская внутрь кафетерия, так же спокойно помогает снять пальто и отодвигает для меня стул. И лишь когда мы делаем заказ и остаемся наедине в уютном уголке у окна, капризно, словно дитя, произносит: — Эмилия, это очень важно. Неужели ты сама не понимаешь? Мама и папа очень хорошо тебя приняли, хоть ты сама знаешь, что сначала они думали, что ты со мной только ради работы, — сдерживаюсь, чтобы не сказать, что работала в этой галерее, еще до того, как он ее выкупил! Но молчу. Молчу, потому что знаю, что их подозрения вполне оправданы. Немало историй "служебных романов" начинались именно с таких намерений. — Это неуважение к ним. Они спонсировали ее, когда она была на грани банкротства. Именно они помогали первые месяцы держать бизнес на плаву. И это именно они искали первых художников. — При чем тут это, Ром? Это работа, а я о нас с тобой думаю. Тебя послушать, то все сводится только к галерее. Но ведь я тоже работаю и хочу, чтобы все было хорошо. Просто... навалилось немного. Мама с папой и так меня почти не видят, я думала взять работу домой и провести вечер с семьей, — отвожу взгляд, чтобы перевести дух, ведь ничего такого я не собиралась. Хотела как можно дольше посидеть за работой и безразлично где. Просто забыть обо всем. И унять собственные безумные мысли, ведь после того, как вчера мы вошли в квартиру Пчелкиных, когда те предложили продолжить празднование у них... весь мой мир перевернулся. В коридоре мы все увидели сначала чемодан... а потом и его владельца, который вышел на шум. Прошло девять лет с тех пор, как Виктор исчез. Девять болезненных и полных страданий лет. И теперь... с его появлением. Я просто шокирована. Мне нужно время, чтобы убедить себя, что все в порядке. — Ты живешь с ними, что значит "не видят"? — Не цепляйся к словам. — А что тогда они скажут, когда мы поженимся? — он замолкает, когда официантка ставит перед нами два кофе и пирожное. Но я чувствую, как паника подбирается к моему сердцу, обвивая его холодом. Мы вместе полгода. И это... слишком рано. Слишком рано даже думать о женитьбе. Я же совсем его не знаю! — Думаю, пока об этом рано думать, — пытаясь как-то перевести тему, тянусь к пирожному, произнося: — С оценкой одной картины возникли проблемы, если не успеют сделать — уберем ее? — Эмми, может тебе уже достаточно? — я чувствую, как слезы обиды подступают к глазам, а в горле застревает второй кусочек бисквита, пропитанного сиропом. Он снова это сделал. Снова сказал, что мне достаточно. Хотя обещал не делать этого. И окончательно меня добивает то, что отвернувшись, чтобы успокоиться... я вижу Виктора, который сидит за соседним столиком. И точно слышал эту постыдную ремарку. Виктор. Дверь моей комнаты открывается, когда часы давно перевалили за полночь. Я знаю, что это Кира, ведь мама напилась успокоительного и легла спать, а папа это самое успокоительное ей и принес, закрыв дверь перед моим носом и приказав идти в свою комнату и подумать о своем поведении. Смешно, ведь я одинакового роста с ним и его попытки наказать меня, как в детстве, когда отправлял в комнату без игрушек, уже не действуют. Антон у себя. Так что, остается только Кира. Она заглядывает в комнату, хитрым взглядом пробегаясь по всему, словно проверяет, все ли мои вещи на месте, и заметив, что я не сплю, заходит внутрь, неся с собой два куска торта на тарелке. — Позвонить и предупредить не мог? — ее упрек понятен. Она единственная, с кем из семьи я общался все эти годы. Хоть и против своей воли. Но разве этот маленький чертенок слушает какие-то отговорки? Она звонила и выла в трубку, как кит, которого выбросило на берег, как только я пытался сказать, что ей не стоит со мной связываться. И она единственная, кто знал, где я. — Хотел сюрприз сделать, — вздыхаю, понимая, что хреновый вышел сюрприз, если не сказать хуже. Но малая вылезает на кровать рядом со мной, поджимая под себя ноги, и ставит между нами тарелку, отковыривая большой кусок своего торта. — Это не твое, не пытайся больше. Вырос как, и где только твои противные подростковые усики делись? — я ее игнорирую, желая собрать мысли воедино и разобраться со своими эмоциями, но все равно не могу сдержать улыбки на ее слова. Ведь мы виделись. Регулярно виделись, потому что я приезжал к ней. Сначала в школу, а последние два года в универ. — Мы виделись в последний раз полгода назад, тогда уже не было усиков. — Цыц! Это же секрет, забыл, что ли? — смеясь, она обнимает меня, укладывая голову на плечо, и весело произносит: — Все будет хорошо. Ты, конечно, дурак, но ведь мой дурак. Как-нибудь разберемся. Мама к утру успокоится, папа перебесится, Антоха сейчас со своими муренами проведет консилиум — и к утру семейка снова заживет своей обычной жизнью. А вот про Эмилию забудь. Или... — я знаю это ее "или". С такого "или" она всегда начинала разговоры, которые заставляли меня возвращаться в этот город. Пусть и тайком. Пусть лишь на несколько часов, чтобы она пересказала мне все, что произошло дома, пока после школы я ее забирал гулять или в кино. Родители думали, что у Киры дополнительные, поэтому не задавали лишних вопросов. — Говори давай. — А что мне за это будет? — улыбаясь на все тридцать два, она поднимает взгляд, сияя, как елка, и ожидает ответа. Но я не знаю, что предложить. В этот раз — не знаю. — Сколько? — За кого ты меня принимаешь?! Я у папы могу деньги взять. От тебя мне нужно кое-что другое. — Спрятать труп жертвы, которая не пережила знакомства с тобой? — Я не такая уж и невыносимая! — надувшись, сестра отодвигается, складывая руки на груди, и сердито косится на меня исподлобья, сливаясь по цвету со своей бордовой пижамой. И лишь спустя долгие мгновения нашей битвы взглядами, бормочет: — Хочу переехать от родителей. Помоги, а? — И не проси! Рано тебе еще самой жить. — Кто бы говорил, — надувшись, она слезает с кровати, и забрав торт, показывает мне язык, направляясь к дверям. И лишь за мгновение до выхода, бросает: — У нее действительно есть парень. И тебе будет тяжело, поэтому умоляю, раз в жизни — не будь козлом.

***

Выторговав у Киры адрес работы Эмилии и пообещав ей дать свою машину на целую неделю... я не знаю, что мне делать. Вчера, когда увидел ее — все было понятным. Как только наши взгляды встретились. Как только из ее рук выпала сумочка, стоило мне выйти в коридор. Она стояла и не шевелилась, казалось, даже не дышала. И после короткого разговора с родителями, я первым делом поймал ее и затащил в родительский кабинет. Мне нужно было столько всего сказать, извиниться. Объяснить! Но вместо этого... я все испортил. Поэтому сегодня должен исправить это. И к черту то, что у нее есть парень. Она не обязана хранить мне верность после всего. Я лишь... хочу объяснить. Узнать о ней что-то. Быть уверенным, что ее жизнь сложилась хорошо. Именно с этими мыслями я останавливаюсь напротив галереи, где, по словам сестры, работает Эмми. И вижу подтверждение всему. Она. Одетая в длинное белое пальто, с собранными волосами и какой-то измученной улыбкой, переходит дорогу, держа за руку... какого-то придурка. Нет, это точно не из-за моей предвзятости. Просто... не пара такой как он, Эмилии. "А кто пара? Ты?" — кричит голос разума. И я с ним соглашаюсь. И я не пара. Ей бы нормального. Но есть одна проблема, которая заключается в том, что все эти девять лет я напрасно пытался выбросить ее из собственного сердца и мыслей, полагая, что поступаю правильно. Ей не нужен такой, как я. С этими вечными страхами, сомнениями, чувством вины, без понимания того, кто я и почему все именно так! Я стремился к ответам. И сделал свой выбор. Но вместо того, чтобы развернуться и уйти прочь, я направляюсь следом за парой, заходя в кафетерий, и пока она делает заказ, сажусь за соседний столик. Чтобы слышать их разговор. Как какой-то извращенец, ей-богу! Но я хочу убедиться, что мое первое впечатление обманчиво. Убедиться, что он хороший парень. И уйти. Но с каждым словом этого "Ромы" я чувствую, как старательно скрытая ярость, поднимается изнутри меня, ища выхода. Я хочу встать и, схватив его за шкирку, как паршивого котенка, отнести к ближайшей луже и утопить там. Но хуже всего не это. Хуже всего то, что он говорит напоследок. И когда Эмми отворачивается от него, а наши взгляды встречаются — я вижу в ее глазах слезы. И понимаю, что она не счастлива с ним. И он точно не сделает ее такой. Или же просто нахожу подтверждение собственных желаний, ради которого и пошел сюда. Но как только пара собирается и выходит, расплатившись, я понимаю, что она не будет с ним.